Одно из наиболее значительных социально-экономических преобразований, пережитых западным обществом и имевших далеко идущие для истории семьи последствия произошло в самом начале Средневековья. Однако оно не привлекало внимания, протекало как бы за сценой и осталось практически недокументированным. В поздней Римской империи на обрабатываемой земле преобладали огромные плантации, обслуживавшиеся рабами (латифундии). К 700-м годам, когда, по словам Жоржа Дюби, сельский ландшафт предстает перед историками «внезапно залитый светом»[104], гигантские плантации исчезли и были повсеместно заменены одиночными хуторами или их скоплениями.

Это масштабное изменение отметило начало долгой эволюции, продолжавшейся на протяжении всего Средневековья, в ходе которой отдельный крестьянин и крестьянская семья прошли путь от рабства через серваж к свободе, а рабское общество преобразовалось в свободное общество. Эмансипированный класс крестьян образовал основной человеческий материал европейской цивилизации[105].

Как именно происходили эти преобразования, остается туманным. Неясно даже значение терминов, которыми обозначался статус крестьянина и которые могли бы объяснить происхождение крестьянства. Одним из главных рычагов перемен была, видимо, революция в организации труда. На смену прежним огромным полям латифундий, которые обрабатывались рабами, объединенными в группы, пришли небольшие земельные поля или наделы, на которых работали малые семьи, выплачивая владельцу земли ренты в форме барщины и части урожая. Главной причиной этой революции могло быть увеличение стоимости рабов в поздней Империи и просыпающееся осознание неэффективности рабского труда. Повышение производительности труда было результатом не только изменения мотивации людей, работающих для собственного блага, но и преимуществ внутренней организации крестьянской семьи перед группой рабов. Постепенно усердные крестьянские семьи приобретали моральное — в средневековых терминах «обычное» — право на использование земли, право, которое они передавали своим детям.

Второй причиной изменений была колонизация, заселение свободными или рабами невозделанных земель. Колонисты расчищали, улучшали и окультуривали землю в обмен на право семьи постоянно ее использовать. Они должны были платить ренту и нести повинности в пользу того, кто основал поселение, но и здесь существовало убеждение, что земля наследуется семьей колониста[106].

Различное происхождение и статус крестьян, работающих в новых небольших хозяйствах, отразились в разнообразии латинских терминов, использовавшихся для их обозначения. Liber был свободным человеком. Servus или manicipium происходил из рабов. Colonus, нововведение римского права, был свободным, но пожизненно привязанным к поместью. Lidus занимал промежуточное положение; он мог вести род от воина-варвара, посаженного на землю римлянами. Статус несвободного крестьянина был новым в социальной структуре, неизвестным ранее ни римлянам, ни варварам. И хотя на протяжении нескольких столетий в документах продолжал использоваться римский термин servus «раб», лицо, к которому он относился, было уже не рабом, а сервом. Главным правом серва, которым никогда не обладал раб, было право обрабатывать землю для своих собственных потребностей, определять время обработки земли и организовывать как свой собственный, так и труд своей семьи[107].

В нашем распоряжении нет источников, которые бы рассказали нам о размере и структуре семей, работавших в VI–VII вв. в небольших хозяйствах. Единственное, в чем можно быть уверенным, это то, что семья-домохозяйство становилась основной экономической ячейкой в сельском хозяйстве. Однако, существуют другие источники информации об этих формирующих эпоху Средневековья столетиях, и они проливают свет на многие стороны семейной жизни. Эти источники распадаются на пять категорий:

1. Постановления церковных соборов, которые свидетельствуют об изменениях в требованиях церкви к поведению в семье и косвенно отражают обычаи, с которыми церкви приходилось иметь дело.

2. Невероятное количество исповедальных руководств, известных как пенитенциалии, которые возникли в VI в., процветали в раннем Средневековье и вышли из употребления после 1000 г. Монахи составляли их для наставления священников-исповедников и перечисляли в них, за какие грехи надлежит устанавливать наказания и какие именно; пенитенциалии не имели канонического авторитета, но пользовались огромной популярностью и потому сохранились в большом числе. Нередко они включали в себя варварские законы и обычаи. Как и постановления церковных соборов, пенитенциалии и описательны, и предписательны; они указывают на те ситуации, которые, по мнению монахов, требовали исправления, и определяют желаемое поведение. Предписанные наказания категоричны: за такой-то грех — такое-то наказание, обычно пост или воздержание от половых сношений. Следуя германским законам, пенитенциалии часто устанавливали штрафы за нанесение повреждений[108].

3. Германские судебники, большинство из которых впервые было записано в этот период.

4. Жития святых (агиография) — литература, которая процветала начиная с IV в. Наконец, хроники, наиболее важная из которых — «История франков» — написана Григорием, епископом Турским (538–594); она дает подчас пикантные, подчас трагические сведения о семейной жизни варварской аристократии[109].

В Западной Европе VI в. германская и римская культуры сосуществовали и постепенно сливались благодаря их взаимопроникновению и перекрестным бракам. В «Истории» Григория галло-римские нобили, потомки старых римских сенаторских родов, занимают независимое, но равное по значению место с победившей франкской знатью.

Основанное Хлодвигом (правил в 481–511 гг.) молодое франкское государство рано узурпировало некоторые функции германского Sippe, которое тем не менее сохранило значительную власть, особенно в области правосудия. Sippe жертвы могло карать за преступление — убийство, нанесение тяжких телесных повреждений, изнасилование — кровной местью или вергельдом, т. е. денежной компенсацией. Sippe обвиненного в преступлении несло аналогичные обязательства защищать его, вступая в кровную вражду, или выплачивать компенсацию жертве. Первыми в ряду ответственных за выплату вергельда были отец и братья преступника, затем шли шесть его других ближайших родственников, по три с отцовской и материнской стороны. Родственники жертвы делили между собой полученный вергельд. Согласно Салической правде, вергельд за убитого делился на две равные части, одна шла его наследникам, вторая — его родственникам по отцовской и по материнской линиям.

