Семья Нового времени является результатом исторического развития европейского Средневековья, но ее истоки коренятся в древности. В заключительный период Римской империи происходит постепенное слияние римской цивилизации и германского, или варварского общества, на которые одновременно накладывается третий элемент — христианство. Влияния других цивилизаций или религий осуществлялись почти полностью при посредстве этих трех основных компонентов. Их взаимодействие создало раннесредневековую семью и институт брака с определенными правовыми установлениями и обычаями, а также общепризнанным распределением ролей ее членов.

Ретроспективный взгляд на столкновения и переплетения трех названных элементов в века, предшествующие Средневековью, позволяет выявить главные черты этого важного периода в истории семьи. Возникнув в качестве аграрной республики (после падения древней монархии), Римское государство расширилось в результате завоеваний сначала на весь Апеннинский полуостров, а затем на все средиземноморское побережье. Ко времени жизни Христа оно выросло в полиэтничную военную империю, экономическую основу которой составлял рабский труд, с утонченной городской культурой, процветающей дальней торговлей и развитой технологией гражданского строительства. Захватывающие перипетии политической жизни сопровождались сосредоточением богатств в руках высшего класса, но лишь незначительными изменениями в повседневной жизни массы населения. Победоносные войны обеспечивали средства для знаменитых бесплатных раздач зерна, которые поддерживали и приумножали неработающий городской пролетариат Рима, но не оказывали воздействия на сельских жителей. Воспроизводящее сельское хозяйство с ручными орудиями труда, низко продуктивными сортами зерновых и небольшим количеством скота составляло основу труда и жизни. Фруктовые сады и виноградники дополняли производство зерновых, среди которых первое место занимала пшеница.

Классическим периодом в истории Рима, литература, искусство и обычаи которого обычно и называются собственно римскими, была эпоха Автустов, с принципатом в качестве политического устройства, занимавшая место между Республикой и Империей. По прихоти судьбы именно в эту эпоху родился Христос, и потому в летосчислении она соединяет времена до Рождества и после Рождества Христова. В этот же период происходят важные изменения в римском праве и системе управления, включая судопроизводство, которые в длительной перспективе окажут значительное влияние на европейскую семью.

Спустя более двух столетий после Августа (правил в 27 г. до н. э. — 14 г. н. э.) основанная им империя начала ощущать подземные толчки Великого переселения народов, которое вывело германские народы из долгих сумерек в Западную и Южную Европу. После нескольких столетий катаклизмов (вызванных не только варварами), большинство германских народов осело в Галлии, Италии и Испании, мирно соседствуя с местными жителями и постепенно сливаясь с ними в новые социальные, культурные и политические общности.

Наряду со скудными археологическими материалами наши основные источники информации о варварах — письменные памятники — датируются временем до и после Великого переселения народов. В ранний период два римлянина, Юлий Цезарь (ок. 100–44 гг. до н. э.) и Тацит (ок. 56 — ок. 120 гг. н. э.) на основе собственных наблюдений составили описания варварского мира; в поздний период — судебники франков, бургундов, лангобардов и других германских народов рисуют картину крестьянско-военного общества, сильно напоминающего общество раннего Рима.

Параллельно с Великим переселением происходило возвышение христианской церкви от бесправной, преследуемой, расколотой секты до государственной религии Римской империи. Христианство имело чрезвычайный успех у варваров. Если римский плебс воспринимал христианство постепенно, римская знать — медленно и неохотно, то германские завоеватели различных религиозных убеждений обратились к христианству с радостным энтузиазмом, даже несмотря на то, что некоторые его доктрины сулили серьезные конфликты с варварскими обычаями, как входили эти доктрины в конфликт и с римским правом.

Римская семья

Как и греки, римляне обозначали не малую семью, состоящую из родителей и детей, а более крупные группы людей, составляющих домохозяйство (лат. familia, греч. oikos). Бедное домохозяйство могло включать родителей, детей и других родственников, таких как вдова брата или бабушка. Среднее домохозяйство имело обычно трех-четырех слуг, свободных или рабов. Богатое домохозяйство насчитывало несколько десятков человек, по преимуществу рабов; очень богатое — сотни. В республиканском Риме преобладали небольшие усадьбы, специально поддерживаемые системой наделения военных ветеранов землей, на которой солдат обычно оседал вместе с женой и детьми. Однако в период империи распространились и выросли в размере и числе крупные плантации, или латифундии.

Изначально римская familia, как и ее аналоги в других цивилизациях, была основной экономической, основной социальной, основной правовой, основной образовательной и основной религиозной единицей общества. Экономическая роль семьи первична, потому что ее функция как главной производственной ячейки составляла фундамент для всех прочих. Имущество являлось совместной собственностью семьи. Отдельные члены семьи, связанные и не связанные кровным родством, свободные и рабы, владели незначительным имуществом и имели мало прав как индивиды. Преступления карались внутри семьи или улаживались между заинтересованными семьями, публичное право вторгалось в семейную жизнь крайне редко — лишь в тех случаях, когда возникала угроза безопасности государства или общественного порядка[28].

Религиозные культы были настолько тесно связаны с домохозяйством и домашним очагом, что один из современных исследователей описал римскую религию как «вряд ли нечто большее, нежели спиритуализация семейной жизни»[29]. «Высокие боги» пантеона Олимпа были скорее литературными образами нежели объектами поклонения. В римские храмы обращались по преимуществу за специальными милостями. Напротив, в каждом домохозяйстве имелся собственный частный алтарь, в котором благодаря неутомимой набожности женщин постоянно поддерживалось священное негасимое пламя. У алтаря собирались все домочадцы для поклонения ларам или пенатам, небольшому пантеону низших божеств, связываемых с предками, «человеческим душам, превращенным смертью в богов»[30]. В раннее время статуи лар отмечали границы земельных владений, позднее их алтари устанавливали на перекрестках дорог, таким же образом, как и придорожные распятия в Европе более позднего времени. Когда Август был обожествлен Сенатом, апофеозом его культа стало причисление его образа к ларам во всех римских домах.

При всем своем первостепенном значении familia не была единственным кровнородственным объединением. Предки, которые играли столь отчетливую роль в религиозных культах, принадлежали не только домохозяйству, но и роду (клану), gens, большой родственной группе, которая, как указывалось выше, состояла из людей, происходящих от единого первопредка, реального или мифического[31]. Римская система имянаречения основывалась именно на этой, клановой системе. Гай Юлий Цезарь принадлежал к gens Юлиев, имя его отца было Цезарь, его же индивидуальное имя (praenomen) было Кай. Женщинам давали родовое имя в качестве индивидуального: сестра Цезаря была названа Юлией, а младшая сестра получила бы имя Юлия Младшая (Julia Minor)[32].

