«[Мои сыновья] Америго и Мартино умерли на моих руках в один день с разницей в несколько часов. Один Господь знает, какие надежды я возлагал на старшего, уже ставшего компаньоном для меня и со мной, отца других, и так успешно служившего в банке Ардиньо… и один Господь знает, что он много лет никогда не забывал ночью и утром произнести молитвы, стоя на коленях в своей комнате… И в то же самое время [моя дочь] Антония была в постели, смертельно больная, и средний мальчик с ней, и он умер там. Как разрывалось мое сердце, когда плакали младшие и их мать, сама не здоровая и не сильная, слыша слова старшего мальчика. И теперь все они трое мертвы!»[634].

Письмо Сера Лапо Маццей к его другу Франческо Датини из Прато — одно из бесчисленных пронизанных горем свидетельств общеевропейской трагедии, принесенной Черной Смертью, которая началась в Италии в 1347–1348 гг. В Прато после первой и нескольких последующих вспышек эпидемии число «очагов» (домохозяйств) сократилось с 4000 в 1310 г. до 950 в 1427 г. В местности вокруг Прато урон был несколько меньше: с 1630 домохозяйств в 1300 г. до 943 в 1420-е годы[635]. Эпидемия 1363–1364 гг., названная «детской чумой», уничтожила немного домохозяйств, но унесла огромное количество младенцев и маленьких детей. Еще одна вспышка, уже на рубеже столетия, имела те же последствия. К 1420-м годам выжившее население Прато состояло по преимуществу из взрослых[636].

На протяжении 1347 и 1348 гг. первая волна Черной Смерти расползалась по Европе, достигнув Британии в 1349 г. В некоторых районах английской сельской местности засвидетельствованная смертность достигала 65%. Документы типичной деревни в Лестершире, Кибворт Харкорт, показывают сокращение размеров домохозяйств в среднем от пяти человек до менее четырех[637]. Многие семьи вымерли. В некоторых случаях пустела вся деревня.

От Сицилии до Ирландии города и деревни наблюдали повторение сцены во Флоренции, изображенной Боккаччо (Декамерон. Первый день): «выносили мертвые тела из домов и клали их у порога, где их, выставленных во множестве, мог увидеть, особливо утром, любой прохожий; затем посылали за носилками, а если таковых не оказывалось, то клали трупы на доски. Бывало, что на одних носилках несли два или три тела, и весьма нередко можно было видеть на одних носилках жену и мужа, двух, а то и трех братьев, отца и сына и так далее»[638]. Уцелевший человек из Сиены писал: «Отец покидал сына, жена мужа, один брат другого, потому что болезнь, казалось, настигала через дыхание и зрение. Были вырыты огромные канавы и глубоко заполнены громадными кучами мертвых. И я, Аньоло ди Тура, похоронил пятерых моих детей моими собственными руками, и многие другие поступали так же»[639].

Купец из Прато, Франческо Датини, потерял отца, мать и одного из двух своих братьев при начале эпидемии в 1348 г.; во время повторного пика в 1399 г., который убил детей Сера Лапо Маццей, Франческо пережил утрату одного друга и делового партнера за другим: партнера в банке Болоньи, двух партнеров в Прато, своего нотария, партнеров в Пизе и главы отделения его компании в Генуе[640]. Петрарка писал из Пармы своему другу в Авиньон: «Как мне начать? Куда обратиться? Повсюду горе, террор повсюду… Я не оплакиваю не небольшие несчастья, но тот ужасающий 1348 год, который не только украл у нас наших друзей, но и украл у мира его людей. И если этого было не достаточно, теперь этот следующий год пожинает оставшихся, и срезает своим смертоносным серпом то, что уцелело при буре. Будущее, поверишь ли ты в то, что мы, пережившие это, едва ли можем принять? Мы бы подумали, что нам снится, если бы не свидетельства наших открытых глаз. Где теперь дорогие друзья, где любимые лица, где нежные слова, веселая и тихая беседа?»[641]