В интересах общественного порядка франкские короли пытались объявить кровную месть вне закона и заставить преступника лично выплачивать вергельд, но подавить старые обычаи было трудно[110]. Множество эпизодов кровной мести расцвечивают «Историю» Григория Турского. Нередко месть вызывалась заботой о чести женщин, принадлежащих к семье. В Турнэ в конце VI в. один человек выразил неодобрение мужу своей сестры за пренебрежение ею и увлечение женщинами легкого поведения и, когда муж не исправился, напал и убил его «и нескольких из его родственников». Убийца был в свою очередь убит родичами мужа, «так что, — сообщает Григорий Турский, — с той и с другой стороны не осталось в живых никого, кроме одного, у которого уже не было противника». Тогда в распрю вступили более отдаленные родственники. Франкская королева Фредегонда приказала прекратить вражду, прежде чем она «приведет к еще большему несчастью», и, когда ее приказ не был незамедлительно выполнен, взяла дело в свои руки. Пригласив на пиршество трех главных представителей обеих семей, она угощала вином их и их слуг, пока мужчины не напились, а слуги не задремали, а затем дала сигнал трем своим людям, вооруженным топорами, и те, «размахнувшись, разом их порешили»[111][112].

Еще один пример из Григория Турского — о семейной солидарности в варварском понимании: в Париже сплетничали о любовной связи некоей замужней женщины. Родственники мужа потребовали от ее отца поклясться в невиновности его дочери, «или пусть она умрет, дабы ее бесчестие не запятнало наш род». Отец поклялся в ее невиновности на алтаре св. Дионисия, но ссора уже началась, мужчины выхватили мечи, и церковь была осквернена кровью. Епископ наложил на них наказание, а женщина, согласно Григорию, повесилась[113].

В другом случае клирик из Ле-Мана, предававшийся чревоугодию, распутству и другим грехам, взял себе в любовницы «женщину свободную по рождению и дочь хороших родителей», коротко постриг ей волосы, одел в мужскую одежду и увез в другой город. Когда ее родственники узнали об этом, «они немедленно поспешили отомстить за позор своего рода». Они захватили клирика в плен, но позволили епископу Ле-Мана выкупить его, а «женщину сожгли»[114].

Григорий и сам рассчитывал на поддержку своей семьи. Рассказывая о попытке некоего клирика из его диоцеза подорвать его авторитет, Григорий так комментирует происходящее: «Несчастный не знал, что все епископы, принявшие епископство в Туре, кроме пяти, связаны с моим родом». Григорий добился заключения смутьяна в монастырь под усиленный надзор[115].

Хотя семья выступала единым фронтом против чужаков, преступления внутри нее не были редкостью. Неиссякаемым источников внутрисемейных конфликтов было соперничество между наследниками, количество которых умножалось из-за полигамии и конкубината. По рассказу Григория, Хлодвиг обеспечил себе власть в королевстве, убив братьев, племянников и двоюродных братьев и конфисковав их земли и богатства. Затем он созвал всеобщее собрание франков, на котором сетовал: «Горе мне, что я остался чужим среди чужестранцев и нет у меня никого из родных, которые могли бы мне чем-либо помочь в минуту опасности». Его жалобу Григорий считает неискренней: «но это он говорил не из жалости к убитым, а из хитрости: не сможет ли он случайно обнаружить еще кого-либо [из родни], чтобы и того убить»[116].

В противоположность римской системе родства — патрилинейной, система, доминировавшая в средневековом обществе примерно до 1000 г., была когнативной (билатеральной): происхождение прослеживалось (хотя и не глубоко) как по отцовской, так и по материнской линиям. Социальный статус семьи в равной степени зависел от статуса обеих сторон, а родственные права и обязанности, такие как вергельд, несли родственники по обеим линиям. Система была эгоцентричной, т. е. в центре родственной сети находился конкретный человек со связями, предполагавшими определенные обязанности и регулировавшими взаимоотношения и привязанности[117].

Как это обычно для билатерального родства и как показывают сообщения Григория Турского, франкские братья и сестры поддерживали тесные отношения и в зрелом возрасте. Король Хильдеберт I (правил в 511–558 гг.) отправился в Испанию, чтобы освободить свою сестру Хлотхильду от ее мужа Амалариха, христианина арианского толка, который плохо обращался с ней из-за ее приверженности католичеству: Хлотхильда, будучи избита мужем, послала брату «платок, пропитанный ее кровью»[118]. Епископ Бордо Бертрамн оказал покровительство своей сестре Бертегунде, оставившей мужа и укрывшейся в монастыре их матери; при этом он даже нарушил приказание короля Гунтрамна (ум. 593 г.), чтобы она вернулась к своему мужу и детям[119].

Брачные союзы играли важную роль в политике франкского государства, особенно для объединения варварской знати и старой галло-римской аристократии. Женщины, видимо, активно участвовали в выработке брачной политики.

На страницах хроники Григория представлена смесь германских и римских имен. Со времен Цезаря римский именослов пережил революцию, отражающую упадок древнего gens и увеличившееся генеалогическое значение женщин. Сам Григорий, римлянин, ведший свой род от сенатора II в., носил имена своего отца, деда по отцовской линии и прадеда по материнской линии — Григорий Флоренций Георгий. Но его двоюродного деда, также римлянина по происхождению, звали просто Гундульвом (Gundulfus) в соответствии с германским обычаем, который постепенно стал доминировать. Единственное имя, даваемое германцу, являлось частью законного имущества семьи и повторялось из поколения в поколение, иногда в несколько видоизмененной форме: Теодерик — Теодобалад; Сигиберт — Дагоберт — Хариберт[120].

Женщины в VI в. наследовали деньги и движимое имущество наравне с мужчинами, но обычно не наследовали землю. Большинство германских судебников предусматривает разделение земли поровну между сыновьями (принцип делимого наследства), причем старший сын не имел никаких преимуществ. При отсутствии сыновей судебники либо передавали наследство дочерям, либо делали дочерей наследниками второй степени после близких родичей-мужчин. Однако, редко случалось так, чтобы наследники мужского пола отсутствовали, во всяком случае в семьях знати. Из-за полигамии, конкубината и легко достижимого развода проблема, напротив, состояла в их многочисленности. Неудовлетворенные полученной долей наследства и не сумевшие придти к соглашению, сыновья убивали друг друга[121].