Принадлежащие к gens семьи разделялись на две категории: патриции, или истинные члены gens, и клиенты, которые образовывали низший слой[33]. По своей структуре любая римская семья было автократичной. Глава дома, отец, дед, дядя, рабовладелец по отношению к разным членам семьи, занимал положение мелкого абсолютного монарха и носил наименование «отец семейства» (paterfamilias). Слово pater «отец», как и mater «мать», изначально не имело биологического значения, но просто описывало человека, имеющего власть, главу домохозяйства. Его власть, обозначаемая как patria potestas — «отеческая власть», распространялась даже на решение вопросов жизни и смерти. Новый член дома, новорожденный ребенок, невеста, новый слуга или раб, должны были быть формально приняты в дом «отцом семейства»[34]. Новорожденного клали перед ним; если он брал его на руки, ребенок принимался в семью и получал имя; если же нет, то ребенка «выставляли», то есть оставляли где-либо, и существовал шанс, что его спасут. В обществе, где не производилось почти никаких излишков, лишний рот мог представлять угрозу для выживания всей семьи. Сам Ромул, легендарный основатель Рима, вместе с братом-близнецом Ремом был брошен и спасся, вскормленный волчицей.

Paterfamilias выполнял также религиозные обряды, вершил суд и распределял работы в семье. После его смерти принадлежащая familia земля делилась равными долями между взрослыми мужчинами, что обеспечивало создание новых домохозяйств. Эта система делимого наследства стала возможна благодаря двум факторам: наличию свободных земель и высокой смертности, благодаря которой число наследников было невелико. Новые домохозяйства, возникшие на основе старых, продолжали оставаться членами того же gens[35].

На протяжении всего раннереспубликанского периода власть paterfamilias никем не оспаривалась, но со временем неуклонно возрастающая мощь римского государства начала теснить ее. Важные изменения в семейных отношениях возникли в результате войн — яркой приметы римской национальной истории. Добыча солдата всегда рассматривалась как законное достояние его familia, контроль над которым осуществлял paterfamilias солдата, но по мере расширения завоеваний и увеличения добычи нарастало недовольство солдат сложившейся традицией, причем настолько, что государство вынуждено было вмешаться. Отныне ветеран сохранял свою добычу и мог использовать награбленное для обзаведения собственным хозяйством. Впервые признавалось право частной собственности, противопоставленной семейной или клановой собственности[36].

Войны также привели к фактической либерализации положения римских женщин, освободив их от опеки родственников отсутствующего супруга и наделив их некоторыми мужскими обязанностями, такими, в первую очередь, как управление поместьем. Уже во времена, непосредственно предшествующие Августу, греческие наблюдатели изумлялись свободой знатных римских женщин; дамы в Афинах оставались дома, в изоляции, когда их мужья вели светский образ жизни; римские же матроны сопровождали мужей на обеды и приемы — маленькая, но примечательная революция, первое в мире изысканное смешанное общество[37].

Увеличение размера домов римской знати добавляло еще один элемент в социальную жизнь общества, дотоле по меньшей мере редкий, — возможность уединения. Наиболее богатые римляне строили для себя каменные виллы, часто и в городе, и за городом. Считалось, например, что у Цицерона (106–43 гг. до н. э.) было восемь вилл, а также маленькие домики вдоль основных дорог, чтобы было удобнее путешествовать. Конечно, эти изменения затронули простых людей в значительно меньшей степени. В сельской местности родители, дети, родственники, слуги и рабы ютились в небольших домах: от лачуг, в которых содержались и животные, до деревянных жилых домов с пристройками. В городе семья ремесленника или купца средней руки занимала дом, который служил также и производственным помещением: пекарней, рыбной лавкой, сыромятней; в таком производстве участие принимала вся семья[38].

С современной точки зрения, отличительной особенностью брака в римское время был его частный, семейный характер. В эпоху Августа почти все римляне вступали в брак без вмешательства жрецов, и никогда они не привлекали государственных чиновников. Тем не менее римский брак имел важный и религиозный, и правовой смысл. Главная составляющая римского брака — выкуп за невесту (coemptio) — к историческому времени свелась к подарку. Одновременно появилось приданое (dos) — прямо противоположная по смыслу выплата — взнос со стороны семьи невесты, что, похоже, предполагает переход на брачном рынке от спроса на невест к спросу на мужей. Приданое отличается от выкупа за невесту и в другом отношении. Если выкуп поступал в семью невесты или ее родственникам, то приданое отдавалось жениху и помогало материально обеспечить вступающих в брак[39].

Выплата выкупа за невесту означала передачу отцом или опекуном юридической власти над невестой ее мужу, сама же женщина не рассматривалась как юридическое лицо и потому была принуждена жить всю свою жизнь под властью («рукой» — manus) мужчины: отца, брата, опекуна или мужа. Несмотря на подчиненное положение невесты, римский брачный обычай был значительно более передовым, чем у многих современных ему народов: необходимым условием законности брака было согласие обоих лиц, вступающих в брак: это правило было выражено в законодательной формуле «брак совершается согласием, а не совокуплением» (Nuptias consensus поп concubitus facit). А в III в. до н. э. была введена новая форма брака, которая вызвала решающие перемены в положении женщин. Известная как брак sine manu («без руки», то есть без передачи власти), новая форма брака позволяла невесте оставаться членом familia отца, невзирая на то, что она переезжала в дом мужа. Тем самым она, как дочь, сохраняла права на наследство после своего отца, что давало ей определенную независимость от мужа. В браке sine manu муж получал только приданое невесты, и то на определенных условиях. В эпоху Империи брак sine manu стал наиболее распространенным. Ко времени Адриана (правил в 117–138 гг. н. э.), по словам современного историка, отец «не мечтал ни о принудительной выдаче дочери замуж, ни о противодействии ее решительному выбору»[40].

При браках богатых римлян считалось, что поддержание «бремени супружеской жизни» требует выделения имущества, приносящего достаточный доход для молодой четы. В период Республики и ранней Империи приданое невесты оставалось наиболее важным инструментом передачи богатств от одного поколения другому, но во времена зрелой Империи маятник качнулся в другую сторону. В обычай вошло, чтобы семья жениха делала невесте значительный свадебный дар (donatio), и к III в. этот дар стал превышать по размерам приданое. К середине V в. размер donatio, который передавался и доставлялся до того, как могла состояться брачная церемония, увеличился настолько, что стал препятствием для брака многих молодых людей, которые из-за этого стремились отложить брачные планы, тогда как молодые женщины (и их семьи) старались заключить брак насколько можно раньше[41].

Браки между представителями разных классов в большинстве случаев запрещались или затруднялись юридическими нормами и общественным осуждением. Даже будучи разрешенным, такой «незаконный брак» (matrimonium поп justum) долгое время был невыгоден, поскольку родившиеся в нем дети получали статус того супруга, который принадлежал к низшему сословию[42]. Тем не менее, судя по повторяемости в законодательстве соответствующих правовых норм, межклассовые браки продолжались. Закон не признавал брака между рабами, что не мешало рабам жениться и серьезно относиться к супружеству.