Во все последующие века Черная Смерть оставалась главным историческим примером человеческих бедствий, метафорой несчастья и сложнейшей медицинской загадкой. Как могла начальная вспышка эпидемии распространиться так далеко и так быстро, и почему повторные вспышки происходили нерегулярно? («А ведь уже двадцать лет, как по всем странам она свирепствует, мешкая иногда или обходя некоторые места, но нигде до конца не угасая. Кажется, ушла, — писал отчаявшийся Петрарка, — но идет назад, обрушиваясь на до времени возвеселившихся»[642]). Современная наука, все еще ломающая голову над некоторыми аспектами эпидемии Черной Смерти, сделала два важных добавления к этой картине. Первое — это оценка демографической ситуации: установлено, что в тот момент, когда разразилась чума, рост населения, отмечаемый в XII–XIII вв., во многих местах уже прекратился и даже началось сокращение прироста. Перенаселение и неблагоприятные экономические факторы создали негативные демографические тенденции, свой грубый вклад в которые внесла чума.

Второе открытие заключается в том, что невзирая на действовавшие в регионе демографические и экономические факторы, ошеломляющий удар не заставил мир остановиться. Напротив, механизмы брака и деторождения быстро приспособились к этой катастрофе. Способность семьи как института быстро восстанавливаться не уменьшила трагедию, но она совершила поразительный подвиг, ограничив ее долгосрочные последствия.

Исследование Д. Херлихи Импрунеты, сельской округи Флоренции, и изучение нескольких деревень Мидленда рядом английских ученых пролили свет на процесс восстановления общества после первой вспышки чумы и ее многочисленных, иногда локальных, повторений. В Импрунете Д. Херлихи выявил тенденции развития до и после Черной Смерти, которые подтверждали гипотезу об уже начавшемся процессе сокращения населения[643]. Тоскана, частью которой являлась Импрунета, была одним из наиболее развитых по технике сельского хозяйства районов Европы. В поместьях, принадлежавших церкви — пятая часть всей области — преобладала трехпольная система. Налоговые списки дают основания полагать, что урожай пшеницы составлял сам-шесть, очень неплохой показатель для Средневековья и нескольких последующих столетий. Тем не менее нотариальные записи обнаруживают, что перед Черной Смертью многие мелкие крестьяне Импрунеты были вынуждены продавать свою пшеницу, масло и вино вперед, иногда даже на несколько лет вперед, и что цены, определявшиеся покупателями, содержали ростовщический процент[644].

Анализ населения Импрунеты, занятого в сельском хозяйстве, выявляет разделение на три класса: арендаторы, обрабатывающие землю, которая принадлежит церкви или живущему во Флоренции аристократу; мелкие независимые крестьяне, которые составляют большинство — немногим более половины; издольщики (mezzadri), выплачивающие долю урожая, по договоренности с владельцем земли — пятая часть всего местного крестьянства[645]. Парадоксально, но последние часто бывали лучше обеспечены, чем независимые крестьяне; эта ситуация тесно связана с сокращением населения в Северной Италии в XIV в. Землевладельцы предоставляли издольщикам землю, зерно, орудия труда и животных; издольщики не платили ренту или проценты, и в налоговых документах стояли ниже всех[646]. Когда урожай был хорошим, они оказывались в выгодном положении, которое, как считалось, они улучшали еще больше за счет землевладельца. «Никогда еще не был составлен отчет, по которому они бы оказывались потерпевшими, — писал один флорентиец. — Если зерно родилось в изобилии, они оставляют себе две трети с гаком» (вместо положенной половины)[647]. Независимые крестьяне, с другой стороны, были обременены высокой рентой и большими процентами, и к 1329 г., по мнению сборщиков налогов, должны будут «пойти по миру», если только не получат облегчения в виде снижения налогов. Десять лет спустя сборщики налогов сообщали, что нет возможности распределить налоги на сумму 200 000 лир, установленную Синьорией (городским советом) Флоренции для крестьян Импрунеты: бедные семьи «продали свое добро и владения флорентийским горожанам и даже священникам, и все же они обременены разными и разнообразными ростовщическими долгами»[648]. Ситуация в Импрунете не была уникальной: то же происходило, как показали исследования, в соседнем флорентийском округе Пассиньяно[649].