Делимым наследством были не только поместья, но и само королевство — и с теми же результатами. Королевство Хлодвига было разделено между его четырьмя сыновьями, которые строили козни, воевали и убивали друг друга, пока не осталась только одна линия. «История» Григория отмечает много таких кровавых распрей.

На протяжении всего Средневековья древнегерманские представления о браке соперничали с новыми учениями христианской церкви. Поначалу противостояние было подспудным, поскольку церковь медленно формулировала и детализировала свое отношение к браку, одновременно набирая силы, чтобы претворять это отношение в жизнь. Экзогамия и запрещение инцеста принадлежали к группе спорных вопросов, вокруг которых в этот период и началась борьба. Церковь открыла военные действия серией запретов на браки между свойственниками: собор за собором объявлял их «кровосмесительными». Пенитенциалии (например, «Каноны» св. Патрика) давали библейское обоснование запрета: «Поскольку Господь сказал "и будут двое одной плотью [Матф. 19.5]": поэтому жена твоего брата — твоя сестра». Третий Парижский синод (около 557 г.) постановил: «запрещаются кровосмесительные браки, т. е. с вдовой брата, с тещей, с вдовой дяди, с сестрой собственной жены, с невесткой, с теткой»[122]. Папа Григорий I Великий (понтифик в 590–604 гг.), отвечая на вопросы, поставленные св. Августином Кентерберийским (ум. ок. 604 г.), назвал брак с мачехой или невесткой «смертным грехом», потому что брак делает двух людей одной плотью и «наготу отца твоего не открывай». Иоанн Креститель, заявлял он, претерпел мучения, защищая эту истину и обличая Ирода в кровосмесительности его брака с женой брата[123].

К несчастью, подобные браки часто бывали очень выгодны. Один из франкских королей, Хлотарь I, женился на вдове своего брата, а позднее на ее сестре. Другой, Меровей, женился на вдове своего дяди. Король визиготов Леовигильд (ум. в 586 г.) женился на вдове брата[124]. Некоторые люди или семьи, напротив, находили церковные запреты полезными для себя, как, например, в том случае, когда два брачных проекта приходили в противоречие и одна честолюбивая семья могла обвинить другую в намерении совершить или в совершении инцеста. На протяжении VI в. церковные установления постепенно закреплялись в практике и — статья за статьей — стали вводиться в светские законодательные акты. В 596 г. Хильдеберт II включил в свой судебник статью, предусматривающую смертную казнь для человека, женившегося на вдове своего отца, сестре своей жены, или для вдовы, вышедшей замуж за брата своего покойного мужа. В начале VII в. Хлотарь II, дед которого женился на сестре своей еще живой жены, назначил наказание в виде смертной казни для знатного человека, женившегося на своей мачехе[125].

Римское право запрещало браки между родственниками до четвертого колена, т. е. между дядьями и тетками, племянниками и племянницами, но разрешало браки между двоюродными братьями и сестрами. Сначала церковь согласилась с этим, но собор в Агде (506 г.) запретил браки между двоюродными братьями и сестрами и даже их детьми, т. е. троюродными братьями и сестрами[126]. Папа Григорий предложил евгенистическое объяснение этого запрета: «Опыт показывает, что потомство от таких браков недолговечно»[127]. Пенитенциалий Теодора (конец VII в.) различает три категории: троюродные братья и сестры, которым разрешается заключать браки между собой; двоюродные братья и сестры, которым запрещается заключать браки, но ранее заключенные браки признаются законными; более близкие родственники, уже заключенные браки между которыми должны быть расторгнуты[128].

Успехи церкви в запрещении инцеста и насаждении экзогамии в это время туманны. Что же касается борьбы с полигамией и конкубинатом, то достаточно четко сформулировав свою позицию, церковь почти не продвинулась вперед. Короли и знать VI–VII вв. имели наложниц, содержали нескольких жен или разводились с одной женой, чтобы взять в жены другую, не прибегая ни к каким формальностям[129]. Иметь наложницу до брака было обычным для молодого человека. Когда в возрасте 15 лет Хильдеберт II женился, у него уже имелась наложница и сын от нее. Хлодвиг II взял в наложницы рабыню-англичанку Балтхильд, когда ему еще не исполнилось 15 лет, и позднее женился на ней[130].

Хлотарь I имел по меньшей мере двух жен одновременно, а, возможно, и четырех. Его сын Хариберт, увлекшись двумя сестрами из свиты своей жены, развелся с ней и женился сначала на одной сестре, а потом на другой, взяв между этими браками в жены дочь пастуха. Парижский епископ св. Герман (ум. в 576 г.) отлучил любвеобильного и не поддававшегося нажиму короля от церкви; позднее Григорий Турский с удовлетворением упоминает о смерти его последней жены как о «суде Божьем»[131]. Брат Хариберта Хильперик женился на визиготской принцессе Галсвинте, «хотя у него было уже много жен»[132]. Дагоберт I развелся с одной женой и затем женился на трех женщинах одновременно, содержа при этом столько наложниц, что хронист Фредегар заявил, что ему не хватит места, чтобы перечислить их всех по именам[133].

Однако к VIII в. принцип «одна жена зараз» завоевал широкое признание, хотя и теперь члены королевского рода и знать отнюдь не являли собой пример брачного благочестия.