Если заключению межсословных браков чинились препятствия, то инцест и внутрисемейный брак категорически запрещались. В раннем Риме под запретом находились браки между троюродными братьями и сестрами, но с течением времени это правило было несколько смягчено, и даже браки между двоюродными братьями и сестрами были узаконены. Общественность была шокирована, когда император Клавдий (правил в 41–54 гг. н. э.) избрал в качестве четвертой жены свою племянницу Агриппину, но сенат услужливо пересмотрел законодательное определение инцеста, и, согласно Светонию, зарегистрировано по меньшей мере два других брака между дядьями и племянницами[43]. Это был исключительный случай, но он показывает гибкость правил экзогамии и предвосхищает многие средневековые коллизии.

Обручение и свадьба, хотя и частные с той точки зрения, что в них не участвовали официальные лица, были публичными и открытыми действами. Для общества в целом было важно получить соответствующую информацию. Кроме обмена дарами (dos и donatio), церемония обручения включала обмен обещаниями между будущим женихом и отцом будущей невесты: «Обещаешь ли ты отдать мне свою дочь в законные жены?» «Боги приносят удачу! Я обручаю ее». Пара целовалась, и молодой человек надевал на средний палец левой руки невесты железное кольцо[44]. Убеждение римлян в том, что этот палец соединяется веной прямо с сердцем, было передано Макробием (ок. 400 г. н. э.) Средневековью, а средневековые супружеские пары передали традицию ношения кольца на третьем пальце левой руки новому времени. Свадебная церемония происходила несколькими днями позже и также отмечалась рядом символов: белый наряд и вуаль невесты, оглашение правовой формулы распорядителем брачной церемонии (auspex), обсыпание гостями жениха и невесты, правда, не рисом, но орехами, свадебный пир и перенос невесты на руках через порог в свадебные покои[45].

Достигнув положения sine manu, институт римского брака в дальнейшем мало менялся в противоположность институту развода, который при Августе претерпел существенные перемены, не все из которых согласовывались с намерениями государства.

Прекращение брака в Риме было возможно всегда, а для мужчины и легко достижимо. Это законодательное выражение низкого статуса женщины логично вытекало из старого брака сит manu («с рукой»). Мужчина, заключивший брак сит manu и желающий избавиться от жены, созывал совет своей семьи, к которой ныне принадлежала жена, и оглашал причины, среди которых наиболее весомыми традиционно считались измена, приготовление ядовитых снадобий, злоупотребление вином и подделывание ключей от хозяйственных помещений. Все же, хотя право мужа на развод со своей женой было составной частью его законной власти над ней, одобрение семьи, очевидно, было чем-то большим, нежели простая формальность, и развод при отсутствии убедительных причин резко осуждался обществом[46].

Только с течением времени и при увеличении богатств, стекавшихся в Рим в результате завоевательных войн, знатным римлянам удалось постепенно приобрести право на развод по желанию. Эта прерогатива может рассматриваться как замена полигамии и конкубината, которые практиковались в среде знати того времени. Конкубинат в Риме был законен, но две правовые нормы обесценивали его потенциальное значение в глазах римлян: во-первых, мужчина не мог иметь одновременно и жену, и наложницу; во-вторых, дети наложницы не имели законного права на наследование имущества отца. Поэтому конкубинат не мог заменить легкий развод[47].

Однако римские мужчины не монополизировали новообретенную свободу. В тот самый момент, когда развод по желанию вошел в употребление, римлянки получили практически те же права с помощью брака sine manu. Поскольку жена в браке sine manu продолжала принадлежать к отцовской семье, ее опекуны-мужчины могли снова вступить во владение ею (abducere uxorum) или, даже без их вмешательства, женщина могла осуществить свое законное право (sui juris) и вернуть себе свободу[48].

К концу республиканского периода женщина, даже состоящая в браке сит manu, могла получить развод, если муж бросил ее, если он был осужден за определенные виды преступлений или если он попал в плен на войне. Главным предметом внимания было имущество жены. Муж, разводящийся со своей женой, произносил формулу «Да отойдет тебе твое имущество» (Tuas res tibi agito). Формула жены, разводящейся с мужем, звучала иначе: «Да будет принадлежать тебе твое имущество» (Tuas res tibi habeto)[49].

Таким образом, во времена Августа развод по взаимному согласию или одностороннему желанию любой из сторон был старым римским обычаем, по крайней мере, в среде знати. Как мужчины, так и женщины часто вступали в повторные браки. Пример подал Сулла (138–78 гг. до н. э.), который взял в качестве пятой жены молодую разведенную женщину. Юлий Цезарь снабдил нас крылатым выражением, разведясь с Помпеей из-за того, что, хоть и невиновная, она не была «выше подозрений». Катон из Утики (95–46 гг. до н. э.), знаменитый добродетелями, развелся с женой, но снова женился на ней, когда она унаследовала большое состояние после смерти своего второго мужа. Цицерон развелся с матерью своих детей Теренцией, чтобы жениться на своей богатой семнадцатилетней подопечной; Теренция же впоследствии дважды снова выходила замуж. Согласно Сенеке (ок. 4 г. до н. э. — 65 г. н. э.), богатые женщины вспоминали даты по именам не консулов, а своих первых, вторых и так далее мужей[50].

Сам Август был разведен, но это не оказало влияния на вводимое им законодательство, оказавшее важное историческое влияние на домашнюю жизнь. Кроме аморальности легких разводов, Август усмотрел в них угрозу государству: перепись населения показала, что большинство мужчин, принадлежащих к классам сенаторов и всадников и образующих римскую аристократию, остаются холостяками. Август рекомендовал сенату ряд законов, которые предусматривали ограничение прав наследства для бездетных и неженатых, сокращали срок обручения до двух лет и требовали, чтобы отцы обеспечивали приданое дочерям. Соответственно поощрялось материнство, и мать троих детей освобождалась от обязательной мужской опеки.

Уже одна последняя норма означала радикальное покушение на святость доминирующего положения мужчины в семье. В целом законодательство Августа завершило переход от древнего представления о семье как целостном и независимом мини-государстве к восприятию семьи как подчиненной государству социальной ячейки, члены которой несут индивидуальную ответственность перед властями крепнущей державы — большого национального государства.

Поскольку было желательно ускорить заключение разведенными супругами новых браков, возникла нужда в большей формализации разводов. Теперь для подтверждения развода требовалось семь свидетелей[51]. Для высших классов процедура развода требовала, чтобы инициировавший развод супруг послал вольноотпущенника к другому супругу с сообщением. Ювенал (ок. 55–127 гг. н. э.) изображает Бибулу, несчастную жену:

Однако и жены были вправе разорвать брачный союз. Марциалу (ок. 40–103 н. э.) принадлежит едкая эпиграмма: «Замуж идти столько раз — не брак, а блуд по закону»[53][54].