На следующий, 1340, год в Импрунете разразился голод и небольшая эпидемия; население, если и не начало сокращаться, то во всяком случае перестало расти. Вынужденные выращивать пшеницу на слишком маленьких холмистых участках, без достаточного капитала, выплачивая высокие ренты, высокие ростовщические проценты и высокие налоги, многие независимые крестьяне уже покидали свои усадьбы, когда в 1348 г. по области прокатилась Черная Смерть. Ее последствия были лишь немногим более тяжелыми, чем последствия голода и эпидемии 1340 г.; результатом этих двух факторов, а также выхода части крестьян из общины по экономическим причинам и стало сокращение числа домохозяйств в Импрунете со 123 в 1330 г. до 101 в 1356 г. Уменьшение числа дворов продолжалось после повторных вспышек Черной Смерти, разнообразных местных бедствий и не ослабевающего давления рент, процентов и налогов. В 1401 г. в Импрунете оставалось только 74 домохозяйства. На этом ситуация, кажется, стабилизировалась. Налоговый список (catasto) 1427 г. показывает, что в деревне имеется 72 хозяйства, насчитывающих 432 человека, и перечисляет много разрушающихся и заброшенных дворов, на которые невозможно найти арендатора. В структуре общины произошли заметные сдвиги: стало меньше независимых крестьян, а число издольщиков (mezzadri), работающих на богатые городские семьи, существенно увеличилось[650]. Краеугольным камнем ведения сельского хозяйства стала mezzadria, хозяйство издольщика. Одновременно произошли изменения и в количественном соотношении возделываемых культур: пшеницы засевать стали меньше, зато возросло производство вина и оливок[651].

Таким образом, чума, увенчавшая экономический и демографический кризис, в конце концов оказала положительное воздействие на экономику Импрунеты и, возможно, всей Северной Италии.

Картина восстановления общества после Черной Смерти в Англии также обнаруживает, согласно новейшим исследованиям, смешанные результаты[652]. В Хейлсовене, мидлендском маноре, который включал город, где проводились ярмарки, 12 деревень и господское поместье, перед Черной Смертью разразился голод, как и в Импрунете. 22 крестьянина умерли в голодный 1317 год. Чума впервые проявилась в мае 1349 г., когда в документах манора — в виде записей о получении «гериота», подати, выплачиваемой после смерти арендатора, — была зарегистрирована смерть 21 мужчины. Можно предполагать, что умерло примерно такое же количество женщин и, возможно, еще больше детей. В июне цифра возросла до 25 мужчин, в июле она уменьшилась до 22, а в августе упала до 3. Итогом была смерть по крайней мере 88 арендаторов из 203, отмечавшихся ранее в судебных записях[653].

Если голод наиболее жестоко поражал беднейшие семьи, то чума одинаково опустошала и богатые, и бедные семьи, косила издольщиков и зажиточных крестьян. Косвенные свидетельства указывают на другую особенность — более высокую смертность среди детей, чем среди взрослых. Почти каждая семья потеряла одного или нескольких своих членов, а некоторые домохозяйства просто исчезли. Известно, что оба, и Том Хиддели, и его жена умерли; то, что его дети тоже погибли, молча подразумевается, поскольку его держание было передано его брату Джону. Смерть Филипа ате Лове, его двух сыновей и одной дочери засвидетельствована, так же как и передача держания другому арендатору. Молодой человек около 20 лет, Томас Ричард, потерял отца вместе с держанием и был отдан под опеку другого жителя деревни, Филипа Томпкинса, который женил его на своей юной дочери Джулиане. Вскоре после этого Томас умер от чумы, оставив годовалого сына, Томаса II. Затем погибли тесть Томаса и брат его жены, и держание тестя и его уцелевший маленький сын были отданы мужу сестры Джулианы, у которых, вероятно, она и нашла прибежище вместе с Томасом II[654].