Вторым спорным вопросом было согласие на брак. Из двух возможных видов согласия, дебаты вызывал только вопрос о согласии на брак самих партнеров. Согласие родителей и родственников уже давно стало традицией. Единственным относящимся к этому вопросу высказыванием в Библии было предписание св. Павла: «Жена свободна выйти, за кого хочет, только в Господе» (1 Коринф. 7.39), но отцы церкви приняли римский закон о согласии невесты и жениха, и Исаак, комментатор Павла (IV в.), прагматично отметил: «Брак, заключенный между противящимися ему партнерами, обычно плохо кончается»[134]. Постепенно церковь внедряла свои доктрины, хотя, учитывая ранние браки и живой интерес родителей, остается сомнительным, чтобы согласие вступающих в брак могло быть поистине свободным. Молодые мужчины, достигшие совершеннолетия — от 12 до 15 лет, согласно разным судебникам, — теоретически были свободны в своем выборе брачного партнера, но на практике обычно нуждались в одобрении родителей по экономическим причинам; молодым же женщинам аналогичная свобода не давалась даже и при достижении ими совершеннолетия, наступавшего значительно позднее (между 20 и 25 годами). Лангобардская Правда, записанная в VII в., позволяла отцу или брату девушки выбрать для нее мужа без ее согласия[135]. Однако уже в середине V в. «Каноны» св. Патрика, хотя и признавали, что «девушка должна делать то, что хочет ее отец, поскольку мужчина — глава женщины», но все же настаивали, чтобы «отец спрашивал о желании девушки»[136]. Более поздний Пенитенциалий Теодора пошел еще дальше: «Девушка 17 лет вправе распоряжаться своим собственным телом По достижении ею этого возраста отец не может заставить свою дочь выйти замуж против ее воли»[137].

Но даже если право родителей принуждать к браку не признавалось, родительское согласие на брак считалось обязательным. Все без исключения варварские судебники налагают большой штраф на человека, который женился на женщине, не получив согласия ее отца; церковь поддерживала светские установления каноническими правилами. Второй Орлеанский синод (541 г.) провозгласил: «Никто не должен жениться на девушке вопреки воле ее родителей под страхом отлучения от церкви»[138].

Одним из способов обойти согласие родителей было похищение невесты — обычное дело в раннее Средневековье, — которое могло совершаться как при ее соучастии, так и без него. В начале VI в. главной задачей судебников было исключить кровную месть с помощью компенсаций семье или пострадавшему — жениху или мужу. Для насильников и похитителей была составлена свадебная формула, превращавшая преступника в жениха, приносящего публичные извинения: «Дорогая и возлюбленная жена, общеизвестно, что я завладел тобой против твоей воли и воли твоих родителей и что преступлением похищения я связал тебя со своей участью, которая могла бы подвергнуть мою жизнь опасности, если бы только священнослужители и уважаемые люди не восстановили понимание и мир; было договорено, что я даю тебе положенное в виде [дара]. Поэтому в качестве компенсации я дарю тебе [следует перечень имущества]»[139].

Не все судебники допускают в таких случаях брак, даже если похищенная женщина согласна на него. Некоторые налагают твердо установленный штраф, другие — объявляют союз недействительным. Церковный синод 557 г. предписывал отлучать похитителя от церкви в случае похищения девушки против воли родителей. В 596 г. король Хильдеберт установил смертную казнь за похищение силой, а если женщина была согласна на брак, то — при отсутствии одобрения родителей — виновная пара приговаривалась к изгнанию или Смерти[140].

Обычная процедура заключения брака у германцев состояла из трех элементов, как и во времена Тацита: обручения, соглашения об условиях брака и свадебного празднества. Григорий Турский описывает церемонию обручения: в ее конце молодой человек дарит кольцо, поцелуй и пару туфель. Семье невесты он дарит arrha, памятный дар — реликт древнего выкупа за невесту, название которого сохраняет латинское наименование любой выплаты, гарантирующей доставку товара. Помолвка может теперь быть разорвана только с согласия обеих сторон, причем штраф за разрыв помолвки был выше, если его инициатором являлась женщина[141].

Однако arrha не была единственным обязательством жениха. На протяжении VI–VII вв. экономическая основа германского брака существенно изменилась. Если раньше выкуп за невесту шел целиком ее семье, то теперь дар жениха выплачивался самой невесте и увеличивался за счет Morgengabe («утреннего дара»), преподносимого на следующий день после свадьбы в знак того, что невеста рассталась с невинностью, а жених утвердился в своих сексуальных правах. Как дар невесте, так и утренний дар обычно определялись в денежном выражении при обсуждении условий брака, но чем дальше, тем чаще представляли собой земельные дарения, становясь тем самым вкладом в обеспечение не только невесты, но и нового супружеского домохозяйства. Правда рипуарских франков устанавливает размер утреннего дара в 50 солидов, четверть вергельда свободного человека или стоимость 25 волов[142].

Таким образом, брак больше не считался ни результатом взаимного согласия, как у римлян, ни покупки невесты, как у древних германцев, но рассматривался как осуществление супружеских отношений и выплат невесте. «В раннее Средневековье, — пишет Диана Хьюз, — брак состоял в формальных супружеских отношениях, и утренний дар был свидетельством их осуществления». Церковь санкционировала новые отношения: папы и соборы заявляли, что законный брак требует, чтобы жених обеспечил дар невесте[143]. В то же время старый mundium, или формальная власть над невестой, частично утратил свое значение. Лангобардские Эдикты Ротари (643 г.) признают брак, в котором муж не сумел обрести власть[144].

Вклад невесты в брак состоял не в земле или деньгах, но в приданом, состоявшем у бедных слоев населения из постельного белья и предметов домашнего обихода, необходимых для основания нового хозяйства, у знати же — из драгоценных камней, одеяний и обстановки. Приданое франкской принцессы Ригунты, выходившей замуж за сына визиготского короля Испании, везли на 50 возах. К несчастью, стражники принцессы растащили большую часть сокровищ, а граф Тулузы забрал остальное. Унижение заставило ее вернуться домой, как сообщает Григорий Турский, и предаться разврату[145].

О свадебных церемониях VI в. сохранилось мало сведений. Основной чертой была их публичность; Арльский собор, постановивший, что дар жениха является обязательным, указывал также: «и никто не может жениться, не объявив публично о свадьбе»[146]. Благословение священника во многих регионах стало обычным, хотя и не строго обязательным элементом.

