Изменяющуюся деревню, дома, их интерьер и повседневную жизнь обитавших в них семей в XV в. неожиданно освещают два источника. Во-первых, возрастает количество переписей движимого имущества, в которых иногда не только перечисляются предметы, но и указывается, в какой комнате они находятся. Во-вторых, новый европейский стиль иллюстрирования часословов (сборников молитв) и псалтирей (сборников псалмов) требовал изображения как замков аристократов, которые заказывали рукописи, так и сельской местности вокруг замков с полями, домами и амбарами, оживленной деятельностью крестьян в разные времена года. Наиболее поразительное впечатление, которое создают эти два источника, — очевидное улучшение физического комфорта.

Деревня теперь оказывается крупнее из-за увеличения числа хозяйственных построек и большего размера самого усадебного дома. Мазанки уступили место более прочным оштукатуренным конструкциям из квадратных в сечении бревен. В дверные проемы иногда вставлены рамы — косяки из обработанных бревен с поперечной балкой, каменные блоки появляются в фундаментах домов, амбаров и сараев. Большее количество домов стало разделяться на две комнаты и даже иногда на два этажа: в помещение для спанья тогда поднимались по приставной лестнице. В этих улучшенных домах старый открытый очаг в центре комнаты заменен каменной печью, конструкция которой была заимствована из замка: она врезалась в стену напротив двери, и дым уходил не через отверстие в потолке, а через трубу, сложенную из кирпичей. Обычными стали шиферные и черепичные крыши; их производство и установка породили в Англии профессиональные фамилии Slater («шиферщик») и Tyler («черепичник»), однако солома по-прежнему оставалась наиболее распространенным материалом для покрытия крыш. Имеющийся в изобилии, легкий, не требующий мощной опоры, этот материал был удобен в обращении, но и соломенные крыши могли стать лучше, если нанять специалиста, что породило еще одну фамилию — Thatcher («кровельщик соломой»). Чтобы улучшить сток воды, соломенная крыша имела высокий скат, придавая дому характерный облик. Солома продолжала использоваться и как покрытие для пола вместе с тростником и камышом, а также как подстилка для спанья людей и животных[674].

На рукописной миниатюре 1460-х годов (в «Книге любви короля Рене Анжуйского») изображен рыцарь, наклоняющий голову, чтобы пройти под притолокой двери, и перешагивающей через высокий порог добротно построенного деревенского дома. То, что стены оштукатурены, хорошо видно по нескольким заметным трещинам. Внутри женщина сидит перед печью, дымоход от которой поднимается над соломенной крышей. В стене пробиты три не застекленных окна, одно большое и два меньшего размера.

На различных миниатюрах наряду с крестьянскими домами нового типа изображаются хлевы, овчарни, конюшни, свинарни, голубятни и печи для обжига или сушильные печи, используемые в сыром климате для просушки зерна, льна, сена, солода и бобов. В крестьянском хозяйстве могут быть пара волов с ярмом и упряжью, плуг с железным лемехом и ножом, деревянная борона, телега, топор, лопата, серп, цеп и другие орудия труда. В интерьере дома теперь больше мебели: стулья наряду с табуретками и скамьями, шкаф с выдвижными ящиками, кровати с матрасами, иногда дополняющими соломенные тюфяки, подушками и пологами, и даже портьеры («цветные ткани»). Пищу принимали по-прежнему на столах на козлах, которые могли быть разобраны и спрятаны[675]. Отчет об одном несчастном случае демонстрирует неудобство этого универсального предмета обстановки: рассердившийся или не в меру оживившийся гость ударил кулаком, и столешница взлетела вверх и повредила ему голову[676].