Тем не менее после катастрофического лета 1349 г. жизнь в Хейлсовене почти полностью восстановилась. Не последовало никаких социальных потрясений. В своем исследовании Хейлсовена З. Рази пишет: «Записи судебных заседаний между августом 1349 и октябрем 1350 г. показывают, что жители деревни убирали урожай и пасли скот. Они женились и рожали детей в браке и вне него. Они варили пиво в неустановленном порядке, совершали нарушения против лендлорда и своих соседей, ссорились и проливали кровь друг друга, ссужали деньги и поручительствовали друг за друга, выбирали присяжных и других официальных лиц в деревне»[655].

Исследование З. Рази проливает особенно ценный свет на механизмы восстановления. Четыре пятых держаний, которые остались свободными из-за смерти арендаторов в 1349 г., были арендованы в следующем же году, причем все, кроме 18, сыновьями и дочерьми, женами, братьями и другими родственниками, или опекунами, назначенными для детей умершего держателя. Хотя число смертей в Хейлсовене было несравненно больше, чем в Импрунете, жизнь в нем, тем не менее, продолжалась почти на том же деловом уровне. Высвободившиеся держания не только были быстро заняты, но они и обрабатывались. Каким же образом, потеряв две пятых рабочей силы, Хейлсовену удалось не только юридически занять все держания, но и производить сельскохозяйственную продукцию? Известно, что в социальном и экономическом планировании появилось два важных новых явления: во-первых, выжившие крестьяне часто собирали свои разбросанные по разным местам арендуемые участки в более компактные группы; во-вторых, на открытых пастбищах были построены заборы, чтобы скот находился в огороженном пространстве — благодаря этому не требовался труд пастуха. З. Рази предлагает еще одну гипотезу: если большинство выживших были взрослые молодые люди, которые были в состоянии справиться с дополнительной работой, особенно с пиковыми нагрузками во время сбора урожая, то они могли обеспечить нормальное производство, особенно при том, что им приходилось кормить меньше ртов[656]. Можно постулировать средневековый вариант закона Паркинсона: число членов семьи, держащей земельный надел, не имеет значения, пока имеется необходимый минимум рабочей силы[657].

Исследования других районов Англии свидетельствует о несколько иных моделях восстановления. В Кибворт Харкорте первая вспышка чумы в 1348–1349 гг. убила 44 мужчины-арендатора. Тем не менее, к концу 1349 г. только одна пятая держаний была свободна. Остальные были разобраны сыновьями, братьями или племянниками, не пришлось даже наделять дочерей. Повторные вспышки чумы в 1354, 1361 и 1376 гг. унесли новые жизни, и найти наследников стало труднее. В одной семье за другой мужская линия прекращалась, и земля переходила к зятю и приемным наследникам. Средний размер держаний вырос с 12 акров перед чумой до 24 акров после нее[658]. Удивительно, но новые арендаторы, которые могли бы разделить большие держания между двумя сыновьями, предпочитали передавать их нетронутыми старшему сыну. Причина этого, вероятно, заключалась в том, что ранее неотчуждаемые общинные земли теперь оказались на рынке, и новые, более высокие размеры оплаты труда создавали капитал для покупки земли младшими сыновьями или для них.

