Рай должен располагаться на возвышении, с занавесом и развешанными вокруг шелковыми тканями… Затем должен явиться Творец, облаченный в далматику, а перед ним станут Адам и Ева. Адаму следует надеть красную тунику, а Еве белое платье с белым плащом из шелка; и они оба должны предстать перед его Фигурой… Адам должен быть хорошо подготовлен, чтобы говорить сдержанно и сопровождать подобающими жестами суть своих слов. Им не следует также добавлять ни слога или сокращать какой-либо стих, но твердо излагать и повторять то, что им предписано, в надлежащем порядке.

Наряду с «книжным возрождением» горожанам XIII века посчастливилось застать и возрождение театра. Традиции греческого и римского театра были утрачены в «темные века», но теперь вместо них развивалась совершенно новая драматургия — как ни удивительно, происходило это в стенах церкви. Многие из тридцати с лишним христианских праздников сохранили оттенок язычества: святочные балаганы, шутливые проделки и гирлянды на Майский праздник, школьные игрища в масленичный вторник, — церковь долго терпела множество непочтительных обычаев. На День святых невинных младенцев вифлеемских певчие занимали место епископа, декана и других представителей администрации церкви, проводили службу и возглавляли праздничное шествие. В День обрезания Господня происходили совсем уж невероятные события, когда малые чины духовенства приводили в церковь осла, пили вино и жевали сосиски прямо у алтаря, не забывая при этом надеть свою одежду шиворот-навыворот и держать книги вверх ногами, а также периодически хихикать во время службы. Помимо этого они танцевали и пели на улицах, нередко выбирая песни, шокирующие почтенных прихожан.

Стремление найти способ праздновать в ином ключе и привело к возрождению театра. Истоком этого процесса стало «тропирование» — украшение отдельных частей службы дополнительными текстами и мелодиями, особенно это касалось пасхальной и рождественской служб. В IX веке троп был добавлен в начало пасхальной службы в форме диалога между тремя женами-мироносицами и ангелом у гроба; его пели, перекликаясь между собой, две половины хора — или солист со всем хором. Вскоре этот троп, начинающийся словами «Quern quaeritis in sepulchral» («Что ищете во гробе?»), был перенесен в конец пасхальной Утрени и дополнен драматическим действием, подразумевающим костюмы и реквизит. Далее была встроена еще более древняя церемония: обернутый тканью крест клали в небольшую каменную гробницу, устроенную возле алтаря, иногда над могилой какого-нибудь богатого горожанина или дворянина, предусмотревшего это в своем завещании. Рядом устанавливали лампаду и бдели до пасхальной Утрени, когда крест с молитвой извлекали и клали на алтарь, символизируя Воскресение. Троп «Что ищете во гробе?» исполнялся в конце церемонии в качестве ее кульминации. Со временем добавились и новые сцены с апостолами Петром и Иоанном, а также Марией Магдалиной.

Обретя более законченный вид, в XIII веке эта пьеса ставилась в конце пасхальной Утрени. Священник в роли ангела, облаченный в белые одежды и с пальмовой ветвью в руке, тихо приближался к гробнице. Затем жены-мироносицы, три Марии, тоже в исполнении священников, две в белом и одна — Мария Магдалина — в красном, с покрытыми головами, неся кадильницы с ладаном, печально и нерешительно подходили к гробнице, как будто высматривая что-то. Тут начинался диалог на латыни:

Ангел (нежно). Что ищете во гробе, о христо-ревнители?

Три Марии (в унисон). Иисуса Назарянина распятого.

Ангел. Несть здесь, но восстал, как сказал вам. Пойдите, возвестите, что воскрес Он из мертвых.

Три Марии (обращаясь к хору). Аллилуйя, Господь воскрес, днесь воскрес!

Ангел (призывая их обратно). Придите, посмотрите место! (Возгласив, он восставал, поднимал покров и показывал им место, откуда Крест удален, и остались же одни пелены, каковыми повит был Крест.)

После этого выходили апостолы Петр и Иоанн — Петр в красном, с ключами в руках, а Иоанн в белом, с пальмовой ветвью. Согласно Евангелию, Иоанн первым подходил к гробнице, но пропускал вперед Петра. Тот поднимал гробовую пелену, в которую был завернут крест во время ночной службы, и между апостолами и тремя Мариями происходила беседа, которая завершалась антифоном «Господь воскрес из гроба» и возложением пелены на алтарь.