Миниатюры рукописи «Très Riches Heures» («Очень богатый часослов») герцога де Берри изображают крестьян, обогревающихся у печи в высокой комнате, открытой до потолочных балок, на заднем плане находится большая кровать, покрытая синим покрывалом, и одежда, сушащаяся на вешалке. Другой часослов, Екатерины Клевской, рисует Святое Семейство как дом молодых супругов XV в.: Мария у ткацкого станка, плотник Иосиф выравнивает деталь какого-то изделия рубанком, младенец Иисус играет в ходунках. Дом имеет каменные стены (редкие в Англии, но становившиеся все более обычными во Франции, Нидерландах и Италии), деревянные оконные рамы и деревянный потолок. В каменный камин вделан крючок, чтобы подвешивать чайник. На другой миниатюре из той же рукописи Мария кормит Иисуса, тогда как Иосиф сидит на кресле с круглой спинкой, сделанном из бочки; поблизости находятся ручной рашпер, ножницы для стрижки овец, воздуходувные мехи и шкафчик.

Документальные источники подтверждают рост благосостояния населения. Скотовод из Йорка в 1451 г. перечисляет содержимое своего погреба: ткани, соль, серебряные ложки и другие предметы; в его спальне находится кровать, одеяла, простыни, сундуки, металлический сундук для денег и одежда; на кухне — оловянные блюда, подставки и другое оборудование; где-то еще в доме хранились драгоценности и серебряные предметы[677].

В обзоре нескольких региональных исследований позднего Средневековья P. X. Хилтон пришел к выводу, что хотя только в редких деревенских домах держали слуг, во многих общинах имелось большое число незанятых работников. В деревнях Восточной Англии от 50 до 70% мужчин были слугами или работниками; в 80 деревнях Котсволда слуг держали только в одном доме из восьми, но на каждые 17 хозяйств, арендовавших землю, приходилось 7 безземельных работников. В других районах наблюдается та же картина. На удивление большое число работников составляли незамужние женщины; но не менее удивительно и то, что значительная часть безземельных обоего пола была достаточно обеспечена, чтобы платить налоги по максимальной ставке, то есть ту же самую одну двадцатую движимого имущества, как и крестьяне-арендаторы, которые нанимали их. Это свидетельствует об изменении статуса наемных работников после Черной Смерти[678].

В Лестершире женщины помогали в заготовке сена, прополке, косьбе, перевозке зерна, ведении волов по борозде при пахоте и даже раскалывании камней для починки дорог. Записи суда по делу о грабеже в Омберсли в 1420 г. отмечают, что преступление было совершено, когда «Кристина боронила». Согласно Т. Роджерсу, специалисту по средневековой заработной плате, женщинам, собиравшим урожай, в XV в. платили обычный заработок мужчины. Известно, что жницы и вязальщицы снопов в Минчинхэмптоне в Глостере в конце XIV в. получали такую же плату, что и мужчины, равно как и женщины, специализировавшиеся на покрытии крыш соломой в близлежащем Эвенинге. Однако женщинам-служанкам в маноре, платили меньше, чем мужчинам[679].

Впервые возникшая доступность оплачиваемой работы помогала даже беднейшим крестьянским семьям приобретать дополнительную землю, часто путем присоединения к участкам домениальных земель, сдаваемых в групповую аренду. Однако именно наиболее зажиточные семьи чаще всего находили способы продвинуться вверх. «Наибольшего увеличения имущества, — писал Дж. А. Рафтис в работе об изменениях, происходивших в деревне Апвуд, — достигали уже зажиточные арендаторы»[680]. Их приобретения облегчались ростом богатства и возможностями зарабатывать деньги, а также тем, что они занимали манориальные должности. В Апвуде, как и везде, ведущие жители деревни проявляли «готовность выполнять официальные обязанности за плату», т. е. освобождение, полное или частичное, от рент и повинностей и за возможность покупать или арендовать господскую землю[681]. У чосеровского эконома (reeve), который «разбогател и имел сокровищ кучу», были реальные прототипы вроде Уолтера Шейла, эконома в маноре епископа Вустерского, который обрабатывал второй участок земли, домениальный[682]..

