В последнее столетие Средневековья европейская аристократия разделилась в основном на три категории: тонкий высший слой крупных региональных владетелей, полукоролей и суверенов на своей собственной территории; более широкий кастелянский слой местных правителей; масса рыцарей и других свободных держателей земли, достаточно продуктивной, чтобы обеспечить им образ жизни, принятый знатью. В Англии эти три слоя слились в два: баронов, которые были главными королевскими вассалами, и рыцарей и джентри (мелкопоместного дворянства). Разделительная линия между ними не была жесткой в том, что касалось имущества; некоторые рыцари накопили богатства, превосходящие имущество иных баронов. Реальное различие заключалось в том, что попасть в низший слой знати было относительно легко. Экономическая ситуация после Черной Смерти, возможно, ускорила процесс постепенного перехода преуспевающих крестьянских и купеческих семей в слой низшей аристократии, благодаря приобретению имущества, удачному браку, службе королю или крупному аристократу в мирное или военное время.

Одной из семей, которая поднялась из среды преуспевающего норфолкского крестьянства в начале XV в., была семья Пастонов[720]. Обстоятельный рассказ об их предках, написанный враждебно настроенным к ним современником, называет их непосредственным прародителем некоего Клемента Пастона, «доброго простого земледельца», который жил в норфолкской деревне Пастон и пахал свою собственную землю, возил своё собственное зерно на мельницу «на вьючной лошади» и привозил обратно свою собственную муку, отправлял на телеге свои продукты на рынок в город Винтертон на продажу и который держал «100–120 акров земли» в Пастоне «с бедной водяной мельничкой на тамошней речушке». Очевидно, Клемент был зажиточным свободным крестьянином со значительными по размерам держаниями в Пастоне, где его семья жила к тому времени уже по крайней мере два столетия. Позднее Пастонам, чтобы обосновать свои притязания на поместья, пришлось доказывать в королевском совете, что их предки с обеих сторон никогда не были вилланами, и это им удалось[721]. Клемент женился на Беатрикс, сестре Джеффри из Сомертона, юриста, который добился этого положения сам. Клемент занял деньги, чтобы послать своего сына Вильяма (родившегося в 1378 г.) в школу, а затем с помощью Джеффри — в Лондон изучать право в «Судебных Иннах» (the Inns of Court), корпорациях барристеров. Вильям оказался способным юристом и в 1415 г. был назначен управляющим епископа Нориджа, в 1421 г. — судебным исполнителем в Суде по общинным искам (Court of Common Pleas), а в 1429 г. — судьей.

Тем временем он купил столько земли в Пастоне, что стал там крупнейшим землевладельцем, и в 1420 г. женился на Агнес Берри, которая была не только дочерью рыцаря, но и наследницей. В качестве приданого она принесла ему один манор и должна была унаследовать еще три; в свою очередь Вильям выделил ей во вдовью часть манор, недавно купленный им в Оксниде. У супругов было 9 детей, и к тому времени, когда Вильям умер в 1444 г., они владели значительными поместьями[722].

Старший сын Вильяма, Джон, родившийся в 1421 г., учился в Кембридже, изучал право в Лондоне, женился на наследнице, Маргарет Мотби, и через нее приобрел еще больше имущества[723]. Вскоре его полностью заняла защита собственных владений. На волне английского поражения в Столетней войне начались политические беспорядки, и местные лендлорды использовали вооруженные отряды в личных междоусобицах, напоминающих распри итальянского городского нобилитета. В то же время в судах изобиловали тяжбы, в которых широко применялись взятки и подкуп. Вскоре Джон и Маргарет оказались осаждены с двух сторон. В Лондоне Джон боролся против иска с претензиями на земли, выделенные во вдовью часть его матери в Оксниде. Маргарет же выдерживала осаду в их маноре в Грешеме, которую вела вооруженная банда, нанятая неким лордом Молине. Враги снесли стену и вынесли Маргарет из дома на руках, но в конце концов Пастоны вернули себе Грешем и сохранили Окснид[724].

Вскоре их судьба испытала ослепительный взлет, который, однако, не положил конец их тревогам. Сэр Джон Фастолф, старый воин и кавалер ордена Подвязки, вернулся с войны в родной Норфолк, обогатившись наградами, добычей и мудрым вложением средств. Хотя его обширные владения во Франции были потеряны из-за поражения, поместья в Англии приносили ему более тысячи фунтов в год, что позволило ему построить для себя замок в Кейстере на месте манора, где он родился[725].

Архитектура Кейстера отдала поверхностную дань военному прошлому владельца с ее рвами и 98-футовой башней, но в первую очередь она обеспечивала комфорт, и лишь во вторую — зрелищность. Камень, вывезенный из Франции, украшал фасад, а в интерьере господствовало дерево, привезенное из Суффолка. Герб Фастолфа был вырезан на стене Большого Зала[726].

Отошедший от дел Фастолф оказался неприятным стариком, вздорным и сутяжным, постоянно впутывающимся в ссоры со своими управляющими и норфолкскими соседями. Очевидно, через дальнее родство с Маргарет Пастон старый рыцарь познакомился с Джоном Пастоном, который вскоре стал не только его юристом, но и доверенным другом и советником. Жена Фастолфа умерла в 1446 г., и он не женился снова; его единственный ребенок, незаконный сын, стал монахом и умер раньше отца; он не имел никаких дел со своим единственным другим родственником — сыном жены от первого брака. Когда в 1459 г. он умер, Джон Пастон оказался его единственным наследником[727].