Две Марии уходили, оставляя Магдалину в гробнице. Ей являлся Христос. Сначала она принимала его за садовника и приближалась к нему в слезах, но он останавливал ее словами: «Не прикасайся ко Мне!» С возгласом узнавания она падала ниц у его ног — поистине театральная сцена.

Представление завершалось триумфальным гимном «Те Deum Laudamus» («Тебя, Бога, хвалим»), по окончании которого звонили все колокола.

Рождественская постановка разворачивалась в схожем ключе, начинаясь еще с одного тропа «Quern quaeritis inpraesepe?» («Что ищете в яслях?»). Сначала его пели лишь две части хора, но со временем драматургия стала усложняться, и появилась сцена посещения волхвов, а в конце и встреча с Иродом — первая индивидуализированная роль в средневековой драме. Роль Ирода была поистине звездной, его жестокий характер требовал немалого актерского потенциала. Завершали цикл эпизоды Избиение младенцев и Плач Рахили.

Другой постановкой, которую иногда ставили на Рождество, было «Действо о пророках». Она происходила не из песнопения, как пасхальная и рождественская, но из проповеди, приписываемой святому Августину, часть которой нередко использовали на рождественских службах. В этой проповеди Августин призывает евреев засвидетельствовать божественную сущность Христа через уста их собственных пророков. Он обращается к Исаии, Иеремии, Даниилу, Моисею, Давиду, Аввакуму, Симеону, Захарии, Елизавете и Иоанну Крестителю, предоставляя слово каждому попеременно. Проповедь переросла в драматический диалог между священником и пророками, к которому добавилась также миниатюрная драма о Валааме и ослице. Валаам порицает ослицу: «Что стоишь как вкопана, скотина неразумная? Сокрушу пятой тебе потроха и ребра все». На что ослица, роль которой исполнял певчий в ослиной шкуре, ему отвечала: «Вижу ангела с мечом, преграждающего путь мне». Иногда эту пьесу о пророках ставили в конце основной рождественской постановки. Одна версия даже подразумевала появление «на сцене» самого святого Августина, а также мальчика-епископа, дьявола и комического синагогального ковчега, высмеивающего иудейскую веру.

Все эти небольшие пьесы, выросшие из литургии и исполнявшиеся в рамках службы, сочинялись исключительно на латыни и потому воспринимались большинством прихожан исключительно как живая картина. Однако на протяжении XII века в некоторых пьесах стали появляться пассажи и на французском языке, как, например, в «Воскрешении Лазаря», сочиненном учеником Абеляра по имени Иларий, и пьесе «Действо о Данииле» в версии из города Бове — одном из шедевров средневековой драмы. Популярность этого новшества, несомненно, привела в конце века к созданию первой пьесы (по крайней мере, первой из сохранившихся) на французском языке, «Действа об Адаме». Буквально повсеместно исполнявшаяся на Пасху на протяжении всего XIII века пьеса сохранила латынь только в сценических указаниях и нескольких вставках. Словно бы символизируя освобождение от связи с литургией, пьеса исполнялась на открытом воздухе, вне церковных стен. Сценой служил помост, возводившийся прямо на паперти, что позволяло самому зданию церкви символизировать жилище Бога. Стихи уже не пропевались, как раньше, а декламировались. Первая сцена происходила в раю, наполненном цветами, зеленью и деревьями, увешанными спелыми плодами. Сначала являлась фигура, символизирующая Бога, затем перед ним представали Адам и Ева. Адам был одет в красную тунику, а Ева в белое платье, с белым плащом. Они вставали прямо перед Богом: Адам спокойно, Ева слегка застенчиво.

Затем следовал текст на латыни: «В начале сотворил Бог небо и землю… (…) И сотворил Бог человека по образу Своему…» Здесь запевал хор, также на латыни: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою».