После 1400 г., когда широко распространилась коммутация рент и повинностей, деревенские должностные лица начали получать оплату в деньгах. Исследование Э. Де Виндтом деревни Холивел на протяжении 1252–1457 гг. указывает на то, что главными факторами избрания тех или иных крестьян на официальные должности были возраст и экономический статус[683]. Семьи проходили определенные циклы, и случались периоды, когда в семье не было достаточно зрелых мужчин, чтобы занять должность. И поскольку некоторые семьи «обнаруживают удивительную способность выделять из своей среды должностных лиц» на протяжении определенного периода времени, эти мелкие крестьянские аристократы, как и крупная знать, подвергались опасности вымирания из-за отсутствия наследников-мужчин[684]. В Каксхэме единственный свободный арендатор и самый богатый человек в деревне в начале 1300-х годов, Джон ате Грене, расширил свои владения после Черной Смерти, взяв половины виргат и дворы двух исчезнувших семей. Позднее в XIV в. его потомок Джон Грене, переехал в город Хенли, но у него не оказалось наследника мужского пола. Его дочь Джоан продала Каксхэмское владение в 1415 г., прервав связь Грене с деревней и их семейную историю[685].

Некоторые крестьянские линьяжи проявили большую стойкость и продержались достаточно долго, чтобы подняться над классом крестьян. В мидлендской деревне Вигстон одна семья свободного крестьянина впервые появляется в деревенских документах около 1200 г., когда «Раннульфу писарю» дано две виргаты земли, которые он разделил между своими двумя сыновьями, Джоном и Хелиасом. Джон выкупил часть своего брата, и его потомки владели держанием на протяжении более двух столетий, добавив еще две виргаты с усадьбами, причем некоторые из вновь приобретенных земель принадлежали жертвам Черной Смерти. Некий Джон Рендал умер в 1430-х годах, и его сын Ричард переехал в Лестер, где стал бакалейщиком — мелким предпринимателем, и сдал свою землю в Вигстоне в аренду. В этот момент мужская линия пресеклась, но Ричард удовлетворился тем, что хорошо обеспечил свою дочь Элизабет, которая, очевидно, удачно вышла замуж; мы знаем, что ее сын Томас Кент продал землю в Вигстоне торговцу шерстью, который использовал ее, чтобы обеспечить постоянным доходом больницу. А Ричард перед самой его смертью характеризуется в завещании его двоюродного брата как «Ричард Рендольф, джентльмен»[686].

На протяжении всего XV в. зажиточные крестьянские семьи освобождались от обременительных остатков серважа, занимая официальные посты или просто уклоняясь от трудовых повинностей и выплачивая за них денежные штрафы. Чтобы описать новый статус таких преуспевающих крестьян, в английском языке появился новый термин «йомен» (yeoman). Йомен все еще был обязан нести некоторые повинности для господина и сверх того платить налог государству, но обычно он имел достаточно прибыли деньгами, чтобы тратить кое-что на свадебные пиры, подарки к крещению и заупокойные мессы. Часто он находил источники дохода, дополнявшие продажу зерна и скота. Он мог сдать в аренду свои орудия труда: плуг, телегу, волов, а также труд, свой собственный или своего сына. Его жена и другие члены семьи могли варить пиво. Он мог взять временных постояльцев, бродячих лудильщиков, плотников или пилигримов, поскольку настоящие гостиницы имелись только в крупных городах[687].

Семьи, как среднего, так и высшего достатка, улучшали условия своей жизни. Кроме приобретения земель, они могли обновить свое жилище, приобрести дополнительных животных и другие предметы домашнего хозяйства, с выгодой женить сыновей и выдать замуж дочерей. В этом социальном слое спрос на наследниц был столь же велик, как и в более высоком, а наследование непрямыми наследниками при отсутствии прямых играло для крестьян ту же роль, что и для баронов. Много лет спустя после первой вспышки чумы в документах манориальных судов продолжали появляться записи, подобные записи о некоей Агнес, вдове Филипа Хипкиса, который умер в 1385 г., оставив усадьбу и другие владения в деревне Хейлсовен. Выплатив налог на его смерть (два вола ценой в 16 шиллингов), «права на имение заявил Джон ле Вард, ближайший наследник, а именно сын ее сестры по крови»[688].