Было ли типичное восстановление от катастрофы столь гладким и свободным от социальных трений, как подсказывают приведенные примеры? Парижский хронист Жан де Венетт отрицает это: «Мир изменился не к лучшему, а к худшему Потому что люди стали еще более алчными и скупыми, чем раньше, даже при том, что они владеют значительно большим. Они стали более завистливы и чаще беспокоят друг друга судебными тяжбами, скандалами, ссорами и жалобами»[659]. Некоторые данные об английских деревнях подтверждают наблюдения французского писателя. Дж. А. Рафтис обнаружил, что в Варбойзе 31 семья исчезла после первой вспышки чумы, а несколько других семей прожили лишь еще одно поколение[660]. Держания временно остались свободными, но вскоре в судебных документах начали появляться новые фамилии, причем в большем количестве, чем число исчезнувших. Дж. А. Рафтис отметил также увеличение числа насильственных преступлений в 1360-е годы: нападений, «неповиновений» должностным лицам, «протестов». В Холивел-кум-Нидингворт за чумой не последовало каких-либо заметных признаков беспорядков, но вкус к судебным тяжбам при защите или претензиях на имущество проявился во всех слоях населения, и иногда приводил к незначительным проявлениям насилия[661]. Другое исследование Дж. А. Рафтиса, касающееся деревни Апвуд в Хантингдоншире, показало рост числа случаев небрежения работой на господском домене, нарушений имущественных прав лендлорда и соседей-крестьян, ссор и нападений — показатель того, что в десятилетия, последовавшие за 1360 г., «над деревней висела атмосфера беспокойства»[662].

После первой вспышки Черной Смерти исчез один из давних институтов английской деревни: практика личного поручительства, предоставления гарантий жителю той же деревни. Хотя З. Рази нашел, что непосредственно после чумы в Хейлсовене она продолжалась, в других местах от нее отказались. Дж. А. Рафтис объясняет это следующим образом: «Поскольку поручительство за другое лицо было, по обычаю, свободным выбором индивида, мы должны предположить, что крестьяне больше не хотели поддерживать друг друга таким способом». Вместо поручительства умножились местные постановления, которые усердно проводились деревенскими властями в жизнь и предусматривали суровые наказания за нарушения прав и другие проступки[663].

Если чума сама по себе не вызвала социальных беспорядков, то ее последствия их стимулировали. Исследование Р. X. Хилтоном восстания Уота Тайлера в 1381 г. указывает, что за непосредственным поводом восстания — повышением налогов из-за Столетней войны, лежала социальная напряженность, возникшая из-за сокращения населения. Ожидания крестьян, вызванные новыми условиями землевладения и труда, столкнулись с решимостью господ снижать заработную плату, повышать налоги и увеличивать трудовые повинности, иными словами, устранить последствия Черной Смерти. Как показывает Р. X. Хилтон, мятежники были не отбросами крестьянского общества, а скорее «всем населением, чье положение было ниже лендлордов и городских властей»[664]. Многие предводители восставших были зажиточными крестьянами, такими как Томас Сэмпсон из Суффолка, который владел 200 акрами земли, 300 овец и 100 головами крупного скота. Центром восстания был наиболее развитый район Англии — Восточная Англия и графства, окружающие Лондон, где было распространено свободное держание, преобладала рыночная экономика и функционировал открытый рынок земли[665].

Восстание было подавлено, его предводители казнены, но приведенную в движение чумой экономическую волну задержать было невозможно. В условиях нехватки рабочих рук и избытка свободных земель безземельные крестьяне могли требовать не только лучшей оплаты, но и двух существенных изменений ее формы: вместо старой годичной выплаты — поденной, и вместо старого сочетания денег, зерна и продуктов питания — только денежной. Эти реформы дали возможность сельскохозяйственным рабочим перемещаться в поисках оптимальной работы и постепенно поднимали их над статусом серважа. Вооруженный небольшой суммой денег, безземельный крестьянин мог арендовать поле и засеять зерно. Аббатство Хейлсовен, земли которого всегда обрабатывались наемными рабочими, начало сдавать земли в аренду в начале 1350-х годов, что делали и лендлорды с частью принадлежавших домену дворов.

Перед чумой годовая рента и трудовые повинности в Хейлсовене были легкими (частично благодаря сопротивлению попыткам увеличить их): 6 шиллингов 7 пенсов и максимум 18 дней трудовых повинностей от двора в год. Но в других местах и рента, и отработка были значительно больше: до 13 шиллингов и 50 или даже 100 дней отработки[666]. При том, что земля теперь была дешева, а труд в большом спросе, старые рабские повинности на семейное держание быстро уменьшались. В то же время здравомыслящие лендлорды и аббаты обнаружили, что уменьшенные рента и отработки выгоднее, чем необработанная земля, и они даже увидели преимущества в замене трудовых повинностей денежными выплатами или прямой продажей держания.