После этого вступления начинался диалог по-французски. Господь наставлял Адама и Еву, повествуя об их обязательствах, и отводил в рай, где указывал им запретный плод, после чего удалялся в церковь, оставляя Адама и Еву в блаженстве гулять по раю. Тут из-за сцены выскакивали черти, гротескно жестикулируя и подбегая к «границе рая», они лукаво указывали Еве на запретный плод. За ними выходил сам Сатана, он обращался к Адаму, искушая его нарушить запрет, но Адам не поддавался. С поникшим видом дьявол удалялся в ад, где держал совет с другими бесами. После чего он прогуливался среди зрителей — что вызывало в публике бурную реакцию — и возвращался в рай, на сей раз обращаясь уже к Еве. Улыбающийся и льстивый, он говорил ей, что она умнее Адама. Ева отвечала, что Адам упрям. «Пусть непреклонней ада он, но станет мягким», — обещал ей дьявол. Он славил ее красоту, говорил, что она нежна и свежа, как роза, бела, как кристалл, — Адам же слишком тверд, но все же она мудрее и смелее его.

Ева противостояла дьяволу. Искуситель удалялся. Адам, который все это время недоверчиво за ними наблюдал, укорял Еву. В этот момент по стволу запретного дерева поднимался змей. Ева наклонялась ухом к его пасти, затем срывала плод и отдавала его Адаму. Тот съедал его, осознавал свой грех и падал на колени. Укрывшись за занавесом, он снимал свою красную тунику и надевал одеяние из фиговых листьев. После чего, поднявшись в полный рост, начинал свой плач. Возвращался Бог, Адам и Ева прятались в углу; Бог подзывал их к себе, они шли, но при этом корчились, объятые мучительным стыдом и обуреваемые рыданиями. Прародители признавали свой грех, Адам винил в своей ошибке Еву, Ева указывала на змея. Бог обрушивал на людей и на змея проклятия и изгонял из рая; ангел, облаченный в белые одежды и с сияющим мечом в руке, запирал за ними врата. После чего Бог снова возвращался в церковь.

Адам брал в руки заступ, а Ева мотыгу, и они начинали возделывать землю и сеять в нее пшеницу. После трудов они садились отдохнуть, глядя в сторону рая и проливая слезы. В это время к их полю пробирался дьявол и сажал там терновник и чертополох и тут же исчезал. Когда Адам и Ева замечали сорные травы, то, охваченные печалью, бросались на землю, били себя в грудь, и снова Адам бранил Еву. Здесь опять появлялся дьявол в сопровождении трех-четырех своих бесов, несущих железные цепи и кандалы, которые они надевали на шею Адаму и Еве. Несчастную пару тащили в ад (расположенный под помостом), откуда им навстречу выходили другие бесы, празднующие их погибель. Шел дым, бесы с ликованием скакали по сцене, грохоча чайниками и котелками.

Эту часть спектакля аудитория любила больше всего. За ней следовало еще два коротких акта: сначала история Каина и Авеля, которых в конце тоже утаскивали в ад, и первому доставалась куда больше тумаков от демонов, чем второму. Заканчивалось представление короткой версией «Пророков».

Трувер из Арраса Жан Бод ель пошел еще дальше по пути освобождения драматического действа от связи с церковной литургией. Его пьеса «Игра о святом Николае», написанная в начале XIII века, основана на одной из легенд о святом, в которой ему поручают сокровище некого богача (в варианте Боделя это языческий король, который неистовостью своих речей и жестов походит на Ирода), и, когда его крадут воры, святой все возвращает. Это незамысловатая история превратилась в полноценную пьесу с красочными и характерными персонажами. Ворам были даны говорящие имена — Клике («Дёрг»), Пенседе («Щип») и Разуар («Подрез») — и соответствующие роли. Еще одна пьеса, которая приписывается Боделю, — «Куртуа из Арраса», переложение истории блудного сына в обстановке средневекового Арраса. Действие обеих пьес происходит на улицах и в тавернах города XIII века, с трактирщиками, ворами и прочими действующими лицами, образы которых почерпнуты из повседневной жизни.

С возникновением независимых от церкви постановок, понятных аудитории диалогов и все более и более светских сцен театр перерос свою тесную «колыбель»^{47}. И хотя в поиске сюжетов он еще долго будет обращаться к религии, в XIII веке театр все более укрепляется в качестве самостоятельного искусства.