Молодые крестьяне не оставляли заключение брака на усмотрение родителей, как приходилось делать знатным юношам. Напротив, они активно ухаживали, а в некоторых местах устанавливали свои собственные деревенские ритуалы. В Кроскомбе (Сомерсет) юноши вступали в Молодежную гильдию, а девушки — в Девичью гильдию. В определенный день девушки перегораживали деревенскую улицу и пропускали юношей только за плату. На следующий день перекрывали улицу члены Молодежной гильдии, и теперь должны были платить девушки; средства в обоих случаях шли приходской церкви. В Майский день выбирались король и королева, устраивались танцы и игрища[689].

О морали священники заботились гораздо больше, чем их прихожане, и девственность ценилась первыми значительно больше, чем вторыми. Добрачная беременность была обычной прелюдией и даже предпосылкой для брака, поскольку мужчина хотел быть уверенным, что его жена произведет на свет детей, в помощи которых он нуждался, чтобы обрабатывать землю. В семейных союзах сочетались секс, любовь и материальные интересы. Джоан Сестер в 1376 г. поклялась, что она и Томас Барбо поженились в Стаурбридж Фэр в воскресенье после праздника Воздвижения Святого Креста. Томас признал, что обещал быть ей верным, но объяснил, что он собирался взять ее в любовницы, а не в жены. Суд принял соломоново решение. Тома обязали сказать Джоан: «Я принимаю тебя в жены, если отныне и впредь я тебя плотски познаю», на что Джоан немедленно ответила: «Я принимаю тебя в мужья, если отныне и впредь ты плотски познаешь меня». 25 месяцев спустя суд признал, что они женаты[690].

Какова бы ни была свобода при ухаживании, при заключении брака молодые люди любого уровня не могли не принимать во внимание соображения старших. Лишь немногие юноши и девушки оказывались настолько легкомысленны, чтобы вступать в брак без земли и домашнего имущества. Старшие, в свою очередь, не упускали из вида и нематериальные соображения. В дидактической поэме XV в. «Как мудрый человек поучал своего сына» отец не рекомендует вступать в брак из-за денег, но советует сыну «мудро выяснить», «кроток, обходителен и разумен» ли характер его возможной невесты, поскольку лучше есть скромно, но в мире, чем иметь «сотню блюд», поставленных на стол со скандалом[691]. Точно так же, аналогичная поэма «Как хорошая жена учила свою дочь» рекомендует: если за девушкой ухаживает только один мужчина, она не должна выказывать ему презрения, каков бы он ни был. Она должна советоваться с друзьями о выборе супруга, а, выйдя замуж, хранить мир в доме «справедливыми и кроткими словами», выполняя хозяйственные дела и управляя слугами весело, но соблюдая порядок и твердость[692].

Обычной свадебной церемонии теперь предшествовало оглашение в церкви, как было предписано Четвертым Латеранским собором. В Англии священник читал оглашение три раза с интервалом в несколько рабочих дней. В назначенный день вступающие в брак пары собирались в церкви и объявлялось приданое и вдовья часть. К этому времени меркет должен был быть уже выплачен лендлорду (семьей невесты), но часто он не выплачивался. Как правило, жених и невеста уже вступали в сексуальные отношения, а иногда и имели ребенка, который считался законным, если он был зачат между обручением и свадьбой[693].