Как и во все времена, общеизвестные брачные приключения знаменитостей могут оказаться кривым зеркалом поведения общества в целом. Большинство римских супружеских пар не разводились, и супружеская верность была в почете. Излюбленной героиней была Турия, знатная дама, которая спасла жизнь своего супруга во время гражданских войн между Марием и Суллой и которая после многих лет бездетного брака предложила уступить свое место молодой жене, чьим детям она обещала быть матерью. Муж Турин отказался от этого предложения с негодованием, произнеся слова, которые позднее были высечены в ее память: «Неужели рождение детей значит столь много?»[55]. Сходные выражения чувств встречаются и во многих других надписях: «Она была мне дороже жизни», «Из любви к ней я поклялся никогда не жениться снова», «Никогда и ничем не огорчила она меня, кроме своей смерти». Сходные чувства выражают и вдовы[56].

Несмотря на мнение супруга Турин, дети почти повсеместно рассматривались как наиболее важный результат брака. В древности поклонение предкам сообщало деторождению мистический смысл, что, впрочем, не мешало производить аборты, осуждаемые обществом и тщетно запрещаемые имперским государством во II в. н. э. Ранее они считались незаконными только, если были сделаны без разрешения paterfamilias. Также широко, хотя и без большого успеха, применялась контрацепция. Вагинальные препараты, блокирующие или убивающие семя, равно как и циклический способ имеют длительную доримскую историю. Гиппократ, клятва которого содержит ярко выраженное осуждение абортов, но не контрацепции, ошибочно определил, что наиболее благоприятный период для зачатия — сразу после менструации. Изобилие явно шарлатанских снадобий и суеверных приемов указывает как на интерес к контрацепции, так и на отсутствие надежных средств[57].

Родовспоможением занимались повитухи, часть которых, как считалось, обладала большим искусством. В знатных семьях повитуху сменяла кормилица, выбирать которую трактат по гинекологии II в. н. э. рекомендует так: «Кормилицу следует выбирать хорошего сложения, крупной кости и цветущего вида. Ее груди должны быть среднего размера, рыхлые, мягкие и неморщинистые, соски не слишком большие и не слишком маленькие, не слишком жесткие и не слишком пористые… Она должна быть выдержанной, доброжелательной и небрюзгливой, гречанкой, и чистоплотной»[58].

Заботливое отношение к детям, рожденным в богатстве, не делало детоубийство менее распространенным явлением, особенно частым среди бедняков, более редким в среде зажиточных людей. Римское законодательство разрешало также продажу лишних детей в рабство, что было древним обычаем; во II в. до н. э., правда, продажа была ограничена только очень маленькими детьми, которых родители не могли прокормить. Во II–III вв. н. э. императоры еще более сократили власть отцов, запретив продажу детей за исключением случаев крайней бедности[59]. В 318 г. н. э. император Константин, движимый, с одной стороны, гуманным влиянием христианской церкви, с другой — беспокойством по поводу сокращения населения, приравнял детоубийство к преступлениям, наказуемым смертной казнью.

Несмотря на детоубийства и продажу детей в рабство, латинская литература изобилует выражениями родительской любви к детям. «Дороги нам родители, дороги дети…», — писал Цицерон, — поскольку «природа вкладывает в мужчину сильную и нежную любовь к своим детям»[60]. Лукреций (98–53 гг. до н. э.) оплакивал смерть, когда «не будет больше приветствовать тебя ни твой радостный дом, ни добрая жена, и милые дети не подбегут сорвать первые поцелуи и коснуться твоего сердца молчаливым трепетом радости»[61]. Тибулл (ок. 54 — ок. 19 гг. до н. э.) рисует ребенка, хватающего отца за уши, чтобы поцеловать его, и старого деда, всегда готового выслушать лепет ребенка[62]. В типичном римском домохозяйстве ребенка достойно кормили и прилично одевали (в тунику, плащ, тогу, столу — уменьшенные варианты костюма для взрослых). На хуторах дети поневоле должны были начинать работать, как только достаточно подрастали. В городских семьях высшего и среднего класса детям давали систематическое образование для их дальнейшей (определяемой полом) деятельности в зрелом возрасте. Ко временам Августа римские дети из знатных семей получали образование вне дома, особенно мальчики, которые посещали школу на Форуме, готовясь к будущей службе государству.

Доминирование мужчин в римских обычаях и порядках всегда сказывалось на сексуальной активности. На протяжении всего языческого периода римской истории преступлением считалось только прелюбодеяние, совершенное женщинами. В период республики муж имел право убить изменившую ему жену, пойманную на месте преступления, вместе с ее любовником, если он был вольноотпущенником или рабом. Законодательство Августа ввело более гуманное и приземленно практичное наказание в виде штрафа, размер которого зависел от размера приданого жены. Новый закон коснулся и поведения мужа. Чуть позже оскорбленная жена приобрела ценное право получить назад свое приданое, однако прелюбодеяние стало равноценным преступлением как для мужа, так и для жены, только тремя столетиями позже, в эпоху Константина. На самом деле Августа больше всего интересовала удовлетворенность мужа, и потому основной упор в его законодательстве был сделан на определение и облегчение процедуры развода. Неслыханным наступлением на традиционную закрытость частной жизни стало наделение платных информаторов правом свидетельствовать против заблудших жен всепрощающих мужей[63].

Но ни обычай или закон, ни доносчики не могли помешать женам время от времени сходить с пути истинного и оказываться в чужих объятиях, о чем свидетельствуют повторные подтверждения законодательства Августа последующими императорами, а также богатая сатирическая литература. «Чисты, — писал Овидий, — только те женщины, которые отдают свою любовь добровольно; муж же, гневающийся на амурные дела своей жены, — неотесанный мужик»[64]. Ювенал рисует различное отношение к морскому путешествию женщин, совершающих его со своим мужем или с любовником:

Гомосексуализм, особенно мужской, был, очевидно, широко распространен, по меньшей мере среди римской знати. Мальчиков-рабов, как и девочек-рабынь заставляли удовлетворять прихоти хозяев (а временами и их хозяек, которые, по законам Константина, могли быть казнены за подобную связь)[66]. Странно, но незаконность рождения упоминается в римской историографии и литературе редко, видимо, потому что в происхождении от внебрачной связи не усматривалось ничего позорного. Уничижительные обвинения со стороны политических и других врагов обычно касались статуса отца или других предков. Загадкой является редкость старых дев. Монастырей как альтернативы браку еще не существовало, однако незамужние женщины практически не появляются в литературе и в правовых нормах.

Смерть приходила к римлянину без фанфар. Медицина не предлагала никаких паллиативов смерти, а языческая религия не давала утешения. Римлянин умирал дома, обычно оставаясь в одиночестве, согласно сухому замечанию Сенеки: «Никто не сидит с умирающим другом. Никто не в состоянии заставить себя, как бы того ни хотел, наблюдать за смертью отца»[67].

Похороны проходили скромно; смерть оставалась одним из немногих событий повседневной жизни, в которые римское государство не вмешивалось, как оно делало во большинстве других случаев — брака, развода, сексуальныхе связей, — всегда в своих собственных интересах, но с отдаленными и длительными последствиями для семьи и общества.