Разъяренные соперники немедленно вынудили юриста применить все свое искусство, чтобы защитить огромное наследство: замок Кейстер, 94 манора, дома в Ярмуте, Норидже и Саутворке, и целое состояние в деньгах, драгоценностях, столовом серебре и обстановке. Джон Пастон провел остаток жизни в отчаянной тяжбе, чередовавшейся с незаконными осадами, нападениями нанятых убийц и даже тремя короткими заключениями в тюрьму Флит в Лондоне. Наконец, изможденный, он умер в Лондоне в 1466 г. в возрасте 45 лет[728].

Одним из условий супружеской жизни Джона и Маргарет Пастон, обычным и для других пар их времени и класса, были длительные разлуки — именно им мы и обязаны их обширной сохранившейся переписке. Когда Джон вел юридические баталии, отстаивая в Лондоне интересы семьи, Маргарет оставалась за городом, управляя поместьями и защищая их, собирая подати, продавая продукцию маноров, заказывая поставки из Нориджа и Ярмута, ведя хозяйство, одновременно вынашивая неизвестное, но большое количество детей, семь или восемь из которых дожили до зрелого возраста[729].

Хотя письма Джона и Маргарет посвящены в основном деловым вопросам, они также выражают большую взаимную привязанность, со стороны Маргарет — с оттенком глубокого уважения. Узнав о болезни мужа, она писала: «Честное слово, никогда еще у меня не было такого тяжелого времени, как с того момента, что я узнала о вашей болезни, до того, как я узнала о вашем выздоровлении, и все же мое сердце не получило большого облегчения, и не получит, пока я не узнаю, что вы действительно выздоровели Я молюсь от всего сердца, чтобы вы снизошли послать мне письмо, как можно скорее, если писание не будет неудобством для вас… Если бы на то была моя воля, я бы находилась с вами все это время… Пусть Всемогущий Бог охранит вас и пошлет вам здоровье»[730][731].

Когда он не смог ответить, она забеспокоилась: «Если бы я знала, что вы не будете дома до этого времени, я бы послала к вам нескольких человек, потому что я думаю, что прошло долгое время, с тех пор как я имела от вас хорошие известия»[732]. И снова: «Я сердечно благодарю вас за ваше письмо, потому что для меня было большим утешением услышать от вас»[733]. И: «Не устраняйтесь от писания писем ко мне между нынешним и тем временем, когда вы приедете домой. Если бы это было возможно, я бы хотела получать от вас по письму каждый день»[734]. Однажды, когда он рассердился на нее, она написала ему из Нориджа: «Очень почитаемый муж, я вручаю себя вам, умоляя вас, чтобы вы не были недовольны мной, хотя моя простота и вызвала ваше неудовольствие мною… Честное слово, я не хочу ни делать, ни говорить то, что может вызвать ваше недовольство; а если я так сделала, я сожалею об этом и исправлюсь. По этой причине я умоляю вас простить меня и чтобы вы не носили тяжести против меня в своем сердце, потому что ваше неудовольствие мне будет слишком тяжело выносить»[735]. В свою очередь Джон беспокоился о здоровье Маргарет: «Джон Хоббс рассказывает мне, что вы заболели, что мне не нравится слышать. От всего сердца умоляю вас принимать то, что может дать вам облегчение, и не экономьте; и каким-нибудь образом не думайте и не трудитесь слишком много из-за этих дел, и не берите их к вашему сердцу так, чтобы вам стало хуже из-за этого»[736].

Образование двух старших мальчиков Пастонов (оба были названы Джонами, что сбивает с толку) остается недокументированным. Старший в 19 лет начал служить при королевском дворе и в 21 год его посвятили в рыцари (ранее Джон Пастон Старший заплатил штраф, чтобы его самого освободили от этой дорогой и обременительной чести). Очевидно, недостаточно агрессивный, чтобы произвести впечатление при дворе, юноша завязал несколько полезных связей и вернулся жить домой[737]. Его брат Джон II был аналогичным образом устроен при дворе герцога Норфолкского, остался на службе герцога и подружился с полезными людьми[738]. Три младших сына, Уолтер, Эдмунд и Вильям, как их отец и дядья, получили университетское образование. Высшие учебные заведения обслуживали теперь высшую знать и джентри так же, как и церковь. Формы клерикального образования, включая «первую тонзуру», влачили жалкое существование, но больше не обязывали учащегося вступать на церковное поприще. Выпускники университетов в XV в. могли занимать должности секретарей или других официальных лиц в больших поместьях или просто красоваться своей утонченностью при дворе или дома в своих поместьях[739].

Дисциплина в учебных заведениях по-прежнему оставалась крайне строгой — с сердечного одобрения родителей. Когда Клемент, брат Джона Пастона Старшего, был студентом в Кембридже, его мать Агнес написала письмо, интересуясь его успехами, и предложила его наставнику 10 марок за специальное внимание к мальчику; при этом она поставила условие: «Если он не успевает и не исправляется, просите [его воспитателя], чтобы он как следует порол его, пока он не исправится. Так поступал последний и лучший из наставников, которых он имел в Кембридже»[740]. Образование, которое столь добросовестно внедряли, оставалось латинским: чтение, письмо, речь. Бойкость обращения новых аристократов с Овидием и Цицероном поразила бы их неграмотных предков.

Девочки не получали того передового образования, которое было открыто для мальчиков, но их обычно учили писать по-английски. Многочисленные письма Маргарет Пастон написаны разными почерками, что означает, что она обычно прибегала к услугами личных секретарей, но иногда, возможно в целях сохранения секретности, брала этот труд на себя. Многочисленность почерков указывает на то, что многие в ее окружении умели писать[741]. Дочерей Пастонов, Марджери и Энн, вероятно, обучали письму дома; мы знаем, однако, что Энн отправляли пожить некоторое время с какими-то двоюродными братьями и сестрами у сэра Вильяма и леди Калторп, которые писали Маргарет Пастон в 1470 г., что у них временные денежные затруднения и потому они вынуждены сократить количество прислуги в доме; более того, Энн «становится большой, и пора подумать о ее замужестве». Маргарет беспокоилась, что Энн, возможно, чем-то не угодила сэру Вильяму, и потому настоятельно просила Джона поговорить с ее двоюродным братом Робертом Клером в Лондоне, чтобы узнать, не возьмет ли он девочку. Иначе «я должна буду послать за ней, а со мной она будет зря тратить время»; Лондон был лучшим брачным рынком, нежели Норфолк[742].