Стоя перед церковными дверями (место публичных собраний деревни), пара произносила обеты, которые мало изменились за столетия: «Я беру тебя, Агнес, в законные жены, чтобы иметь и содержать, с этого дня и навеки, на лучшее и на худшее, в бедности и в богатстве, в болезни и в здоровье, пока нас не разлучит (depart) смерть, если святая церковь предпишет это, и в этом я даю тебе слово». Ныне древнее слово depart «умирать», которое имело здесь значение «разлучать из-за смерти», заменено выражением do part, собственно «разлучать». Кольца благословлялись, и ими обменивались вступающие в брак со словами «Этим кольцом я соединяюсь с тобой, а своим телом я чествую тебя». Если пара хотела, свадебная процессия входила в церковь, и священник служил мессу, но сельские священники постоянно жаловались на то, что крестьяне экономили на этом ритуале. В ритуале мог участвовать представитель лендлорда, чтобы показать заинтересованность синьора[694].

Большинство крестьянских браков никогда не попадало в дела, рассматриваемые церковным судом. Но все еще процветали приносящие беспокойство тайные браки без оглашения или публичной церемонии, неохотно благословленные Грацианом, Петром Ломбардцем и папой Александром III. Сравнение церковных записей указывает, что в конце XIV в. в Англии заключалось больше тайных браков, основанных на словесном «обещании в настоящем», чем во Франции, где церковные суды сурово обходились с подобными случаями: налагали штрафы, обязывали жениться публично и даже отлучали от церкви. Английские суды обычно рассматривали этот вопрос как гражданское дело; причем иск в суд чаще подавала женщина[695].

Таких дел было в избытке. Исследование М. М. Шиэном записей церковного суда в Эли за XIV в. показывает, что четыре пятых матримониальных дел касаются тайных браков[696]. Другой сборник протоколов английского суда свидетельствует, что клятвами обменивались в самых разных местах: под ясенем, в постели, в саду, в кузнице, в кухне, в таверне и на королевской дороге. Обычно женщины утверждали, что брак состоялся, а мужчины отрицали это, и главным недостатком этого обычая считалось то, что им можно было прикрывать совращение[697]. Пересказывая историю Дидоны и Энея, и Данте, и Чосер, в отличие от Вергилия, были на стороне женщины и считали ее жертвой непризнанного тайного брака[698]. Однако многие тайные браки совершались при свидетелях, публичное заявление которых считалось своего рода заменой оглашению, и ему доверяли церковные суды (publica vox et fama). Если брак имел место, но противоречил предшествующему договору или в суде вскрывалось несанкционированное ведение хозяйства, паре предписывалось расстаться или, в необходимых случаях, жениться по правилам. Иногда слушания заканчивались свадебной церемонией прямо на месте[699].

При практическом применении учение Петра Ломбардца о «согласии в настоящем» вызвало бурные споры о словесной формулировке этого согласия. Проводилось различие между фразами «Я возьму тебя в качестве своей жены», выражающей «согласие в будущем» («не обязывающее»), и «Я буду иметь тебя в качестве своей жены», выражающей «согласие в настоящем» («твердое»). Еще одна правовая загадка заключалась в условном согласии: «Я возьму тебя, если согласен мой отец», или какое-либо другое условие. Прежде всего, когда должны были ставиться подобные условия? Джон Шарп и Джоан Броук заключили договор в Рочестере в 1442 г. «на некоем поле около разрушенной башни» словами, которые церковный суд признал выражением согласия в настоящем. Когда Джон и его товарищи медленно уходили, Джоан позвала: «Послушай, если мой господин и друзья готовы согласиться, я соглашаюсь на этот договор». Джон и его друзья отозвались: «Ты опоздала», имея в виду, что договор имеет силу. Но суд поддержал Джоан, поскольку она добавила свое условие достаточно быстро, чтобы его можно было учесть[700].

Авторитетные специалисты в области канонического права определили и перечислили в руководстве для судов различные возможные условия: если одна из сторон сделала оговорку «если отец согласится», условие считается «действенным» и должно быть учтено. Но условие «если ты избежишь потомства» отклоняется, поскольку оно «противоречит сущности брака» и тем самым делает недействительным брачный договор. Если одна из сторон предлагает «невозможное», то есть очевидно невыполнимое условие, вроде «если ты дотронешься пальцем до неба», суд должен игнорировать его[701].