Хотя церковное учение о нерасторжимости брака прямо противоречило как римскому, так и германскому бракоразводному праву, церковные соборы первых двух столетий Средневековья почти не прилагали усилий, чтобы изжить разводы, а те действия, которые они предпринимали, не приносили результатов. Установленная законом бракоразводная формула откровенно начиналась словами: «Поскольку между таким-то и такой-то, его женой, нет Божьего согласия, но между ними царят раздоры, и они в результате не могут договориться ни о чем, оба хотят расстаться, что они и сделали. Они решили, что каждый из них волен посвятить себя служению Богу в монастыре или заключить новый брак»[147].

Согласно германскому законодательству, мужчина мог развестись с женой по разным причинам: бесплодие, измена (за это преступление он мог убить ее и ее любовника), болезнь, препятствующая выполнению его супружеских обязанностей. Если он был готов отказаться от контроля над ее собственностью и выплатить ей компенсацию, ему не требовалось вообще никаких обоснований. Напротив, жены не могли инициировать развод, даже если мужья изменяли им. Судебники интересовались не моральными проблемами, а защитой интересов семьи и распределением собственности.

В противоположность закону, церковь прежде всего интересовалась моральным аспектом, но продвигалась вперед с осторожностью. Собор в Агде (506 г.) постановил, что мужчина не может отвергнуть свою жену, не представив вопрос на рассмотрение епископа. Это постановление было в целом проигнорировано[148]. Последующие соборы (в Компьене в 757 г., Вербери в 758 или 768 г.) называют несколько уважительных причин развода: проказа, заговор с целью убийства одного из супругов, вступление одного из супругов в монашеские ордена, отдача в рабство одного из супругов. Каноны, принятые в Вербери, делают специальное — и трогательное — исключение в случае рабства: если один из супругов продал себя в рабство, чтобы спасти семью от голодной смерти, то второй супруг не имеет права повторно жениться или выйти замуж[149].

Пенитенциалии осторожно рекомендуют враждующим супругам проявлять терпимость, но не запрещают развод безоговорочно. Пенитенциалий Финниана предупреждает, что мужчина не должен разводиться со своей бесплодной женой, поскольку Господь все же может обойтись с ними, как с Авраамом и Сарой, т. е. дать им ребенка после многих лет брака. Даже если жена изменила мужу, он «не должен брать другую жену, пока жива первая»; более того, если она покаялась и искупила свою вину, он обязан взять ее назад «как рабыню, со всей набожностью и покорностью». Брошенная жена также не должна снова выходить замуж, но ждать «в терпеливом воздержании», чтобы муж взял ее обратно. Любой из супругов, изменивший другому, подлежит наказанию в течение года: он (или она) должен жить на хлебе и воде и спать один[150].

Пенитенциалий Теодора прямо говорит, что женщина не может развестись с мужем, даже если он прелюбодействует; единственной причиной может быть только его уход в монастырь. Законный брак не может быть расторгнут без согласия обеих сторон. Тем не менее, при первом браке каждый из супругов может дать другому разрешение уйти в монастырь, а мужчина, отвергший свою жену и женившийся вторично, подлежал только длительной епитимье[151]. Если женщина имела возможность доказать, что ее муж импотент, брак расторгался, и она имела право выйти замуж снова[152]. Если жена оставляла мужа из «презрения к нему» и отказывалась вернуться, муж должен был проявлять терпение в течение пяти лет, а затем мог жениться «с согласия епископа»[153]. Теодор надеялся, что даже прелюбодейку можно примирить с мужем, причем в этом случае «наказание ей определяет не священнослужитель, а муж»[154].

Не одобряя повторный брак, церковь оказывалась более или менее солидарной с германским правом и обычаем, которые стремились защитить собственность и детей от первого брака. Пенитенциалий Теодора предусматривал следующие наказания: посты по средам и пятницам и три 40-дневных поста в течение года за повторный брак; такой же пост, но в течение семи лет — за третий брак. Для овдовевших же супругов епитимья была значительно мягче: месяц для вдовца и год для вдовы[155].

Более деликатной проблемой для церкви был брак священников. Следуя взглядам апостола Павла на преимущества целомудрия, священникам было запрещено жениться уже в III в. Это не мешало принимать посвящение многим уже женатым мужчинам, в том числе представителям знати, занимавшим высокие должности в светской администрации, губернаторам, сенаторам и др., когда они обращались в христианство и становились епископами. Поместный собор 306 г. в Эльвире, Испания, постановил, что священники и епископы, как женатые, так и неженатые, должны воздерживаться от секса, но на вселенском Никейском соборе 325 г. этот вопрос обсуждался вновь, и было решено не настаивать на целомудрии священнослужителей[156]. Вплоть до VI в. проблема целибата не слишком беспокоила церковь, но в VI в. синоды впервые начали отказывать в священническим сане мужчинам, женатым более одного раза и женатым на вдовах, при том, что посвящение в сан женатых мужчин продолжалось. Возник вопрос, могут ли священники и прелаты спать со своими женами или они обязаны избегать сексуальных отношений? «Обязаны», — начали настаивать поместные соборы. «Епископ должен обращаться со своей женой как с сестрой», — провозгласил четвертый Орлеанский синод (541 г.). Признавая трудности проведения этого установления в жизнь, синод постановил, чтобы каждый женатый иерарх, диакон или субдиакон «постоянно имел при себе клирика, который повсюду следовал бы за ним и спал в одной с ним комнате. Семь субдиаконов или лекторов или светских людей должны чередоваться для надзора», потому что «люди будут не уважать, а порицать священнослужителя, который сожительствует со своей женой, ибо он будет доктором распущенности вместо того, чтобы быть доктором покаяния»[157].