Новая ситуация на рынке труда в Англии способствовала и другому изменению в сельском хозяйстве, сходному с тем, который мы наблюдали в Импрунете: переход от трудоемкого выращивания зерновых к землеемким производствам — таким, как разведение овец и крупного рогатого скота и производство шкур, мяса, масла, сыра и бобовых на продажу. Результатом стала большая гибкость и эластичность сельской экономики, ощутимо выгодной для крестьянских семей[667].

Поскольку вспышки Черной Смерти возобновлялись с интервалом примерно в 10 лет, повсеместная реакция населения проявилась в записях о браках и рождении детей. Жан де Венетт писал с обычным преувеличением хрониста: «После прекращения эпидемии (1348 г. — Авт.) мужчины и женщины, которые спаслись, женились друг на друге. Среди женщин не было бесплодия, но наоборот плодовитость была сверх обычного. Беременных женщин можно было увидеть повсюду. Родилось много двойняшек и даже тройняшек»[668]. Резко упал возраст вступающих в брак, поскольку аристократы стремились обеспечить себя наследниками, а простые люди считали, что экономические возможности улучшаются. В Прато в конце XIII в. мужчины обычно женились в возрасте около 40 лет, женщины выходили замуж примерно в 25. В 1371 г. средний возраст мужчин, вступающих в брак, упал до 24, а женщин — до 16 лет. После стабилизации количества населения в XV в. брачный возраст снова начал расти, хотя и не до того уровня, который был перед Черной Смертью[669].

Флорентийский купец Джиованни Морелли в своих мемуарах вспоминал, что, когда его дед умер в 1347 г., как раз перед первой вспышкой чумы, ни один из его четырех сыновей не был женат, хотя старшему было 38 или 39. Двумя годами позже женился первый, «потому что он был старшим [сыном]». Следующая вспышка чумы убила старшего сына и двух других братьев, оставив в живых только отца Морелли, Паголо, который был младшим. Чтобы сохранить семью, Паголо должен был жениться, что он и сделал в 1364 г. Каждая крупная эпидемия во Флоренции, как считает Д. Херлихи, вызывала «шквал брачных приготовлений»[670].

Уровень рождаемости, в свою очередь, стимулировался понижением возраста вступающих в брак; в дополнение к этому высокая детская смертность могла ослабить сексуальные ограничения и снизить использование контрацептивов. Морелли сообщает, что перед 1347 г. флорентийки рожали в среднем от 4 до 6 детей, тогда как между 1365 и 1389 гг. жена Маттео ди Никколо Корсики родила 20 детей, из которых выжило только пять[671]. Во время эпидемии количество крещений упало на 12%, а на следующий год — еще больше, отражая разрушенные чумой браки и бегство из города, но на второй год после эпидемии оно вернулось на старый уровень или даже превысило его[672].

Исследование Д. Херлихи флорентийских документов добавляет к этим данным одну интересную загадку. Он обнаружил, что из раза в раз рождаемость достигала пика в год, непосредственно предшествующий новой вспышке чумы. Это происходило перед возобновлением эпидемии в 1457, 1479, 1495–1499 и 1527 гг. Сам эпидемический цикл, заключает он, возможно, испытывал воздействие возобновляющихся циклов брака и воспроизводства[673]. Прилив населения, как кажется, действовал стимулирующе на один или несколько компонентов вектора чумы, создавая роковые приливы и отливы жизни и смерти. Однако еще не установлено, насколько широко распространена была флорентийская модель.

Черная Смерть, прокатывавшаяся из одного конца Европы в другой, часто в сочетании с другими факторами, мощно воздействовала на семью, ее размеры и форму, экономические основы, социальные условия и отношения внутри и вне семьи большим количеством способов, часть из которых уже определена, другие еще предстоит открыть.