Развод среди крестьян оставался редкостью. Родственные отношения, запрещенные церковью, могли быть предлогом для расторжения брака у знати, но этот предлог не имел смысла для крестьян, которые едва знали, кто были их дедушки и бабушки, не говоря уже о троюродных и четвероюродных братьях и сестрах, а даже если и знали, у них не было возможности — при отсутствии письменных свидетельств — доказать родственную связь. Более того, сама серьезность, с которой законы о родстве воспринимались и церковью, и людьми, исключали их циничное использование. Джон Лав положил глаз на добрый участок земли, аренда которого требовала задатка в три фунта. Агнес Бентли обещала дать ему эти три фунта, если он женится на ее дочери Элис. Джон был готов жениться, но, к несчастью, он имел когда-то любовные отношения с родственницей Элис и потому был вынужден отказаться от этого плана[702]. В другом случае Джон Толл нашел Агнес Смит такой привлекательной парой, что дал ей 24 шиллинга, чтобы удержать ее за собой. Но этот Джон также развлекался некогда с родственницей своей предполагаемой невесты, и ему пришлось обратиться в суд, чтобы вернуть свои 24 шиллинга, которые Агнес отказалась отдать ему. Суд поддержал Агнес, и Джон остался и без жены, и без шиллингов — возможно, он оказался жертвой столкновения двух умных и не слишком щепетильных женщин[703].

В редких случаях аннулирования брака наиболее частой причиной, как показало одно английское исследование, было двоеженство, и значительно реже — родство или связь. Неосуществление брачных отношений после определенного периода времени иногда принималось как основание для расторжения брака после освидетельствования жены и даже мужа[704]. «Семь добропорядочных женщин» назначались для того, чтобы подтвердить девственность жены и в большинстве судов выставлялось «семь добропорядочных мужчин», чтобы засвидетельствовать импотенцию мужа. В судах Йорка и Кентербери, однако, считали, что и последнее более уместно поручать «семи добропорядочным женщинам». В документированном деле в Йорке, одна из «добропорядочных женщин» «обнажила груди и согретыми у помянутого огня руками держала и растирала пенис и яички помянутого Джона. И она обняла и часто целовала помянутого Джона и возбуждала его, насколько могла, показать его мужество и потенцию, убеждая его, что стыдно ему не доказать там и тогда, что он мужчина. И она говорит, что все время помянутый пенис едва достигал трех дюймов в длину, не поднимаясь и не опускаясь»[705].

Если развод был редким явлением, то раздельная жизнь супругов нет. Неформальный разъезд, без утверждения суда, случался и среди крестьян, и среди городских ремесленников. Церковные суды давали формальное разрешение на раздельное проживание («раздельные постель и стол») — по причинам жестокого обращения, прелюбодеяния, импотенции, и даже просто несовместимости характеров. Во Фландрии XIV в. жена могла уйти из дома, а затем обсуждать раздел имущества с помощью церковного суда и светских властей[706].

Большинство же браков сохранялось надолго и даже процветало. Крестьянские завещания, которые вдруг в изобилии появляются в XV в., свидетельствуют о нежной заботе мужей о своих женах, равно как и о детях, братьях, сестрах и крестниках. Сначала в завещаниях оговариваются похороны, затем дарения церкви: обычный «на помин души», состоящий из коровы или лошади, зерна для продажи, чтобы «поддерживать свечи» на алтаре, воск для свечей, деньги «за забытые десятины» и средства на obit, поминальные службы по завещателю ежегодно в день его смерти. Затем шли пункты, обеспечивающие вдову, которой обычно отдавался дом в пожизненное пользование, или — иногда — до достижения старшим сыном зрелости или до ее повторного замужества. Другие условия обеспечения вдовы касались вдовьей части — прав на часть имущества: возвращение приданого, отдельный дом, деньги и домашняя обстановка, включая кастрюли и сковороды, домашний скот и одежды[707]. Отчеты коронеров, изученные Б. Ханавальт, подтверждают разнообразие вариантов наследства, реально достававшегося вдове: использование основного дома, использование вдовьего коттеджа, комната в основном доме и «место у очага», или дом и земля, отдельные от аренды дома[708].