Григорий Турский рассказывает несколько историй о женатых епископах. Когда знатный бретонец по имени Маклиав стал епископом Ванна, он отверг свою жену, но получив в наследство семейные владения, он отрекся от сана и вернул жену. Маклиав был отлучен от церкви[158]. Епископ Клермон-Феррана Урбик, неофит из сенаторской семьи, устроил так, чтобы его жена жила отдельно от него в качестве монашки. Но женщину обуяла «ревность диавола, распалив ее похоть, сделала ее новой Евой», так что она отправилась ночью к епископскому дворцу и, «обнаружив, что все двери в доме заперты, она начала стучаться в них, говоря так: "Доколе ты будешь спать, епископ? Зачем ты пренебрегаешь своей спутницей? Почему ты глух к наставлениям Павла? Ведь это он писал: "Не уклоняйтесь друг от друга, чтобы не искушал вас сатана" (I Коринф. 7.5). Видишь, я возвращаюсь к тебе и прибегаю не к чужому, а к собственному сосуду". Она, наконец… охладила благочестие епископа. Он велел впустить ее в опочивальню и, разделив с ней супружеское ложе, отпустил ее». Позднее, обуреваемый раскаянием, он отправился в монастырь в своем диоцезе, чтобы покаяться «стеная и плача», после чего возвратился в свой город. После этой встречи жена забеременела и родила ему дочь, которая стала монахиней. Епископ и его жена никогда больше не жили вместе, но и жена, и дочь были похоронены позднее рядом с ним[159].

Большинство епископов, как кажется, решали эту проблему одним из двух способов: либо они полностью расставались со своими женами, либо продолжали жить с ними под одной крышей, но официально воздерживались от сексуальных отношений. Постепенно целибат епископов стал нормой, но низшие (и молодые) священнослужители, если были женаты до посвящения в сан, продолжали жить обычной семейной жизнью. В конце VII в. эта практика была закреплена в решениях Трулльского собора в Константинополе, и на протяжении последующих трех столетий во всей католической Европе женатые священнослужители не вызывали нареканий.

В раннее Средневековье изменения не коснулись власти в семье мужа или отца. Римский брак sine manu, при котором женщина сохраняла членство в семье своего отца, полностью исчез. Он никогда не признавался германским правом, в соответствии с которым жена была строго подчинена mundium своего мужа. Все же власть средневекового мужа была не столь абсолютной как власть над женой, малолетними сыновьями и незамужними дочерьми римского paterfamilias. Германские судебники по-разному, но ограничивают отцовскую власть; большинство предусматривает, что достигшие совершеннолетия сыновья становятся независимы от отцов, что с женами надлежит советоваться по важным делам, что мужья не могут продать собственность жены без ее согласия и что вдовы контролируют полученное ими наследство и опекают своих малолетних детей.

Каноническое право, пенитенциалии и германские судебники в равной степени молчат о злоупотреблениях отцовской или вообще родительской властью. Отцы по-прежнему имели право отрекаться от младенцев и продавать детей — франкские короли присоединились к церкви, чтобы пресечь эту практику.

О семейных чувствах источники говорят мало. Как представляется, многие браки франкских королей, о которых пишет Григорий Турский, обусловливались не только политическими соображениями, но и чувствами. Хлотарь I любил свою жену Ингунду «всем сердцем» и женился на ее сестре Арегунде, поскольку «воспылал страстью» к ней[160]. Король Хариберт «очень любил» двух сестер, служанок его жены[161]. Однако, использование слова «любовь» у Григория двусмысленно. Король Хильперик «очень любил» визиготскую принцессу Галсвинту — «ведь Галсвинта привезла с собой большое богатство». И он одновременно «любил» свою прежнюю жену Фредегонду. Он примирил обе свои привязанности, приказав удушить Галсвинту и присвоив ее приданое[162].

В то время не существовало ни дневников, ни мемуаров, ни трактатов по вопросам морали, которые могли бы осветить отношение к детям в VI–VII вв., но и здесь Григорий проливает некоторый свет, свидетельствуя о том, что и в эти грубые и жестокие столетия к детям не относились с безразличием. Григорий описывает эпидемию дизентерии, которая «прежде всего поражала детей и уносила их в могилу. Мы потеряли милых и дорогих нам деток, которых мы согревали на груди, нянчили на руках и сами, приготовив пищу, кормили их ласково и заботливо. Но, утерев слезы, мы говорим вместе с блаженным Иовом: "Господь дал, Господь и взял"»[163]. Даже Хильперик, «Нерон и Ирод нашего времени», и его жестокая королева Фредегонда, потеряв двух юных сыновей во время эпидемии, охвачены глубоким горем. Фредегонда «била себя в грудь кулаками» и сказала, что она и Хильперик потеряли «прекраснейшее из своих [сокровищ]» в наказание за свою алчность и, чтобы искупить свои грехи (в этот момент дети находились при смерти, но были еще живы. — Перев.), приказала сжечь налоговые книги. Затем они похоронили мальчиков «с глубочайшей скорбью»[164]. Несколькими годами позже Хильперика и Фредегонду «постигло новое горе»: их третий сын в возрасте двух лет умер от дизентерии. Королева Фредегонда собрала «всю его одежду и остальные вещи из шелка или из другой материи, которые она могла найти, [и] предала огню», а его драгоценности велела переплавить, «чтобы ничего не осталось в прежнем состоянии, что могло бы вызвать у нее печальное воспоминание»[165].

Отчаяние обычных родителей при подобных эпидемиях отражено в пенитенциалиях, где упоминаются матери, прибегающие к колдовству, чтобы спасти своих детей. Одним из таких крайних средств, подлежащих суровому наказанию, было помещение больного ребенка или на крышу дома, или в печь, «чтобы излечить его от лихорадки»[166].

Еще одним свидетельством проявления родительских чувств являются детские надгробия. Среди надписей VI в. в церкви св. Андре-ле-Ба (André-le-Bas) в Вене насчитывается более двух десятков эпитафий на надгробиях детей от двух до шестнадцати лет. В большинстве из них, как, например, на надгробиях семилетнего Дульциция и трехлетней Валерии, сочетаются обычное «Да покоится в мире» с выражением надежды на воскресение. Некоторые эпитафии, например Маруция, чей возраст указан со всем тщанием: три года, шесть месяцев и восемь дней, приводят имена родителей (Эльценциан и Палеста), которые «положили его здесь из любви».

Пенитенциалии определяют суровые наказания за детоубийство, но рассматривают его как признанную альтернативу абортам и контрацепции. Суровость наказания увеличивается для каждого из трех случаев: убийство эмбриона до того, как он обнаружит признаки жизни (прежде чем «душа войдет в тело»); после «одушевления»; и после рождения. Пенитенциалий Теодора предусматривает годичную епитимью, если женщина сделала аборт до того, как плод обнаруживает жизнедеятельность, трехгодичную — если после зачатия прошло более 40 дней, и десятилетнюю — если она убила ребенка после рождения. Единственным оправданием могли служить экономические соображения: «Если бедная женщина убьет своего ребенка, она должна нести наказание в течение семи лет», — а не десяти[167]. Пенитенциалий Колумбана (ок. 600 г.) наказывает «мирянина или женщину» годичным постом на хлебе и воде с последующим двухгодичным исключением из пищи вина и мяса за «залежание» ребенка: его убийство из-за того, что один из родителей, повернувшись во сне, нечаянно придавит его; подобные несчастные случаи часто упоминаются в более поздних пенитенциалиях и судебных протоколах вплоть до Нового времени[168].

Дефективных детей — отклонения от нормы обычно приписывались родителями своей собственной греховности — часто продавали или убивали. Григорий Турский рассказывает о женщине, которая объясняла дефективность своего ребенка тем, что он был греховно зачат в воскресенье, и которая продала его, чтобы стереть память об этом. Точно так же отец св. Одилии, полагая, что ее слепота — наказание за его грехи, приказал убить ее. Только вмешательство матери спасло ей жизнь[169].

Сексуальность занимает важное место в пенитенциалиях, последовательно опирающихся на взгляды апостола Павла и блаженного Августина. «Мы советуем и призываем к воздержанию в браке, — сказано в Пенитенциалии Финниана, — поскольку брак без воздержания незаконен, но является грехом, и [брак] разрешен властью Господа не для удовлетворения похоти, а для [рождения] детей»[170]. Папа Григорий I приписывал распространенное обращение к кормилицам стремлению женщин к сексуальной жизни, обычно прекращавшейся, пока ребенок не будет отнят от груди. «Распространился вредный обычай: матери не вскармливают детей сами, а отдают их выкармливать другим женщинам»[171].

Идеалом был исключительно духовный союз. Григорий Турский рассказывает поучительную историю Инъюриоза, богатого юноши из сенаторской семьи Клермон-Феррана, который женился на девушке из того же социального слоя. Когда после свадебной церемонии молодых отвели в спальню, невеста горько разрыдалась, потому что «решила сохранить для Христа свое тело непорочным И подвенечное платье стало для меня бременем, а не честью. Пренебрегаю твоими обширными землями, ибо я стремлюсь к радостям райской жизни». Молодой человек был тронут ее слезами, но возразил ей, что их родители — самые знатные люди в Клермоне и что они — их единственные дети, поэтому «они пожелали соединить нас для продолжения рода, чтобы, когда они покинут этот мир, не был наследником чужой». Но под конец он поддался на уговоры: «если ты хочешь воздержаться от вожделения плоти, я разделю твое желание». Григорий заключает: «и, обнявшись, они заснули. После этого они прожили вместе, почивая на одном ложе, много лет и сохраняли невинность, достойную похвалы». После их смерти, они были похоронены в различных могилах, но, согласно Григорию, на следующее утро их могилы оказались рядом — «чудо, явившее их непорочность»[172].

Одновременно с похвалами воздержанию церковь придавала большое значение другому тезису апостола Павла — супружеской обязанности, долгу партнеров удовлетворять сексуальные потребности друг друга в качестве средства против похоти. Муж и жена могли договориться и принять обет воздержания, но это решение должно было быть совместным — так учили церковные соборы VI в.

Большинство пенитенциалиев предписывали воздержание во время Великого Поста. Пенитенциалий Финниана рекомендовал три 40-дневных периода, а также воздержание по субботам или воскресеньям. Сексуальные отношения возбранялись также в весь период беременности жены или по меньшей мере в последние три месяца, а также на протяжении 40 дней после родов[173]. Пенитенциалий Теодора заходит так далеко, что запрещает мужу видеть свою жену обнаженной[174]. Как правило запрещались «неестественные» соития, что означало любые отклонения от положения женщины лежащей навзничь и мужчины сверху, что считалось наиболее благоприятным для зачатия. Если мужчина брал жену сзади, то наказание было относительно легким, особенно в первый раз, но за анальный секс «следовало наложить такую же епитимью как и на того, кто занимается скотоложеством». Оральный секс был «наихудшим из зол»[175]. Эти приемы считались не просто противоестественными — они исключали зачатие. Но, как ни странно, контрацепция не упоминается в ранних пенитенциалиях.

Внебрачные отношения карались целым набором наказаний, более жестких для клириков, чем для мирян, и учитывающих разнообразные сопутствующие обстоятельства: была ли женщина девственницей, была ли она женой соседа и др. В Пенитенциалии Колумбана устанавливается, что мирянин, приживший ребенка с чужой женой, должен совершать епитимью в течение трех лет, «воздерживаясь от сочной пищи и своей собственной жены» и выплачивая штраф оскорбленному супругу. Отношения с вдовой влекли за собой годичную епитимью, с девушкой — двухгодичную с выплатой «цены за ее унижение» ее родителям, но если мужчина предпочитал жениться на ней, на обоих налагалось годичное покаяние[176].

Наиболее суровому наказанию подлежали мастурбация, гомосексуализм и скотоложество, причем для клириков оно было более суровым, чем для мирян, и для Мирян-мужчин более суровым, чем для мальчиков. Для священнослужителей существовала сложная градация наказаний за грехи, простиравшиеся от «сладострастного воображения» или «дурных мыслей» через ночные поллюции, «знакомство» с женщиной, «прикасание или целование ее», попытки соблазнить женщину, половые отношения с женщиной, мастурбация, секс с мужчинами или мальчиками и вплоть до «половых отношений с животными». Намерение согрешить наказывалось, но не столь сильно, как само прегрешение: Пенитенциалий Финниана налагает суровое наказание на священника или монаха, который «предался связи [с женщинами] и их сладострастным объятиям», но требует значительно меньшего для клирика, который «постоянно испытывает вожделение, но не может исполнить свое желание» и который поэтому «совершает грех с ней в своей душе», и еще меньшего для человека, который «возжелает девственницу или другую женщину в своей душе, но не выскажет [свое желание] губами»[177]. Наиболее тяжким считался грех мужчины, использующего свой возраст или положение, особенно, если он клирик: исповедника с исповедующейся женщиной или прелата с мальчиком. Наказания для женатого мужчины, совершившего грех мастурбации или скотоложества, были суровее, чем для холостяка.

Большинство правил, регулирующих сексуальные отношения в пенитенциалиях, касались мужчин, но Пенитенциалий Теодора также включает наказание за лесбиянство: «Если женщина совершит грех с женщиной, она должна исполнять епитимью в течение трех лет». Если же она имеет мужа, то наказание будет еще суровее[178].

Проституция, как и контрацепция, ни разу не упоминается в ранних пенитенциалиях, и видимо она была мало распространена в по преимуществу сельском обществе раннего Средневековья.

Интересно отношение пенитенциалиев к инцесту. Предусматривались наказания за отношения между матерью и сыном, которые антрополог Робин Фокс считает «редкими или несуществующими» в современном обществе, и между братом и сестрой, которые он характеризует как редко встречающиеся[179]. «Тот, кто осквернит свою мать, должен исполнять покаяние в течение трех лет беспрерывного паломничества», — устанавливает Пенитенциалий Колумбана[180], а Пенитенциалий Теодора требует 15 или 7 лет «беспрерывного паломничества». То же наказание Теодор предусматривает и за связь брата и сестры. И «если мать имитирует половой акт со своим малолетним сыном, она должна воздерживаться от мяса в течение трех лет и поститься один день в неделю, то есть до вечерни»[181]. Связь между отцом и дочерью, определенная Робином Фоксом как «вероятно, наиболее распространенный тип», не упоминается ни разу. Хотя «История» Григория Турского — истинный каталог преступлений, в основном кровавых, лишь в одном случае речь, видимо, идет об инцесте: некий мелкий франкский правитель «так погряз в разврате, что не мог держать руки прочь от женщин из своей же собственной семьи[182]. Советчиком у него был отвратительный, под стать ему, Фаррон». Григорий не уточняет, были ли эти женщины его дочерьми или невестками[183].

Сохранилось крайне мало сведений о физическом окружении семьи в VI–VII вв. В послеримской Европе каменные здания были редки, и поэтому от них осталось мало следов. Даже дома богатых людей обычно строились из дерева. Григорий рассказывает, как один зажиточный человек из Ле Веле застал своего врага в его доме пьяным, запер дверь, «сделанную из деревянных досок», набросал снопы пшеницы вокруг дома и на крышу, так что он «вовсе не был виден» и затем поджег его[184]. Когда горожане Шатодена отвечали на нападение на них горожан Орлеана и Блуа, они «не оставили у них ничего ни в доме, ни вокруг дома, ни самих домов»[185]. Приближенный короля Хильперика, подступивший к Туру, остановился в епископском доме, а затем «разрушил сам дом, сбитый гвоздями», которые были разобраны его воинами в качестве ценной добычи[186]. Большинство зданий имело стены, конструкция которых была похожа на плетни, как часовня, стоявшая за одними из парижских ворот и описанная Григорием, «История» которого полна горящими городами[187].

Григорий позволяет увидеть нам и интерьер. Дом, в котором Фредегонда принимала враждующие семьи, был обставлен скамьями и обеденным столом, который •убирался, «по обычаю франков» и по повсеместному средневековому обычаю; слуги гостей ели в той же комнате, что и их хозяева[188]. Мажордом Ригунты, дочери Фредегонды, убил своего управляющего (и сам был убит сыном управляющего), потому что тот не выполнил приказания «подмести в доме и постелить на скамьи покрывала»[189]. В богатых домах еду гостям подавали на золоте и серебре, но некоторые из блюд были сделаны из дерева. На пиру в Орлеане, где присутствовал Григорий, король Гунтрамн хвастался, что у него есть блюдо весом в 170 фунтов[190] серебра[191]. Королева Брунгильда послала сделанный из золота и серебра и драгоценных каменьев «щит удивительной величины» испанскому королю вместе с «двумя деревянными чашами, отделанными также золотом и драгоценными каменьями»[192].

Археологические материалы показывают, что в первые два столетия Средневековья зарождается европейская деревня. Место изолированных античных усадеб занимают небольшие скопления домохозяйств, пока еще не имеющие ярких признаков позднейшей средневековой деревни: церкви или замка, вокруг которых обычно и формировалось поселение[193]. Крестьянское домохозяйство обычно состояло из нескольких построек: от «больших домов», в которых под одной крышей размещались как люди, так и животные, до небольших собственно жилых домов. Полуземлянки использовались для содержания скота и для хранения припасов[194].

Таким образом, в первые два столетия Средневековья, когда произошла тихая и не засвидетельствованная источниками сельская революция, семья и Sippe продолжали доминировать в обществе, хотя церковь и государство начали посягать на их древние права. Земля подлежала делимому наследованию среди наследников-мужчин, а женщины оставались под опекой своих отцов и мужей. Тем не менее отношения по женской линии играли важную роль, и между братьями и сестрами сохранялись крепкие связи.

Учение церкви об экзогамии все еще находилось в процессе становления. К VII в. церковь наложила запрет на браки между свойственниками и сделала некоторые успехи в борьбе с полигамией, но до принятия европейской знатью ее основополагающей доктрины — о нерасторжимой моногамии — было еще очень далеко.