Варварская семья

Вторым важнейшим источником становления средневековой семьи был варварский мир. Несмотря на преобладавшее ранее уничижительное значение слова «варварский», современные историки находят его удобным для обозначения германских народов, которые во всех отношениях отставали от римской цивилизации, но быстро усвоили многие достижения Рима и привнесли некоторые собственные особенности.

Великое переселение народов, начавшееся, условно говоря, в III в. н. э., совпало по времени с первыми признаками экономического упадка и социально-политического кризиса Западной Римской империи и оказало определенное влияние на их возникновение и усиление. Связи между римлянами и германцами, однако, установились значительно раньше, еще при нападении кимвров и тевтонов в конце II в. до н. э. Эти два воинственных племени проникли в Северную Италию и римскую Галлию (Прованс) и были изгнаны оттуда лишь после нескольких тяжелых сражений. С этого момента варвары остаются в поле зрения римлян. Цезарь включает в свои воспоминания описание германцев, с которыми он сталкивался во время двух коротких походов на Рейн (55 и 53 гг. до н. э.), а Тацит посвятил «Германии» целую книгу (98 г. н. э.). В дни Тацита варвары не представляли угрозы Риму; в глазах историка они являли собой пример простоты и чистоты нравов, которые, по его мнению, могли бы послужить образцом для римской знати: «пороки там ни для кого не смешны, и развращать и быть развращаемым не называется у них — идти в ногу с веком»[68].

На протяжении следующего столетия германцы обитали на окраинах римского мира, грабя, торгуя, иногда угрожая вторжением. Затем, гонимые из своих домов катастрофами, все еще покрытыми мраком неизвестности, они начали постепенно перемещаться на запад и юг последовательными волнами, которые достигли пика в V–VI вв. С одной стороны, они ощущали давление внутренних и внешних факторов: голода, засух, нашествия гуннов; с другой — в Римскую империю их привлекали экономические и технические достижения, города и виллы, житницы и склады товаров, магазины, орудия труда, монеты и украшения — «золотая лихорадка», по выражению современного историка[69]. Потоки из тысяч или десятков тысяч готов, гепидов, алеманнов и других народов с севера и востока, мужчин, женщин, детей и животных, просачивались или переливались через римские пограничные укрепления, иногда мирным путем — с разрешения римских властей, иногда силой или используя отсутствие римских легионов, занятых свержением правящего императора в пользу своего генерала.

Сама римская армия варваризировалась благодаря рекрутированию германцев, многие из которых достигали высоких должностей. На более позднем этапе несколько крупных группировок германских племен: бургунды, остготы, визиготы, франки, переместились в Галлию и Италию в качестве федератов (foederati), то есть союзников, по соглашению с местными властями. Семьи варваров селились на пахотных землях, почти так же, как ранее расселялись римские ветераны. Очевидно, в ходе оседания германцев на землю между новопоселенцами и старым населением возникали определенные трения[70].

Наполовину солдаты удачи, наполовину мигранты-земледельцы и скотоводы, не обладавшие изысканностью римского общества и совершенством римской техники, варвары воспринимались историками XIX в. как неизбывное бедствие, время их распространения по Европе было названо «Темными веками», после которых Западная Европа медленно возрождалась к новой жизни. Современная наука с помощью археологии внесла в эти представления существенные коррективы. Хотя варвары и не имели письменности и потому не обладали записанной историей и литературой, хотя они не были способны на математические и организационные подвиги, выражавшиеся в строительстве мостов, акведуков, дорог, храмов, арок, арен и общественных бань, которыми римская техника оснастила средиземноморское побережье, германцы привнесли свои собственные традиции и инновации. Они сделали ценное дополнение к европейской одежде — брюки. Их железное оружие не уступало лучшим римским изделиям, а, возможно, и превосходило их. Хотя варвары предпочитали сражаться в пешем строю, они были прекрасными всадниками и внесли по меньшей мере два крупнейших усовершенствования в снаряжение коня: седло и (позднее) стремя. Недавние археологические открытия свидетельствуют об экономических и культурных связях германцев еще до Великого переселения народов с местным кельтским населением севера и запада Европы[71].

Не так сильно, как предполагалось ранее, варварское общество отличалось от римского. Скорее, оно было схоже с римским, но только более раннего времени. У германцев, как ранее и у римлян, семья составляла основную ячейку общества, экономическую, социальную, правовую и религиозную. Семьи объединялись в родственные группы, которые обозначаются немецким словом Sippe[72], но их структура, характер и прямые функции — предмет бурных дискуссий среди современных историков. Когда-то полагали, что Sippe обозначает дружину, добровольную военную группировку, объединяемую верностью избранному предводителю, но ныне это предположение кажется сомнительным. Sippe, видимо, представлял собой группу потомков, вероятно происходящих от некоего выдающегося лица, которая существовала на протяжении нескольких поколений, а затем исчезала. Считается, что до Великого переселения народов каждый Sippe занимал свою собственную территорию с общепризнанными границами, и имел сеньориальные права на земли составляющих его семей, среди которых распределял участки, выносил судебные решения и выполнял другие надсемейные функции, например, организацию массовой охоты или переселение на новые территории. По мнению Д. Херлихи, германский Sippe редко насчитывал более пятидесяти семей[73].

Писавший в I в. до н. э., Цезарь указывал, что германцы обрабатывают землю сообща, хотя он также упоминает и о существовании отдельных усадеб. Спустя полтора столетия Тацит, непосредственно общавшийся с германцами в качестве должностного лица в провинциях, отмечает частную (семейную) собственность на пахотную землю и коллективную (видимо, принадлежащую Sippe) собственность на угодья, в том числе пастбища. Ко времени Великого переселения германская семья обычно выращивала пшеницу и ячмень, иногда также лен, горох и бобы, и имела несколько голов овец или крупного рогатого скота. На новых поселениях в пределах Римской империи германцы быстро освоили более высокие римские технологии. В судебнике лангобардов, составленном в VI в., но отражающем по преимуществу более ранние условия, упоминаются вина, ограды, мельницы, выпасы, фруктовые и оливковые деревья, домашняя птица, пчеловодство, свиньи и свинопасы[74].

В дополнение к сельскому хозяйству, германцы занимались ремесленной деятельностью и торговлей. Железоделательное ремесло, включая производство оружия, было мужским занятием, гончарство, как на круге, так и вручную, — по преимуществу женским. Из германских земель в Римскую империю издавна поступали рабы, меха, шкуры и янтарь. В эпоху Великого переселения подвижные отряды германцев сочетали разбой и торговлю[75].

Германский аналог римской patria potestas отца, иногда называвшийся mundium, наделял главу семьи схожими властными функциями за одним очень существенным отличием: сыновья, достигшие совершеннолетия (у различных племен возраст колебался), приобретали юридическую независимость[76]. Семейная солидарность считалась основой права и порядка, преступление рассматривалось как нарушение общественного порядка, и семья и клан несли ответственность за то, чтобы индивидуальная обида была компенсирована коллективными действиями. Потерпевший обращался за поддержкой к семье, а семья противоположной стороны предпринимала усилия, чтобы защитить своего родича или компенсировать нанесенный им ущерб. Для упрощения этой процедуры германцы изобрели остроумный юридический инструмент, «вергельд» (дословно «цена мужа»), размер которого зависел от пола, возраста и статуса жертвы. Штраф за преступление против личности исчислялся как часть вергельда пострадавшего или несколько его вергельдов. Тацит упоминает штрафы, выплачивавшиеся натурой — скотом, овцами или движимым имуществом, но по мере того, как варвары оседали на территории Римской империи, имевшей денежную экономику, их заменяли золотые солиды и серебряные денарии[77].

Брак у варваров был еще более подчинен семье и мужчине, чем у римлян (Тацит одобрял это положение: «ни одна сторона их нравов не заслуживает такой похвалы, как эта»[78]). Обручение устраивали мужчины — члены семьи невесты, согласия которой на брак не требовалось. Вероятно, жених и невеста были немного старше, чем в Риме. Обручение состояло в принесении обещаний, что брак будет заключен, и в обсуждении его условий. Затем следовало пиршество, в котором участвовали обе семьи и на котором семья жениха выплачивала выкуп за невесту. Согласно Тациту, в завершение процедуры заключения брака невеста дарила жениху оружие, но совершенно очевидно, что основное направление движения имущества шло от семьи жениха к семье невесты. Важным различием между варварской и римской традициями был объект выкупа: варвар платил за свою жену, римлянин — за дочь. Это подразумевает недостаток женщин в варварском обществе — предположение, которое подкрепляется широким распространением практики похищения женщин. Высказывались соображения, что недостаток женщин следует объяснять детоубийствами на сексуальной почве, полигамией и конкубинатом знати, но при отсутствии доказательств ни одно из объяснений не может быть признано достаточно убедительным[79].

Расторжение брака у варваров, как и в раннем Риме, было совершенно невозможно для жены и легко достижимо для мужа, который должен был всего лишь компенсировать затраты семье, в которую возвращалась отвергнутая жена[80]. Если верить Тациту, то прелюбодеяния среди германских женщин были очень редки и наказывались мужем на месте, который «обрезав изменнице волосы и раздев ее донага, в присутствии родственников выбрасывает ее из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне». Обесчещенная женщина уже не может вернуться обратно, «и сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа»[81]. Согласно германским судебникам, муж имел право убить изменившую ему жену, а также ее любовника или потребовать от него компенсации, которая, по Салической Правде, могла достигать 200 солидов. Лангобардская Правда разрешала обвиняемому в незаконной любовной связи требовать испытания в поединке, если только он не был рабом или не был застигнут на месте преступления[82].

В германских представлениях о семье двойной стандарт проявлялся с еще большей силой, нежели в римских. Тацит оправдывал полигамию у знатных германцев необходимостью заключения союзнических отношений с помощью брака, но ни в коей мере не оправдывал столь же широко распространенную практику конкубината. Вместе с тем, у германцев значительно меньше, чем в Риме, была развита проституция. Таким образом, распущенность у германцев была менее демократичной, чем у римлян.

Невзирая на подчиненное положение, германские женщины пользовались в обществе большим авторитетом, и не только благодаря сексу и продолжению рода. Они владели рядом особых искусств, передаваемых от матери к дочери: кроме занятия гончарством, они пряли и ткали с мастерством, которое можно оценить по одеяниям, обнаруженным археологами в торфяниках. Они также заготавливали пищу впрок и готовили еду, лечили больных и варили пиво, которое уже тогда было основным напитком германцев. Законодательные тексты обнаруживают и еще одну функцию женщин: происхождение часто велось по женской линии по вполне понятной причине — материнство устанавливается более надежно, чем отцовство[83].

Тацит рисует воспитание детей у германцев в тех же розовых тонах, что и брак. «В любом доме они растут голые и грязные, а вырастают с таким телосложением и таким станом, которые приводят нас в изумление. Мать сама выкармливает грудью рожденных ею детей, и их не отдают на попечение служанкам или кормилицам. Господа воспитываются в такой же простоте, как рабы, и долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия: они живут среди тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не отделит свободнорожденных, пока их доблесть не получит признания»[84].

Восхищенный римлянин утверждает даже, что «ограничивать число детей или умерщвлять кого-либо из родившихся после смерти отца считается среди них постыдным», и полагает, что высокая мораль германцев более эффективна, нежели римское законодательство[85]. Тацит ошибался. Детоубийство практиковалось у германцев еще и в Средневековье и во многом было схоже с принятым у римлян. Младенца показывали отцу немедленно после рождения; если он брал ребенка на руки, кропил его водой и давал ему имя, то ребенок принимался в семью и оставлялся в живых. Этот древний обычай не менялся вплоть до VII в., и он изживался позднее только в тех регионах германского мира, где был услышан мощный глас христианской церкви.

Однако в оценке Тацитом германцев была и доля истины: идеализация им германцев сильно напоминает изображение американских индейцев как «благородных дикарей» у европейских писателей XVIII в. Обычная жизнь варварской семьи была стабильной и связанной с сельским хозяйством. Они обрабатывали свой земельный надел, пасли скот, пряли и ткали ткани, из которых шили одежды, состоящие, кроме революционных брюк, из короткой шерстяной туники или плаща, а в холодное время года из шкур животных, обычно домашних, но иногда волчьих, оленьих и даже медвежьих[86]. Дичь, птица и рыба дополняли стол семьи, основанный на зерновых[87].

Обычно семья жила в доме одного из двух типов. «Длинный дом», прямоугольный в плане, делился на три части. Центральная отделялась от двух боковых рядом вертикально поставленных бревен. В одном из боковых отсеков размещались стойла для коров или другого крупного скота, открывавшиеся внутрь помещения, где располагались кормушки. Другой боковой отсек, представлявший одну комнату, служил жилищем для членов семьи. Раскопанные археологами фундаменты длинных домов разнятся по размеру от 8 до почти 30 метров в длину. Древнейшие из них датируются Бронзовым веком (ок. 3000–1000 г. до н. э.), но длинные дома продолжали существовать долгое время и после Великого переселения народов[88].

Вторым типом домов были полуземлянки (нем. Grubenhaus) — простые деревянные конструкции над небольшим углублением, с двускатными крышами, образованными наклонными шестами, привязанными к поддерживаемому двумя-шестью вертикальными столбами коньку, или рядом шестов или ветвей, опускающихся до края углубления. Стены иногда были дощатыми, иногда плетеными и обмазанными, причем рама из бревен поддерживала плетень из дубовых или ивовых ветвей, скрепленных глиной, смешанной с содомой (обмазка). Плотницкие работы выполнялись качественно, с использованием разнообразных инструментов, в том числе токарного станка[89].

Меблировка жилищ варваров включала столы, лавки, кровати и стулья, но поскольку все сохранившиеся предметы происходят из погребений знати (Тацит же ничего не сообщает по этому поводу), наши представления о внутреннем убранстве рядового дома предположительны. Бесспорно одно — убранство было более чем простым. Поскольку глина и металл сохраняются лучше, чем дерево, мы значительно больше знаем о металлических предметах домашнего обихода, которые включали ведра, плоские блюда, миски, сита, кастрюли и сковороды. Инструменты изготавливались из железа или имели железные наконечники, хотя железные маральники, видимо, начали использоваться только после эпохи Великого переселения[90].

Таким образом, в двух существовавших параллельно мирах, римском и варварском, институты брака и семьи обнаруживают много общего, но между ними имеются и некоторые отличия. В обоих мирах семья являлась основной ячейкой общества. Большие родственные группы (супер-семьи), значительно ослабленные в Риме могуществом государства, сохраняли свое значение у варваров. В обоих мирах юридическим и социальным содержанием брака была передача имущества. В обоих мирах развод был легко достижим для мужей; но в Риме он был возможен и для жен, особенно богатых. Практиковалось детоубийство, в основном среди беднейших слоев населения, причем убивали, видимо, в первую очередь девочек. Применялись как аборты, так и контрацептивы, но последние были мало эффективны. Обучение детей основывалось прежде всего на половом различии ролей взрослых. Мужчина — глава домохозяйства — наделялся автократической властью, часть которой, впрочем, узурпировало римское государство. В обоих обществах существовало рабство, но в Риме оно составляло основу экономики. Рабы подвергались дискриминации и угнетению в области брака и секса, как и в других отношениях, тогда как знать, стоявшая на вершине социальной пирамиды, имела огромные привилегии; в среде варваров практиковались полигамия и конкубинат.

Воздействие христианства

В IV в., когда Великое переселение достигло своего пика и огромный военно-административный аппарат Римской империи трещал под напором варваров, на бурлящей европейской арене появилась новая сила. После трех столетий борьбы с преследованиями и безразличием христианство приобрело в обществе положение и власть, изгнало богов из пантеона и лар из домашних очагов. В городах оно распространялось быстрее, чем в сельской местности, где очаги язычества и остатки языческих ритуалов сохранялись веками — а некоторые и поныне, не мешая триумфу христианства по всей Европе. Сначала новое вероисповедание было официально допущено (в 313 г.), затем возвышено до статуса государственной религии (ок. 380 г.), при этом оно охватывало практически всю массу варваров-завоевателей, как только они пересекали границы империи. Первый великий варвар-интеллектуал Ульфила (ок. 311–383 гг.) создал письменный готский язык, чтобы перевести для готов Библию.

В то время, как римский и германские народы и институты сталкивались, смешивались и приспосабливались друг к другу, христианское сообщество консолидировалось и возводило на руинах империи первую в истории мощную церковную организацию. Она неизбежно столкнулась с классической проблемой всех успешных революций — появлением различных интерпретаций основополагающего учения. Чтобы справиться с многообразием ересей — гностицизмом, манихейством, арианством — интеллектуалы, принадлежавшие к «ортодоксальной» церкви, сформулировали корпус доктрин, одновременно как отвечавших на эзотерические теологические вопросы, волновавшие богословов, так и устанавливающих правила повседневного поведения рядовых христиан. В этой последней сфере св. Августин (354–430 гг.) и другие отцы церкви сразу же столкнулись с брачными и семейными обычаями римского и варварского миров. В нескольких важных вопросах отцы церкви предложили новые решения. В других — христианское учение оказалось близким по духу существовавшим обычаям или правовым нормам. В третьих — церковь присоединялась к одной из конфликтующих сторон. Но во всех случаях христианская доктрина, как ее толковали отцы церкви и в первую очередь Августин, была ясной, четко выраженной и категоричной. Даже если ее придерживались и не все верующие, она оказывала глубокое влияние.

Ища руководства в Ветхом и Новом Завете, св. Августин обнаружил в библейских книгах ряд повторяющихся положений, но не цельную концепцию. В Ветхом Завете брак, в котором мужчина и женщина вступали в сексуальные отношения, рассматривался как благое и нормальное состояние[91]. Напротив, Новый Завет, хотя и подтверждал полезность брака, приписывал высшую ценность целомудрию[92]. Ветхий Завет провозглашал плодовитость человека благом, более того, необходимостью; Новый Завет подтверждал это положение, но чисто формально. Песнь Песней утверждала самоценность плотской любви, тогда как Псалмы отождествляли секс с грехом. Новый Завет красноречиво прославлял любовь, не уточняя, какую, но приводил в пример Христа. Ветхий Завет формально запрещал прелюбодеяние и инцест, но его персонажи имели по несколько жен и наложниц. Согласно Ветхому Завету, мужчины могли развестись, тогда как Новый Завет не просто одобрял моногамию, но объявлял брак нерасторжимым за одним исключением: «кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует» (Матф. 19.9). В противоположность Ветхому Новый Завет предполагает равенство полов: Иисус и св. Павел одинаково осуждают проступки любого из супругов (Марк 10.11–12; 1 Коринф. 7.11).

Кроме христианского Писания, на св. Августина и других отцов церкви влияние оказывали современные им языческие представления и иудейское учение. Они были знакомы со стоическим идеалом подчинения секса разуму и знали высказывания Плиния Младшего (ок. 61–113 гг. н. э.) и других о том, что половые сношения даже в браке приемлемы с точки зрения морали только в том случае, если имеют целью деторождение (что подразумевает неприятие контрацепции). Филон Александрийский, иудейский философ из диаспоры I в. н. э., осуждал плотскую страсть и мужей, нарушавших целомудрие хотя бы и с женами[93].

Изучая взгляды своих предшественников на социальную и правовую ситуацию и моральную атмосферу в Римской империи, где процветали прелюбодеяния, проституция и разврат, св. Августин твердо и последовательно выступал против подобных явлений, бичуя аморальность. Теологически такое обличение не представляло сложности. Значительно сложнее обстояло дело с сексуальными отношениями в браке. Книга Бытия откровенно советовала: «Плодитесь и размножайтесь» (Быт. 9.1). Но с эпохи создания книги Бытия, автор которой видел перед собой молодой, только что возникший мир, ждущий насельников, времена изменились. В V в. св. Августин видел старый, умирающий мир, ожидающий Судного дня. Поэтому он пришел к выводу: «Теперь нет той нужды в деторождении, какая была раньше»[94].

Тем не менее Августин отказался присоединиться к еретикам-манихеям, которые прямолинейно утверждали, что даже деторождение не может быть благой целью брака. Этим утверждением, полагал св. Августин, манихеи «превращают свадебное ложе в публичный дом»[95]. Более привлекательным было отношение философов-стоиков, искавших во всем золотую середину; оно нашло отражение в посланиях св. Павла: «Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1 Коринф. 7.IV–5). Секс в браке нашел, таким образом, второе оправдание: отвращение от греха. Если неженатые или вдовые «не могут воздержаться, пусть вступают в брак, ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1 Коринф. 7.9).

Развивая тему умеренности, отцы церкви рекомендовали жить малыми, а не большими семьями, практиковать воздержание во время Великого Поста и церковных праздников и, насколько возможно, обоим полам сохранять целомудрие. Один из отцов церкви, св. Иероним, позаимствовал шкалу ценностей из притчи Иисуса о семени и оценил девственность в 100, вдовство в 60, семейную жизнь в 30[96].

Тем не менее, Библия без всяких сомнений одобряла брак, и св. Павел, по-видимому, пошел дальше римлян, настаивавших на взаимном согласии супругов: он призывал к супружеской любви (Ефес. 5.24–33): «Как церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил церковь» и «Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа». Подобные чувства, в противоположность холодным представлениям римлян и варваров о браке как решении только сексуальных и имущественных вопросов, вводили в жизнь более возвышенные побуждения, идеалистические, даже мистические. Августин делал вывод, что для христианина брак должен рассматриваться как таинство (sacramentum), вечный союз. Он включал три очевидных элемента: веру (fides), потомство (proles) и священные узы (sacramentum), связывающие не только два лица, но два рода — этот принцип не был чужд языческим представлениям, ни римским, ни германским[97]. Как и в традициях обоих народов, в христианской доктрине предусматривалась невозможность браков между родственниками обоих видов, по крови и по браку, для чего запрещался инцест и устанавливались правила экзогамии. В этом отношении церковь подтвердила законы Моисея (Левит 18.6–21, 20.11–12).

Раз брак начал рассматриваться как таинство, то совершенно логичным стало получение свадебного благословения от священнослужителя. Однако долгое время участие священника в брачной церемонии было не обязательным, а факультативным. Оно не считалось важным для признания брака действительным. У визиготов, которые обосновались в Галлии и Испании в V–VI вв., роль священнослужителя подкреплялась угрозой штрафа в сто солидов или сто ударов бича, но во всех других странах церковь очень долго добивалась присутствия Христа на брачной церемонии[98].

Включение брака в число таинств имело несколько последствий. Христианину запрещались полигамия и конкубинат. В соответствии с Евангелием от Матфея (19.6), развод порицался: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает». В этом пункте церковь пришла в прямое противоречие с римским правом, которое было кодифицировано в VI в. в Гражданском кодексе Юстиниана и долго продолжало действовать на большей части территории бывшей Римской империи. Константин и его преемники, императоры-христиане пытались ограничить былую свободу развода, но они не делали попыток запретить его. Тем не менее, правовое сознание подверглось воздействию христианских представлений, особенно доктрины о равенстве полов, что для юриспруденции было «плодотворным новшеством»[99].

Св. Августин отверг все разрешенные светским правом причины развода, такие, например, как долгое отсутствие или плен. Он был, по мнению специалиста по каноническому праву Адемара Эсмейна, «мастером, который навел последний глянец на теорию нерасторжимости брака»[100], хотя наиболее полно и четко разъяснил христианские взгляды на этот вопрос другой отец церкви — миланский архиепископ св. Амвросий (340–397): «Не ищите развода, потому что вам не будет позволено жениться во второй раз, пока жива ваша жена… Это грех прелюбодеяния… И не думайте, что искать вашему греху оправдания в законе — несерьезное прегрешение»[101]. Однако церковь относила развод к простительным, а не смертным грехам. Короче говоря, ни церковь, ни римское право не нашли убедительного решения проблемы повторного брака жертвы прелюбодеяния. Это сделало только варварское право, которое ни разу не упоминает о прелюбодеяниях мужчин, но приговаривает к смерти согрешившую жену[102].

Следующее радикальное противоречие с языческими обычаями и верованиями неизбежно проистекало из признания единственным оправданием сексуальных отношений в браке производство потомства. Церковь резко осудила и аборт, и детоубийство, а также, следуя той же логике, контрацепцию, включая циклический метод, рекомендованный Гиппократом и манихеями.

Церковь не только защищала утробные плоды и младенцев от абортов и оставления на произвол судьбы, но и ограждала детей от дурного обращения. Она осуждала практику продажи детей в рабство и обращала внимание верующих на библейские примеры добрых и любящих родителей юного Самуила, Даниила, святых младенцев и Христа-ребенка. В то время как Августин учил, что дети требуют строгой дисциплины, с которой он сам познакомился в римской школе, Лев Великий (папа в 440–461 гг.) заявлял, что «Христос любил детство, учителя смирения, образец невинности, пример безмятежности»[103]. Родительская, как и супружеская любовь была существенной частью церковного вероучения.

Итак, в римском мире на месте распавшегося политического единства возникло единство религиозное. На брак и семью римляне, варвары и христиане смотрели одинаково в нескольких важных аспектах: первостепенное значение семейной ячейки, запрещение инцеста, необходимость экзогамии. Римляне и варвары сходились в признании более высокого статуса мужчин и власти мужчины — главы домохозяйства; христианство слабо возражало против того и другого. Римское право настаивало на взаимном согласии супругов на брак; церковь соглашалась с этим. Римляне и варвары имели много общего в ритуалах обручения и брака, как и в общей тенденции перехода от покупки невесты к ее обеспечению. Церковь подтвердила оба важнейших момента брачной церемонии: ее публичный характер и обеспечение невесты, и добавила к ним духовную составляющую — обязательное освящение таинства.

Римляне и варвары давали мужу широкую возможность прервать брак, а римское законодательство пришло к тому, чтобы наделить этой свободой и женщин. Церковь резко оспорила и то, и другое и настояла на нерасторжимости брака. Римляне придавали большое значение потомству в интересах роста населения; варвары мало, если вообще интересовались этим вопросом; церковь также не волновало население в целом, но по своим собственным гуманным и теологическим причинам она противилась детоубийству, абортам и контрацепции. Варвары и римляне давали мужчинам сексуальную свободу; церковь запрещала ее, но все они в унисон отказывали в сексуальной свободе женщинам.

В учебниках XIX в. «падение Рима» безоговорочно датировалось 476 г. н. э., годом, когда последний римский император, правивший в Западной Римской империи, отрекся от своего не слишком значительного трона. Современные историки предпочитают считать началом Средневековья круглую дату 500 г. Ни одно конкретное происшествие не играет здесь решающей роли, хотя при переходе от Древнего мира к Средним векам происходило множество событий. С точки зрения брака и семьи сущностью изменений был переход от жизни при римских, варварских или смешанных политических, экономических и социальных порядках к жизни в условиях новой системы, которая сохраняла некоторые из старых элементов, отвергала другие и изобретала новые. На протяжении последующей тысячи лет европейское общество развивалось в направлении новой эры, вовлекая индивида и семью в катаклизмы исторического развития, которое более ясно мы начинаем различать только сейчас.