Во многие завещания отцы включали специальные условия, обеспечивающие детей, опека над которыми, равно как и над имуществом, отводимом ребенку, поручалась вдовам (которые платили лендлорду плату за это право). Бартоломей Аткин, умерший в Бедфордшире в 1500 г., хотел, чтобы его старший сын Джон стал священником, но если он останется мирянином, то должен получить домашнюю усадьбу, из стоимости которой ему надлежало выплатить наследство другим детям. И «если какой-либо из детей умрет, его доля переходит к тому, кто находится в наибольшей нужде»[709]. Зажиточные и среднего достатка крестьяне рассматривали образование для своих детей как ключ, открывавший возможности стать священником, поступить на службу к лендлорду или стать юристом. Мужья предписывали женам воспитывать детей с любовью, а в отсутствие матери младшие дети поручались заботам или старших детей, или дядей, теток или дедов и бабок[710].

Продолжали широко использоваться договоры о содержании в старости, и по-прежнему они исполняли двойную функцию: пенсии и передачи держания. Исследование договоров о содержании в Восточной Англии, предпринятое Э. Кларк, свидетельствует, что большое количество их (от одной трети до половины) заключалось не с членами семьи. Без сомнения, были многочисленны и договоры между родителями и детьми, но они реже оформлялись специальным контрактом и потому остались не засвидетельствованы. Тем не менее, увеличение количества договоров с посторонними знаменательно и, возможно, отражает, насколько чума свирепствовала среди очень молодых. Кроме того, родители могли не иметь живых детей, чтобы передать им держание[711].

Когда стареющий крестьянин больше не мог выполнять свои трудовые повинности, вмешивался манориальный суд — прежде всего в интересах лендлорда, но и в интересах самого крестьянина или крестьянки. В 1382 г. в Хиндольвестоне в Норфолке присяжные постановили, что «бедная старушка» в деревне, вдова с 18 акрами земли, «слаба телом и проста умом». Лендлорд отдал землю ее «ближайшему наследнику», обязав его заботиться о ней до конца ее жизни. В другом случае, также в Норфолке, вдова не имела родственников, живущих поблизости, и лендлорд передал ее держание двум крестьянам с условием, что они пашут, боронят и собирают урожай на ее земле и обеспечивают ее «всем необходимым»[712].

Чаще о пенсионах договаривались самостоятельно. Иногда они устанавливались третьим лицом. В 1407 г. Джон Витинг из Вимондама (Норфолк) на смертном одре передал свою усадьбу и землю Саймону Веллингу с условием, что Саймон будет обеспечивать вдову Джона едой и питьем и 16 бушелями солода в год, будет держать для нее 6 куриц, гуся и корову, обрабатывать и боронить для нее акр земли и снабжать ее каждую Пасху 3 шиллингами на одежду и парой обуви. Она должна также иметь «свободу входа» в дом ее покойного мужа, место у огня и постель[713].

Однако в XV в. в большинстве случаев о пенсионах договаривались, иногда торгуясь, сами пенсионеры, что отражает накопление новых богатств. Пенсионеры оговаривали выплату их долгов, их погребальных расходов, включая заупокойные мессы, и такие дополнительные расходы: содержание лошади для поездок верхом, чан для варки пива, хлебная печь, ножницы для разрезания тканей, доступ в сад, к колодцу, на кухню, место для хранения зерна, половину фруктов, выращенных в усадьбе, и снова и снова право «греться у огня». Когда крестьянин по имени Генри Пекке умер в Южном Элмхэме в 1408 г., его внук и вдова разработали договор, по которому ей оставалась одна комната внизу и одна наверху и участок земли «со свободным входом и выходом для нее самой и ее друзей на всю жизнь», а также ежегодный запас дров и 8 шиллингов, выплачиваемых поквартально. Ее внук должен был ремонтировать ее комнаты и обеспечивать ее «такой же едой и питьем, какие ест и пьет сам». Если эта еда ее не удовлетворяет, она должна была получать дополнительно 12 пенсов в год «по причине ее неудовольствия»[714].