Переписка Пастонов рисует уникальную картину ухаживания и брака в XV в.: брачные стратегии и столкновения родительских желаний и согласия детей.

Для членов семьи мужского пола согласие не было проблемой; они сами устраивали свои браки или просили друзей и родственников найти подходящую невесту, а могли и вообще не жениться. Сэр Джон в качестве старшего сына был наследником большей части семейных поместий, включая замок Кейстер, однако для него никаких брачных приготовлений не делалось, и действительно, он так и не женился, хотя и оставил незаконнорожденного сына[743].

В 1468 г. 26-летний сэр Джон и его младший брат Джон II путешествовали по Фландрии в обществе приятеля-придворного Томаса лорда Скейлза, чтобы присутствовать на бракосочетании сестры короля Маргарет и герцога Бургундского. В Кале сэр Джон познакомился с родственницей лорда Скейлза, дамой по имени мистрис Энн Хот, которая приходилась родственницей и королеве. Они обменялись письмами, которые, как они думали, обязывают их к браку, хотя даже и они, как кажется, не были уверены, были ли это «слова о будущем» или «слова о настоящем».

Интерес сэра Джона к этой даме был по преимуществу практическим: он надеялся, что ее влиятельные друзья помогут ему в тяжбе за наследство Фастолфа. Вскоре после обмена клятвами лорд Скейлз написал герцогу Норфолкскому, который перекупил права на наследство у одного из душеприказчиков Фастолфа и вмешался в это дело на стороне сэра Джона. Он объяснил, что «уже полностью заключен брак между сэром Джоном Пастоном и моей очень близкой родственницей Хот». Поскольку он и сэр Джон теперь являются родственниками, «природа заставляет меня выказать мое расположение, помощь и поддержку в таких вещах, как его наследство»[744].

Лорд Скейлз говорил о браке, но Маргарет Пастон назвала это обручением. Она писала своему сыну: «Я не многое знаю о твоих обещаниях [жениться], но если ты обещал, я молю Бога послать тебе совместную радость и уважение, и я верю, что ты будешь иметь их, если все так, как сообщается о ней; а что касается Бога, ты связан с ней столь же крепко, как если бы вы были женаты, и потому я прошу тебя, чтобы ты был так же верен ей, как если бы она была замужем за тобой во всех степенях». Но, напоминает она, он не должен «жениться слишком поспешно, пока ты не будешь более уверен в своих средствах к жизни», иными словами, пока он не будет «более уверен» в получении наследства. Фастолфа[745]. Маргарет оказалась проницательным оценщиком товара на брачном рынке: «уверенность» сэра Джона в наследстве зрела медленно, и его брачные планы пошатнулись.

Хотя сэр Джон и мистрис Хот продолжали вращаться в одних и тех же придворных кругах, они жили раздельно и редко виделись, а их брак пребывал в забвении[746]. Через три года после первой встречи у сэра Джона даже возникали трудности, когда он хотел поговорить с ней. В сентябре 1471 г. он оптимистично писал: «Я почти переговорил с мистрис Энн Хот, но не переговорил; тем не менее в этом наступающем сезоне я надеюсь поступить с ней тем или иным образом; она согласна поговорить со мной и надеется принести мне облегчение, как она говорит»[747]. В следующем феврале ему удалось устроить встречу «на прекрасном отдыхе», и он сообщает Джону II, что «благодарение Господу, мы настолько продвинулись вперед, что находимся там, где и были раньше, и я обещал ей, что в следующее свободное время, которое я смогу найти, я приеду снова и повидаюсь с ней»[748].

Медлительность ухаживания наконец обескуражила его, и он решил разорвать эту связь. Однако теперь, несмотря на отсутствие энтузиазма, когда речь шла о браке, мистрис Хот обеспокоилась двусмысленностью своего положения. Они никогда не завершали брак, не жили вместе, и даже редко виделись друг с другом наедине, но «совесть мистрис Хот» требовала аннулирования брака в Риме[749]. Сэр Джон запросил своего поверенного, церковного деятеля, который имел связи с курией. Аннулировать брак, сказал тот, можно — за тысячу дукатов. Другой «ходок в Рим», однако, заверил его, что достаточно ста, самое большее двухсот дукатов. «Он написал мне также, что папа делает это теперь очень часто»[750]. Четыре года спустя его мать все еще желала ему, чтобы он «успешно освободился от мистрис Хот, и тогда я буду надеяться, что ты найдешь лучшую [партию]»[751], но только в 1477 г., когда сэру Джону было 35 лет, освобождение от клятвы было получено, и несовершенный брак, наконец, пришел к «совершенному концу». Сколько стоило сэру Джону освобождение, неизвестно, но очевидно, что сумма была ближе к тысяче дукатов, нежели к сотне. «Если Бог не поможет мне, — писал он, — я не знаю, где занять [деньги]». Все брачное предприятие продолжалось 9 лет[752].

В 1478 г. сэру Джону представили другой брачный проект — с женщиной «очень близкой к крови королевы». Маргарет Пастон надеялась, что этот брак также поможет им в постоянно возобновляющихся битвах, которые они продолжали вести за наследство Фастолфа, но сэр Джон умер в 1479 г., прежде чем приготовления были завершены[753].

Одновременно с перипетиями собственного неудавшегося брака сэр Джон выступал в качестве свата и посредника в заключении брака своего младшего брата. Переписка Пастонов зафиксировала не менее 8 неудачных попыток Джона II, большинство из которых имели очевидные экономические мотивы и которые неожиданно закончились сватовством по любви. Однако мать юной дворянки, Элис Болейн, не дала согласия на брак. Сэр Джон не мог «никоим образом уговорить ее согласиться, чтобы ты взял ее дочь, несмотря на все тайные способы, которые я предпринял». У Элис был другой претендент, человек по имени Кросби, но «брак между ними не заключен», и у Джона еще есть шанс, поскольку он «представителен». Сэр Джон советует: «Веди себя с матерью, насколько можешь покорно, но с девушкой — не слишком покорно, и не будь ни слишком нетерпелив, чтобы торопить дело, ни слишком огорчен, если оно провалится». В конце концов оно провалилось[754].

Другой даме, Кэтрин Дадли, предложение сэра Джона по поручению его брата «совсем не доставило неудовольствия», но она была осаждена претендентами на ее руку. Сэр Джон докладывал: «Она не знает, сколько джентльменов влюблено в нее; она полна любви… Она говорит, что она ни за кого не выйдет замуж в ближайшие два года, и я верю ей, потому что я думаю, что она удовлетворена той жизнью, которую ведет»[755]. Третья молодая дама была некоторым образом оскорблена поведением Джона II — сэр Джон сказал ему, что «немного сгладил это, но я не могу сказать, каким образом»[756]. В случае с четвертым проектом, дочерью лондонского драпировщика по имени Эбертон, сэр Джон сказал матери дамы, что его брату предлагали брак с приданым в более, чем 600 марок, но что его страсть к ее дочери такова, что он женился бы на ней и с меньшим приданым. Несмотря на мнимый пыл жениха, проект потерпел неудачу[757]. Одновременно с ухаживанием за Элизабет Эбертон, Джон II рассматривал возможности богатой вдовы из Блэкфрайез. Он просил сэра Джона поговорить с душеприказчиком ее мужа, аптекарем, и спросить, «чего [она] стоит и каково было имя ее мужа»[758]. Затем была леди Вальгрейв, которой сэр Джон пытался навязать кольцо брата, но она ответила, что намерена настаивать на своем отказе, который дала самому претенденту. Сэру Джону леди сильно понравилась, и он вступил в небольшой флирт с ней, украв мускусный (ароматический) шарик, чтобы послать Джону, а затем рассказал ей, что он сделал. «Она не рассердилась и не запретила, чтобы ты держал у себя ее мускусный шарик, с которым ты можешь делать, что захочешь». Кольцо, однако, было возвращено владельцу[759].

В этот момент Джон II заявил брату, что он отчаялся и женится на ком угодно с приличным состоянием, даже на «какой-нибудь старой скаредной помойной жене (женщине, варящей пиво. — Примеч. авт.)»[760]. У друга по имени Фитцуолтер была сестра брачного возраста, и сэра Джона попросили «умолить его, чтобы она попала в руки христианина»[761]. В начале 1477 г. было сделано предложение некоей мистрис Барли, и сэра Джона направили познакомиться с ней. Он сообщил, что это «пустое дело. Я повидал ее ради тебя. Она маленькая; может быть позже она и станет женщиной, если только сейчас она не взрослая. Она выглядит тринадцатилетней; люди же говорят, что ей все восемнадцать»[762].

Пока сэр Джон прощупывал мистрис Барли, Джон II завязывал знакомство с молодой леди по имени Марджери Бруз, о которой он прослышал от одного друга[763] и которая, когда они встретились, произвела настолько сильное впечатление, что заставила Джона, по меньшей мере, не придавать значения незначительности приданого. Отец, сэр Томас Бруз обещал 100 фунтов, а ее дед собирался добавить 50 марок (33 ⅓ фунта) в качестве свадебного подарка.

Мать Марджери, Элизабет Бруз, превозносила личные достоинства своей дочери: «Я дам вам благородную женщину острого ума, и, как я говорю, добрую и добродетельную; потому что если бы я брала за нее деньги, я бы не отдала ее и за тысячу фунтов. Но я верю вам настолько, что буду думать, что она будет хорошо обеспечена за вами»[764]. Джон согласился, потому что позднее Элизабет написала, благодаря его за «великую радость, которую вы доставили мне и моим родственникам, когда я последний раз была в Норидже… Вы сделали [Марджери] таким ходатаем за себя, что у меня не будет покоя ни днем ни ночью из-за ее просьб и плачей поскорее довести помянутое дело до конца»[765]. Она напоминала ему, что следующая пятница — «день святого Валентина, и каждая пташка выбирает себе пару; и если вы приедете в четверг вечером и устроите так, что вы сможете остаться до понедельника, я уверена, честное слово, что вы так поговорите с моим мужем, что мы приведем дело к заключению. Потому что "именно простой дуб срубается первым ударом"»[766].

Однако нужно было разрешить проблему приданого. Между Марджери и Джоном последовал обмен письмами. Обращаясь к нему как «к очень возлюбленному Валентину», Марджери писала, что ее мать трудится «с полным прилежанием», чтобы заставить отца увеличить приданое, но безуспешно, «из-за чего я полна печали. Но если вы любите меня, как, я истинно верю, вы делаете, вы не оставите меня из-за этого; потому что если бы у вас не было и половины состояния, которое у вас есть, я бы не отказалась от вас Поэтому, если вы могли бы примириться с таким [приданым] и моей бедной личностью, я бы была счастливейшей девушкой на земле»[767].

Сам Джон, очевидно, был готов примириться с небольшим приданым, но его мать и брат запротестовали. Сэр Джон даже возвратился к мысли о леди Вальгрейв. «Бикертон говорит мне, что [Марджери] сильно любит тебя, — писал он Джону. — Тем не менее, леди Вальгрейв хорошо поет под арфу»[768].

Сэр Томас Бруз поднял предложение о приданом до 200 марок, и добавил 100 марок «на ее комнату и одежду», а также стол и помещение для молодой четы в течение трех лет после свадьбы[769]. Джон организовал встречу двух семей в Норидже 8 марта, настойчиво прося свою мать оказать ему «добрую помощь», потому что «дело идет довольно хорошо», и он надеется, что все получится. «Я уверен, что нет в мире более доброй женщины, чем моя будущая теща, если все выйдет, и нет более доброго тестя, чем мой будущий [тесть], хотя он пока и суров со мной»[770].

Сэр Томас подсластил предложение еще больше, написав сэру Джону, что он одолжит предполагаемому жениху сто фунтов, которые он отложил для брака младшей дочери, вместе с еще 20 фунтами; все эти деньги должны быть отданы «в те спокойные дни, которые определяет брачный контракт, который я посылаю вам вместе [с письмом]». Однако, он «неохотно дает одной дочери так много, что другие ее сестры будут цениться меньше»[771].

Вместе с тем сэр Томас проявлял большую заботу о совместном владении Марджери. Маргарет Пастон предложила доход с манора в Свейнсторпе и 10 марок годовых от манора в Спархэме. В ответ сэр Томас повторил свое предложение о двухстах марках плюс двух– или трехлетием проживании четы в его доме бесплатно, или трехстах марках без проживания, которые должны выплачиваться по 50 марок в год. Или он даст 400 марок с ежегодными выплатами, если Маргарет отдаст Марджери и Джону весь доход от обоих маноров пожизненно[772].

Очевидно, Маргарет была склонна принять предложение, но сэр Джон колебался. «Я был бы рад, как и каждый, чтобы он женился на ней, учитывая ее личность, ее молодость и ее происхождение, любовь с обеих сторон, нежное расположение к ней отца и матери», а также очевидную симпатию к Джону родителей и их собственный хороший характер, «что предсказывает, что, вероятно, девушка должна быть добродетельна и хороша». Но Спархэмское поместье — майорат; что, если у них будут дочери и Марджери умрет, и Джон снова женится и будет иметь сына от второй жены? «Этот сын не будет иметь земли, хотя и будет наследником отца». Он знает о подобном случае в Кенте, где шла тяжба между джентльменом и его сестрой. По этой и «другим причинам» сэр Джон не может «утвердить, пожаловать или закрепить упомянутый дар моему брату»[773].

Дела застыли. В июне из-за болезни Элизабет Бруз встреча двух семей была отменена. По поручению Джона II, Маргарет Пастон написала Элизабет, сообщая ей, что сэр Джон отказался утвердить дарение Спархэма. «Мадам, он мой сын, но я не могу собраться с духом и стать ежедневной просительницей за него… Мадам, вы мать, как и я, поэтому я молю вас принять не иначе, чем хорошо то, что я не имею права сделать для Джона Пастона то, что вы хотите, чтобы я сделала; потому что, мадам, я должна обеспечить и других моих детей, кроме него; некоторые из них достаточно велики, чтобы сказать мне, что я несправедливо обхожусь с ними, давая Джону Пастону так много, а им так мало»[774].

Как раз тогда, когда дела выглядели наиболее мрачно, соглашение было достигнуто. Его детали, к глубокому сожалению, не отражены в письмах, но 7 августа сэр Джон пишет Маргарет, что он «подарил [Джону И] столько, сколько смог», указывая тем самым на уступку в последнюю минуту[775]. В конце августа состоялась свадьба, и брак оказался счастливым и длительным. В декабре Марджери писала Джону, находившемуся в Лондоне: «Я умоляю вас, чтобы вы носили кольцо с образом св. Маргарет, которое я послала вам на память, пока вы не приедете домой; вы оставили мне память, которая заставляет меня думать о вас денно и нощно, когда я засыпаю»[776]. Четыре года спустя ее чувства не изменились и получили более свободное выражение: «Сэр, я прошу вас, если вы надолго останетесь в Лондоне, чтобы вы пожелали послать за мной, потому что я думаю, что прошло уже много времени с тех пор, как я лежала в ваших объятьях»[777].

Другие братья Пастон пережили сходные испытания и ошибки. В 1478 г., через год после своей свадьбы, Джон II искал жену для Эдмунда. Он писал своей матери из Свейнсторпа: «Я слышал, когда был в Лондоне, что там есть добрая молодая женщина на выданье, дочь некоего Сеффа, торговца шелком и бархатом, и она получит 200 фунтов при замужестве и земли с 20 марками годового дохода после смерти ее мачехи, которой около 50 лет; и прежде, чем я уехал из Лондона, я разговаривал с некоторыми друзьями девушки и получил их одобрение на то, чтобы она вышла замуж за Эдмунда»[778]. Этот план не удался, но в 1479 г. Эдмунд вел переговоры с семьей Катерин, вдовы Вильяма Клиппсби, на которой он женился на следующий год, переехав жить в ее дом в Оби[779].

Любимый сын Маргарет Пастон Уолтер уехал в Оксфорд в 1472 г. «Я сокрушалась от утраты его, — писала она, — потому что мне кажется, что я получала от него больше радости, чем от тех, которые старше»[780], но молодой человек умер вскоре после окончания университета. Самый младший из сыновей Пастонов, Вильям, был еще в Итоне, когда влюбился в сестру невесты на свадьбе своего одноклассника. Девушке, Маргарет Олборо, было «восемнадцать или девятнадцать лет самое большее»; ее отец умер, и у нее была только одна сестра — та, которая только что вышла замуж. «Ее мать велела ей хорошо развлекать меня, что она добросовестно и сделала». Эдмунд настоятельно просил Джона II навестить эту семью, когда они вернутся в Лондон, и навести справки об их состоянии. Приданое — «деньги и столовое серебро, — писал он, — готовы в любой момент, когда она будет выходить замуж», но ее доход не начнет поступать, пока не умрет ее мать. «А что касается ее красоты, суди сам, когда ты увидишь ее, если случится так, что ты обеспокоишься этим; и особенно рассмотри ее руки, потому что, если все так, как мне говорили, она предрасположена к полноте». Из-за этого соображения или по каким-то другим причинам о мистрис Олборо ничего больше не слышно[781].

Два года спустя Эдмунд рекомендовал Вильяму другую кандидатуру, «вдову в камволе, которая была женой некоего Болта, торговца камвольными тканями, и [он] стоил 1000 фунтов и оставил своей жене 100 марок деньгами, всю усадьбу и столового серебра на 100 марок и земли с ежегодным доходом в 10 фунтов… Ее называют прекрасной дворянкой… Ей …около 30 лет, и у нее только двое детей»[782]. Это начинание также кончилось ничем, и неизвестно, женился ли Вильям вообще.

Роль женщин Пастон в устройстве их собственных браков была пассивной, а свобода ограниченной. История Элизабет, сестры Джона Пастона Старшего, рисует игры вокруг брака в более мрачных тонах. Элизабет предложили Стивену Скропу, пасынку сэра Джона Фастолфа, который был богат, но ему было 50 лет, а ей 20, и он был обезображен оспой. Элизабет возражала, но Агнес Пастон, ее решительная мать, продолжала переговоры. Один двоюродный брат предложил «хорошего человека» из лондонского суда Inner Temple, отец которого только что умер, но предупредил, что Джон должен «дать Скропу подходящий ответ пока вы не будете уверены в лучшем [проекте]».

Элизабет оставалась непреклонной, и Агнес заперла ее в ее комнате и в порядке принуждения била ее раз или два в неделю, а «иногда и дважды в день, и ее голова была разбита в двух или трех местах». Наконец, эти аргументы заставили Элизабет сдаться, поставив условием только, чтобы «ее дети и она могли наследовать, и чтобы у нее было разумное совместное владение»[783]. Но теперь уже сэр Джон Фастолф решил отклонить предложение.

Тогда в ход пошли другие проекты. В 1453 г. Маргарет Пастон писала мужу: «Наследник Книвет готов жениться; его жена и ребенок умерли». Джон должен разузнать, «каково его состояние»[784]. Были начаты переговоры с сэром Вильямом Оулдхоллом[785], затем с сельским сквайром по имени Джон Клоптон, который, очевидно, оказался недостаточно богат[786]. Затем лорд Грей из Гастингса написал Джону, что он знает «об одном джентльмене с состоянием в 400 марок, который рожден крупным джентльменом и хорошей крови»[787]. «Крупный джентльмен» оказался подопечным самого лорда Грея, Гарри Греем, а лорд стремился устроить этот брак, чтобы наложить руку на приданое Элизабет. Когда юный Гарри стал настаивать на том, что «сам получит свадебные деньги», его алчный дядя оставил это дело[788].

В 1457 г. Элизабет отправили в Лондон пожить у леди Поул, и на следующий год она вышла замуж за Роберта Пойнингса, второго сына лорда Пойнингса, человека, которого она выбрала сама. Она сообщила своей матери после свадьбы, что «мой господин — мой самый возлюбленный, как вы называете его, и я должна обязательно называть его теперь так, потому что я не нахожу причины делать иначе, и, клянусь Иисусом, я не найду [в будущем]… [Он] полон доброты ко мне и занят только тем, чтобы сделать меня уверенной в моем совместном владении», которое, в действительности, состояло в долговом обязательстве на 1000 фунтов, выданном ее матери и братьям. Элизабет просит Агнес показать, что она отдает должное его рвению о совместном владении, быстро заплатив 100 марок приданого, которые должны быть выплачены «в начале этого срока» вместе с «остатками денег по завещанию отца», так, чтобы ее муж мог выплатить залог по своему долговому обязательству. Элизабет также настоятельно просит свою «нежную и добрую мать» оплатить леди Поул «все затраты на меня перед свадьбой»[789].

Дочери Джона и Маргарет вызвали еще больше беспокойств. Младшая, Энн, встревожила их, влюбившись в семейного слугу по имени Джон Пемпинг. Джон II писал в то время, как они подыскивали ей подходящего мужа: «Среди всего, я прошу тебя остерегаться, чтобы не возобновилась старая любовь к Пемпингу»[790]. В качестве кандидата был предложен Вильям Элвертон, сын судьи, который был одним из душеприказчиков по завещанию Фастолфа, и Джон II сообщал, что «он сказал, хотя и поздно, что он возьмет ее, если она получит свои деньги, а иначе нет; отсюда я думаю, что они не очень уверены»[791]. Тремя годами позже был предложен «сын Скипвида и наследник Линкольншира, человек с 5 или 6 марками в год»[792]. Наконец Энн была выдана замуж за Элвертона летом 1477 г.

Марджери Пастон, лет на пять старше Энн, фактически сделала тот шаг, которым угрожала Энн. В 17 лет, после того, как дали осечку несколько попыток выдать ее замуж, она внезапно объявила, что связала себя клятвой с бейлифом Пастонов Ричардом Калле. Семья была в ужасе. Богатая купеческая вдова — одно дело, но слуга, даже и занимающий высокое положение, — это нечто совсем другое. Мать и бабушка бушевали, угрожали и держали Марджери взаперти. Калле удалось тайно передать ей письмо, в котором он обращался к ней «с сердцем, полным скорби, поскольку та жизнь, которую мы теперь ведем, не доставляет удовольствия ни Богу, ни миру, учитывая великие узы брака, которые связали нас, а также большую любовь, которая была и которая, я верю, и есть между нами, и которая с моей стороны никогда не была больше… Мне кажется, что прошла тысяча лет с тех пор, как я мог быть с тобой. Находиться вместе с тобой было бы для меня радостнее всех других вещей в мире… Я понимаю, леди, ты также скорбишь обо мне, как скорбила бы любая дворянка в мире… Эта жизнь, которую мы ведем, приносит боль». Он заклинал Марджери рассказать семье правду, потому что, если они узнают, что он и Марджери обменялись клятвами и потому «связаны Божеским законом», они «не обрекут свои души из-за нас». Он заканчивает письмо предупреждением, что письмо надо сжечь, «потому что я не хотел бы, чтобы кто-нибудь увидел его»[793].

На протяжении трех лет ситуация оставались тупиковой. Затем Калле или его друзья, очевидно, попросили вмешаться епископа Нориджского. Епископ взялся за дело твердо, здравомысляще и эффективно, и рассмотрел его, невзирая на протесты Маргарет Пастон, как она сообщала в гневном письме сэру Джону. «Под угрозой проклятия» епископ приказал ей привести к нему Марджери на следующий день. «Я прямо сказала, что не приведу и не пришлю ее; и тогда он сказал, что он пошлет за ней сам и потребовал, чтобы она была свободна придти».

На следующий день он начал беседу, напомнив Марджери, «как она родилась, каких родственников и друзей она имеет и [что она] будет иметь больше, если бы они ею руководили и направляли; а если нет, каким упреком, и позором, и потерей будет это для нее». Затем он спросил, какие слова она сказала Калле. «И она пересказала, что она говорила, и, если эти слова не делали [брак] обязательным, она смело сказала, что она сделает их обязательными, прежде чем уйдет отсюда, потому, сказала она, что она думает по совести, что она связана, какими бы ни были слова. Эти непристойные слова повергли в горе и меня, и ее бабушку, — писала Маргарет, — настолько же, насколько и все остальное». Калле допросили отдельно, чтобы увидеть, согласуются ли его показания с рассказом Марджери. Затем епископ объявил, что он вынесет решение в среду или четверг после дня св. Михаила (29 сентября).

Маргарет сообщала: «Когда я услышала, что говорят о поведении [Марджери], я велела моим слугам, чтобы ее не принимали в моем доме». Угроза была выполнена. Когда Марджери привезли обратно в нориджский дом Пастонов, семейный капеллан стоял в дверях и не пустил ее. Епископу пришлось искать для нее пристанище до объявления решения.

Маргарет так завершает свое длинное послание сэру Джону: «Я умоляю вас и требую от вас, чтобы вы не принимали это с отчаянием, потому что я хорошо знаю, что это идет прямо к вашему сердцу, и к моему тоже и [к сердцам] других; но вы вспомните, как и я, что мы потеряли в ней всего лишь пустышку, и меньше принимайте это к сердцу, потому что, если бы она была хорошей [девушкой], а не тем, что она есть, то не было бы так, как оно есть, и даже если бы [Калле] умер в этот час, она никогда бы не стала в моем сердце, как была».

В ответ на предыдущее упоминание сэра Джона о возможности добиться развода, Маргарет предупредила, чтобы «он сам не делал, и не побуждал другого делать того, что оскорбит Бога и твою совесть, потому что если вы сами сделаете или побудите сделать это, Бог отомстит, и вы подвергнете себя и других большой опасности; а я твердо знаю, что она позже полностью поплатится за свою непристойность, и я молюсь Богу, чтобы так и было»[794].

Решение епископа было в пользу молодой пары, и Марджери и Калле формально поженились на следующий год. Достаточно странно, что Калле сохранил свою должность бейлифа и продолжал управлять семейным имуществом, но Пастоны вели себя по отношению к Марджери так, как будто она для них умерла, а их деловая переписка с Калле остается холодно безличной, лишенной каких-нибудь обычных фраз, признающих родственные отношения. Когда Маргарет умерла в 1484 г., она оставила всего 20 фунтов старшему ребенку Марджери, столько же, сколько и незаконному ребенку сэра Джона. Это было единственное упоминание семьи Калле в ее завещании[795].

Все эти бесконечные брачные проекты, переговоры, неудачи, разочарования, успехи и тревоги разыгрывались на фоне продолжающейся войны, юридической и реальной, из-за огромного наследства Фастолфа. В 1469 г., в разгар истории с Ричардом Калле, герцог Норфолкский послал вооруженный отряд осадить замок Кейстер. Джон II, командовавший маленьким гарнизоном, был вынужден капитулировать к великому огорчению Маргарет Пастон, которая полагала, что сэр Джон недостаточно поддерживает брата[796]. Потеря зависящих от замка маноров нанесла серьезный ущерб доходам семьи Пастонов, но когда Маргарет написала сэру Джону в Лондон, предлагая ему снизить расходы на жизнь, он ответил контрпредложениями собирать ренту вперед, продать маноры и заложить серебро[797]. В конце концов негероическое и расточительное поведение сэра Джона было вознаграждено. Пережив герцога Норфолкского и использовав пассивность вдовствующей герцогини, он мирно и на законных основаниях вернулся в Кейстер[798]. Это был конец частной войны Пастонов.

Невзирая на все эти превратности судьбы, Пастонам, как и остальной высшей и низшей аристократии, удавалось жить с удобствами. «Большая часть доходов [позднесредневековой] знати, — писал К. Б. МакФарлейн, — использовалось для достижения более высокого уровня роскоши»[799]. Сэр Джон Пастон провел последние годы своей жизни в замке Кейстер в комнатах, которые обогревались ярко горящими каминами, а каменные стены были облагорожены гобеленами. Кровати имели навесы и пологи и снабжены матрасами, пуховиками и шелковыми покрывалами. Расставленные в разных местах стулья добавлялись к скамьям и табуретам, покрытым подушками. Дорогие одежды и тонкое белье хранились в ящиках и сундуках. Джон Пастон II просил мать прислать ему некоторые документы, запертые в коробке внутри сундука в его спальне. В других письмах упоминаются сундуки для денег, книг, одежды и отчетных книг. Кухня в Кейстере была в изобилии оснащена медными кастрюлями, посудой, кухонными принадлежностям, вертелами и ножами; кладовые — бутылками, высокими пивными кружками и серебряными блюдами, солонками и чашами. В кладовой их дома в маноре Хеллесдон, Пастоны держали запас серебряных ложек, ножей, столового белья, полотенец, салфеток, подсвечников и бочонков с уксусом[800].

Кроме удобства и роскоши, жилища богатых теперь предоставляли и возможности уединения. Если в крепости лорда Гвинеса XII в. (и во многих замках XIII в.) имелась отдельная комната только для лорда и леди, а для всех остальных — общие спальни, то теперь правилом стали отдельные спальни. Несмотря на отсутствие детей у сэра Джона Фастолфа, в замке насчитывалось 26 спален. Если раньше все домочадцы обедали и собирались в большом зале, то теперь семья спала, ела и отдыхала в господских покоях, в стороне от слуг, арендаторов и других людей низшего сословия. Возможность уединения создала и новую границу между господами и зависимыми людьми, новую дистанцию между богатыми и бедными. В «Петре Пахаре» Вильям Ленгленд выражает сожаление: «Теперь каждый богач ест сам по себе / в личной гостиной, чтобы избавиться от бедняков / и оставляет большой зал»[801].

Как и другие представители новой аристократии, сэр Джон Пастон имел вкус к литературе. Техника Гутенберга еще не заменила писца-копииста, и для переписки книг он нанимал профессиональных писцов и миниатюристов. Один копиист брал один или два пенса за страницу, что делало книги дорогими, но все равно копиист жил в нужде. Настаивая на оплате просроченного счета и в то же время прося прислать какую-нибудь ненужную одежду, он писал: «Я имею большую нужду… Бог знает, кого я только не умолял сохранить вас от всех напастей, с которыми я несколько знаком»[802]. Среди рукописей, которые он переписал для сэра Джона, была книжечка по медицине, и «Большая Книга», которая содержала несколько различных трудов: 26-страничный трактат об обязанностях рыцарства, 120-страничный трактат в четырех книгах о войне, 86-страничный труд о мудрости, 28-страничные «Правила рыцарства» и, наконец, на 90 страницах была поэма Джона Лидгейта «Падения принцев». Другие тома также содержали произведения различных авторов. Некоторые рукописи остались не переплетенными или вшитыми в бумажные обложки[803].

Новая знать наслаждалась выставлением богатства напоказ. Ливрейные слуги крупных лордов нужны были, в основном, чтобы продемонстрировать богатство, как и многочисленные служки в часовне. Среди мелкой знати удобным случаем привлечь к себе внимание были похороны. После смерти Джона Пастона в 1466 г. его тело сопровождали из Лондона в Норфолк «12 бедняков», которые несли факелы, по шести с каждой стороны похоронных носилок. В соборе св. Петра в Норидже панихиду служили монахи, священники, мальчики в стихарях и служки вместе с монахинями из Нормандского госпиталя, нанятые звонари и наблюдатели, увеличивавшие аудиторию. На поминках подавали домашнюю птицу, рыбу, яйца, хлеб и 18 баррелей пива[804].

Семья Пастонов росла и крепла при Тюдорах и Стюартах, временно ослабла во время Гражданской войны, но при Реставрации поднялась к новым социальным вершинам, приобретя титул эрлов Ярмута. В этот момент она пошла по стопам своих знатных предшественников XII в. и запечатлела свою генеалогию. Совершенно так же, как и его коллега XII в., генеалог Пастонов проследил их линьяж до легендарного искателя приключений «Вульстана де Пастона», которого он, не краснея, представил в качестве одного из нормандских завоевателей. Чем больше менялось все вокруг, тем больше все оставалось по-старому[805].

Сэр Джон Фастолф возвысился до знатного положения военным искусством. Джон Пастон достиг того же искусством юридическим. Сэр Джон Пастон был согласен унаследовать знатность и использовать ее для удовлетворения своего тщеславия и потворства своим желаниям. Замок Кейстер засвидетельствовал, таким образом, революцию, произошедшую на протяжении трех поколений и в деталях отразившую крупные перемены, происходившие в Англии и — в других формах — по всей Европе. Новые знатные семьи высшего и низшего уровня жили в лучших материальных условиях, нежели старые, давали детям лучшее образование и даже начали развивать литературные и артистические вкусы (гобелены, витражи, архитектура) вместо занятий насилием. Они продолжали договариваться о браках, первостепенное значение в которых стало придаваться деньгам и статусу (но время от времени и любви), и они продолжали ревностно блюсти и агрессивно оберегать свои собственнические интересы, в основном с помощью судебных тяжб и взяток, заменив ими — хотя и не полностью — нападения и осады. Подкрепленная в Англии майоратом, прочно утвердилась примогенитура. Жены оставались в подчинении у мужей, и в некоторых отношениях их права были урезаны. С другой стороны, они получили защиту с помощью права совместного владения и продолжали нести основную ответственность за управление поместьем и домашним хозяйством.