Бедные батраки должны были идти на уступки. Одна пара стариков в Вимовдеме отдала не только свой двор с одним акром земли, но и свои постельные принадлежности, ковры, платки, кухонную утварь и обстановку, кроме двух кастрюль, двух чаш и двух деревянных сундуков; согласно другому контракту в Хивдольвестоне, престарелая чета согласилась работать на своих новых арендаторов, пока они физически в состоянии это делать, в обмен на кров в их бывшем доме и еду и питье, которые обычно даются слугам[715].

Хотя даже бедным людям удавалось иногда заключить договор о содержании, и хотя церковь, монастыри и богатые филантропы пытались помочь старым и безденежным, в основном разрешая им просить милостыню у дверей церкви, многие крестьяне ничего не могли предложить возможным попечителям и заканчивали жизнь замерзнув или от несчастного случая, как свидетельствуют отчеты коронеров[716]. Для таких старость была, по словам проповедника XIII в. Гумберта де Романса «горше, чем зима со всеми ее холодами»[717].

В классическом рассказе «Разделенная попона» отца, который ушел от дел и остался на милость сына, сын почти выгоняет из дома, но маленький внук говорит, что и он поступит так же, когда наступит его время. Проповедник XV в. рассказал своим прихожанам аналогичную историю в одной из притч (exempla), которыми иллюстрировались средневековые проповеди[718]:

«Жил один богач, у которого, когда он устал от мира и стал старым и слабым и бессильным, была красивая дочь, которую он выдал замуж за молодого человека. Вместе с ней он отдал этом молодому человеку все свое добро, свой дом и все свои земли, с тем, что в ответ он будет обеспечивать его до конца его дней. И в первый год молодой человек кормил его своей собственной пищей и одевал в свою собственную одежду. А на второй год он посадил его на конец стола и позволил ему довольствоваться несколько меньшим, чем он сам, как в еде, так и в одежде. На третий год он посадил его с детьми на полу вдали от очага, и зять сказал ему, что он должен переехать из комнаты, где он спал, потому что его жена будет лежать там, когда родит ребенка. И под этим предлогом он выселил старика из его комнаты и заставил его спать в маленьком домике у дальних ворот.

И когда старик увидел, до чего его довели, он вздохнул и опечалился и начал искать наилучший выход. Затем однажды старик зашел в дом занять корзину объемом в бушель. И когда он принес корзину в свой дом, он плотно затворил дверь и начал производить громкий шум в корзине старыми металлическими счетами, как будто он считал деньги. Один из детей в доме последовал за ним, чтобы посмотреть, что он будет делать с корзиной. И когда он стоял за дверьми, он услышал шум и подумал, что старик положил в корзину свое золото и серебро, и пошел и рассказал своему отцу.

И когда зять услышал это, он пошел к нему и сказал «Отец, ты стар и было бы хорошо, чтобы ты, если у тебя есть золото и серебро, доверил их хранить какому-нибудь доброму человеку для спасения твоей души». Тогда старик ответил: «У меня есть немного денег здесь, в сундуке, часть из которых я завещаю для спасения моей души. И я хочу, чтобы ты раздал их, когда я умру». И когда он вернул им корзину, то оставил в ней [серебряный] пенни, между прутьями корзины, чтобы они его нашли.

И когда они увидели это, они вернули старика в его комнату и за стол и к его одежде, и он жил, как раньше. Затем, когда он умер, они посмотрели в сундук и не нашли ничего, кроме маленькой деревянной колотушки (такой, какие использовали, чтобы обивать комья [с плуга] во время пахоты), на которой было написано, что ею следует стукнуть любого, кто будет настолько глуп, что последует примеру писавшего: