В XIII в. экспансия и процветание Высокого Средневековья достигли вершины: активная торговля, рост населения, улучшения в ведении сельского хозяйства принесли благотворные перемены для всех классов, высших и низших, городских и сельских, включая огромный низший класс, всеобщее большинство — крестьянство. Благодаря удачному совпадению, XIII в. дает первые развернутые документы, освещающие жизнь крестьянских семей — в Англии в основном в виде записей двух типов: манориальных описей и протоколов манориальных судов. Описи, как и полиптики Каролингской эпохи, перечисляют держателей в маноре и выплачиваемые ими ренты и другие повинности, которые они должны нести. Судебные протоколы фиксируют не только правонарушения и прения в суде между крестьянами или между крестьянином и господином, но и факты передачи земли, и решения, которые приняла сельская община, чтобы регулировать сельскохозяйственное производство. Взятые вместе, эти документы впервые дают нам всестороннюю картину крестьянской жизни, значительно более полную, чем каролингские полиптики, включая сведения по экономике, социальному статусу, сельскохозяйственной технике, брачным и наследственным обычаям, преступлениям и социальным отношениям.
В Северо-Западной Европе и Англии два различных способа ведения сельского хозяйства сформировали два различных типа семейной жизни[462]. «Полевая» зона[463], занимающая большую часть низменности на севере Германии и Франции и полосу в Англии, идущую на северо-восток от Ла-Манша через Мидленд к Северному морю, образована равнинной местностью с большими участками земли, пригодной для обработки.
«Лесная» зона (Woodland country), включая Бретань и Нормандию и запад, северо-запад и юго-восток Англии, состояла из перемежающихся участков обрабатываемой земли и пастбищ, пригодных для разведения скота.
В «полевой» зоне преобладающим типом обработки земли была система открытых полей, которая обычно отождествлялась со всем сельским хозяйством Средневековья в целом. Следуя этой системе, два, три или более больших неогороженных поля разделялись на наделы; каждый крестьянин обрабатывал несколько наделов, расположенных в разных местах. Луга, пустоши, пар и жнивье использовались как общественный выгон. Крестьяне сами решали, какое и когда засевать зерно и какие земли должны находиться под паром. Семьи жили в больших «нуклеарных» («кустовых») деревнях, под обычно пристальным манориальным контролем. Наследование было неделимым и патрилинейным, так что земля переходила от отца к одному, обычно старшему, сыну.
В «лесной» полосе, напротив, каждая семья имела индивидуальное хозяйство, компактные поля были обнесены заборами и канавами. Характерными для ландшафта были небольшие деревушки и разбросанные хутора. Манориальный контроль здесь был слабым, и наследство делилось между сыновьями, а в некоторых местах — и между дочерьми.
Граница между обоими типами хозяйствования и поселения часто бывала неопределенной. Обнаружены отдельные хутора и небольшие деревни в «полевой» зоне и большие деревни и открытые поля (хотя и не регулируемые общиной) в «лесной» зоне.
Некоторые ученые считают, что система открытых полей восходит к германским племенам эпохи Великого переселения народов. Другие полагают, что она возникла и достигла расцвета незадолго до ее появления в документах XIII в. в результате дробления земельных владений из-за принципа делимого наследования; однако эта гипотеза не согласуется с неделимостью здесь наследства, общинным контролем за обработкой земли и общинным пользованием угодьями. Происхождение этой системы так и остается неясным[464].
Первые исследования деревень в «полевой» полосе касались в основном их экономики: изучались крестьяне как держатели на господском маноре, выплачиваемые ими ренты, их повинности, и особенно их статус свободных или несвободных. Однако, среди самих крестьян различение между свободными и несвободными было в сущности бессмысленным. Говоря словами великого викторианского правоведа, Фр. Мэйтленда, серв был свободным человеком «по отношению ко всем людям, кроме своего господина»[465]. Но сервильный статус по отношению к господину был настолько важен для крестьянина, что он делал энергичные попытки освободиться от него. Споры о статусе крестьянской семьи иногда вели к яростному противостоянию между господином и держателем.
Несвободного крестьянина («серва» на континенте, «виллана» в Англии) отличали три существенных качества. Во-первых, он должен был выплачивать множество податей по самым разным случаям: когда он получал в наследство отцовское держание, когда выходила замуж его дочь, когда он умирал — и по многим другим. Во-вторых, он находился под юрисдикцией манориального суда своего господина в большей степени, нежели королевского суда. Для того, чтобы оставить манор, ему требовалось разрешение своего господина. В-третьих, и самое главное, он был обязан своему господину тяжелой барщиной, которая в XIII в. начала преобразовываться в денежные выплаты, но оставалась обременительной.
В Англии все земли — от графства до крестьянского держания — находились в феодальном условном держании, которое было принесено с нормандским завоеванием. Здесь не было «владений», не было аллодиальных земель в прямом владении. Однако, крестьянские держания нормально передавались от одного поколения к следующему, как если бы они находились во владении. Общинный (феодальный) закон не признавал этого права за вилланами, но практика противоречила закону и поддерживалась манориальными судами[466]. Следующее осложнение: сама земля определялась как «свободная» или «вилланская» в зависимости от характера повинностей: первая предполагала только ренту в денежной форме, вторая — также и трудовые повинности. Статус земли исконно соответствовал статусу держателей, но к XIII в. причуды наследования привели к смешению того и другого, так что свободный человек мог держать вилланскую землю или виллан — свободную землю. Земля в держании у арендатора-виллана называлась «обычной землей», т. е. условия ее держания соответствовали обычаям данного манора.
Манор (французская сеньория — seigneurie) — господское поместье, состоящее из «домена», или «заповедника», эксплуатируемого непосредственно собственником, и ряда крестьянских держаний, над которыми он обладал правами и с которых он получал ренту, — был привнесен в сельскую Англию нормандским завоеванием и не обязательно совпадал с деревней. Недавние исследования, посвященные крестьянам на землях с открытой системой полей, обращались к социальным, а не экономическим аспектам, то есть предметом изучения были крестьяне не как держатели в маноре, а как члены деревенской общины. В результате этих исследований выявилась картина деревенской иерархии, лишь отчасти связанная со статусом держания. Обычно наверху и внизу находилось несколько свободных семей, середина же была представлена разнообразием несвободных семей, как процветающих, так и бедных.
В 1279 г. в деревне Каксхэм, около Оксфорда, было по преимуществу три группы держателей. Наверху находились два свободных крестьянина, Роберт Сервиенс (Serviens, дословно: Служащий) и Роберт ате Грене (ate Grene, дословно: У Огорода). Когда Роберт Сервиенс умер не оставив наследников, часть его земли вновь стала вилланской и была передана другим, а остальная, включая его дом и хозяйство, отдана Роберту ате Грене. На протяжении последующих десятилетий семья ате Грене приобрела несколько разбросанных по разным местам небольших держаний в приходах поблизости от Каксхэма. В 1316 г. сын Роберта, Джон ате Грене, который женился на наследнице из близлежащей деревни Уотлингтон, поднялся на самую высокую ступеньку в своей деревне.
Однако выплачиваемые им подати были лишь на треть выше, чем подати с Хейкрофтов, Бенитов и Оулдманов, наиболее богатых из 13 вилланских семей, которые держали усадьбы с наделом около 12 акров. Ниже этих 13 семей стояли крестьяне, державшие участок земли, недостаточный для поддержания их собственной жизни, и, чтобы обеспечить себя, они должны были наниматься батраками[467]. В Каксхэме все батраки были вилланами, но в других местах среди них встречались и свободные. По оценке Р. X. Хилтона, исследовавшего южный Уорикшир XIII в., две трети батраков были свободными[468].
В «полевом» поясе общественное мнение было резко настроено против отчуждения — продажи или дарения — земли, принадлежавшей давно установившимся держаниям. Подобные передачи земли противоречили интересам как наследника, так и господина, манориальный суд которого должен был регистрировать сделку. Рост населения и перемены в судьбах семей, разумеется, создавали рынок земли, и происходила продажа и субаренда земли — как вилланской, так и свободной. В документах отмечается, что в Каксхэме не один Роберт ате Грене покупал землю. В 1315 г. Роберт Оулдман, Элис Бенит и Вильям ате Хейкрофт были оштрафованы судом за покупку земли без разрешения; их также предупредили, что они не должны продавать эти участки под угрозой конфискации их основного держания. Такие мелкие покупки одного-трех акров земли, видимо, делались с целью обеспечить приданое дочери или свадебный дар младшего сына[469]. Но Роберт Оулдман делал также и более значительные покупки: шесть акров свободной земли в 1315 г., еще шесть акров вилланской земли в 1323 г. Один из богатейших жителей деревни, он перед смертью владел по меньшей мере четырьмя лошадьми, 56 овцами, 11 ягнятами, двумя коровами и тремя телятами и использовал на своей земле не меньше двух батраков в дополнение к своим двум сыновьям[470].
Семья была главной производственной единицей, в которой мужчина и женщина выполняли каждый свою долю работы. Мужчины трудились за пределами дома: пахали землю, сеяли, снимали урожай, косили траву, веяли и молотили зерно, как они это делали всегда. Женщины выполняли свою традиционную домашнюю работу, которая не всегда требовала их пребывания в самом доме: готовили, доили коров, сбивали масло и сыр, пряли и ткали, кормили домашнюю птицу, обрабатывали огород, собирали в лесах и на полях ягоды, орехи и зелень. Дети помогали им в этих занятиях, а также подбирали колосья после жатвы, пасли овец, ухаживали за домашней птицей и присматривали за младшими братьями и сестрами. В страду женщины и старшие дети присоединялись к мужчинам на полях[471].
В деревнях имелись люди, занимавшиеся специализированными ремеслами, число и разнообразие профессий которых зависело от размера деревни и характера ее экономики. Обязательными были две специализации: мельника и кузнеца. Обычно мельница, на которой жители деревни мололи пшеницу, была монополией лендлорда, который сдавал ее в аренду мельнику за годовую ренту. Кузнец подковывал лошадей и изготовлял и чинил железные части плуга и другие инструменты. Могли в деревнях быть плотники, портные, мясники, кожевники, возчики и другие ремесленники. В каждой деревне требовалось и еще одно ремесло — пивоварение, которым мог заниматься любой, но обычно это делали богатые крестьяне — только они могли позволить себе иметь большой железный котел и другое оборудование. В некоторых общинах варка пива была женским занятием, в других — в ней участвовали и мужчины[472].
Деревня в зоне открытых полей с ее общинными традициями часто изображалась чем-то вроде Эдема с взаимной помощью, кооперацией и солидарностью, поскольку крестьяне бок о бок обрабатывали свои наделы в полях, совместно пользовались пастбищами и жили в тесном общении. Деревенские постановления рисуют менее идиллическую картину: в реальной жизни большую роль играло соперничество. Принимаемые деревенскими жителями на сходках, собираемых через определенные промежутки времени, обычно вместе с манориальным судом, деревенские постановления касались множества разнообразных проблем, создаваемых общинной системой: вытоптанный посев другого арендатора; выкашивание луга до того, как жеребьевкой определили участок каждого; нанесение ущерба посевам коровами, свиньями или гусями соседа; «кража борозды», то есть запашка части земли соседа. Местные постановления требовали, чтобы трудоспособным, «крепким» людям не разрешали делать относительно легкую работу, например, подбирать колосья, которая оставлялась «для юных, старых, калек и неспособных к труду», но использовали их по их возможностям при сборе урожая. Горох и фасоль, особенно ценные из-за недостатка в пище протеинов, разрешалось собирать только в установленное время, когда присутствовали все жители деревни и они могли следить друг за другом. Принимались все меры предосторожности, чтобы не допустить кражи снопов. Правила разрешали въезд и выезд из деревни только в дневное время и только через специальные проходы в поля. Деревенские постановления рисуют общину, сознающую необходимость как кооперирования, так и внимательного контроля за общественным трудом[473]., Исполнение деревенских постановлений возлагалось на старосту, который избирался из числа жителей деревни. Как и другие деревенские посты, должность старосты обычно поручалась крестьянам со значительными держаниями. Исследование деревень в манориальном владении Рамсейского аббатства обнаружило нечто вроде крестьянской аристократии, управляющей деревенскими делами. В Браутоне деревенские посты регулярно занимала треть семей[474]. В Холивел-кум-Нидингворт, в административную деятельность было вовлечено чуть более половины семей. Из этих «должностных семей» только половина действительно интенсивно занималась административной деятельностью[475]. Э. Бриттон обнаружил в Браутоне свидетельства практики «смены», в соответствии с которой отцы из королевских и аристократических семей передавали должность сыну еще до своей смерти, чтобы лучше подготовить его к выполнению обязанностей и чтобы должность осталась в семье. В 15 из 42 «главных» семей в Браутоне сыновья занимали официальные посты в то время, когда их отцы еще активно действовали в администрации[476].
Ключевой должностью был присяжник, которого не следует путать с современным присяжным. Сегодня присяжный избирается частично за то, что он незнаком с делом и соответственно не имеет предубеждений, присяжники (juratus «человек, приносящий присягу») манориальных судов избирались, напротив, за их знакомство с фактами, с истцом и ответчиком, так же как и с законом, то есть «обычаем манора» — законом прецедентов. Они не только принимали решения, но и свидетельствовали и принимали участие в расследовании. Их можно было оштрафовать за фальсификацию или сокрытие сведений, и они должны были выполнять свои обязанности и между судебными сессиями[477]. В Холивелле за период в 150 лет присяжниками побывали представители примерно половины деревенских семей с разной частотой: например, из одной семьи 32 раза[478]. В Браутоне, где Э. Бриттон определил как «важные» примерно треть из изученных им семей, он обнаружил, что 80% таких семей занимали посты на протяжении двух поколений[479].
По преимуществу монополизированы ведущими семьями были также и другие деревенские должности. Одной из них была должность управляющего (reeve), ее всегда занимал виллан (но богатый); он управлял господским доменом и отвечал за выполнение трудовых повинностей, которые должны были нести несвободные жители деревни. Должность дегустатора эля, проверявшего качество изготовленного в деревне пива, была единственной, которую иногда занимали женщины[480].
Из жизни английского общества XIII в. исчезли такие старые германские семейные инструменты защиты и права, широко распространенные в англо-саксонское время, как кровная месть и вергельд[481], их функции перешли к другим институтам. Ступенчатость судов, от манориального до королевского, давала возможность устранить конфликт любого уровня и представить каждое дело в суд соответствующей ступени. Полицейская система, известная как открытое поручительство, возможно, возникла до нормандского завоевания; в соответствии с ней все представители мужского пола старше 12 лет образовывали группы, называвшиеся десятком, насчитывавшие от 10 до 12 человек и возглавлявшиеся главным поручителем. Десятка несла коллективную ответственность за поведение своих членов. Она же представляла местные мелкие правонарушения в суд[482].
Другой характерной практикой в английской деревне в развитое Средневековье был институт личного соприсяжничества, в соответствии с которым один человек выступал поручителем другого. Если тот, за кого поручались, нарушал обещание, поручитель платил штраф. Обычно поручительство касалось явки в суд, выполнения задолженной трудовой повинности или починки построек; в одном случае поручитель гарантировал, что человек, за которого он поручался, прекратит дурно обращаться со своей женой. Человек, нуждавшийся в поручителе, сам должен был найти его. За исключением женщин, обвиняемых в нарушении требований к варке пива, которые обычно выбирали поручителями своих мужей, человек крайне редко делал поручителем члена своей семьи, чаще же — члена наиболее видных в деревне семей, человека, который почитался в деревне ответственным и надежным[483].
К концу XIII в. крестьянские семьи уже можно опознавать по более или менее стабильным фамилиям. Дж. А. Рафтис в своем исследовании Варбойза, деревни, принадлежавшей аббатству Рамсей, установил, что в переписи конца XII в., насчитывавшей 116 держателей, нет их фамилий, и только 8 человек определяются христианскими именами их отцов («Вальтер, сын Джона»). 60 лет спустя, в 1251 г., аналогичная перепись приводит фамилии многих жителей деревни, а остальных идентифицирует по именам их отцов. К 1290 г. фамилии окончательно укореняются. Большинство фамилий произведены от вида занятий, места жительства и христианских имен[484]. К первой категории принадлежат фамилии Fisher («рыбак»), Smyth («кузнец»), Shepperd («пастух»), Соке («повар»), Wright («писец»), Carter («возчик»), Carpenter («плотник»), Miller («мельник»), Baker («пекарь»), Skinner («кожевник»), Taylor («портной»), В манориальных документах фамилии сначала записывались в виде их латинских эквибалентов, но позднее были переведены на английский язык: Bercar, Faber и Molendinarius стали Shepperd, Smyth и Miller. Не имело значения, продолжали ли семьи заниматься названной профессией или нет. Деревенские должностные лица также дали свои названия для образования фамилий: Reeve («управляющий поместьем»), Woodward («лесничий»), Hayward («стражник сена»), Beadle («судебный глашатай»). Некоторые имена указывали на место жительства в деревне: Bovecheriche («над церковью»), Est («восточный конец»), ate Grene («у деревенского огорода»), ate Dam («у плотины»), ate Gate («у ворот»), ate Bridge («у моста»), ate Wood («у леса»), ate Well («у колодца»), ate Water («у воды»). Некоторые семьи носили имена по названиям деревень, из которых они произошли, как семьи de Wendale и de Wistow из Браутона. В фамилиях, образованных от христианского имени отца, пояснение son «сын» постепенно стало опускаться и они приобрели просто вид William Aleyn или William Roger[485]. Дж. А. Рафтис отмечает, что в Варбойзе во второй половине XIV в. son снова появилось в качестве суффикса: Robyn стал Robynsson, Reeve — Revison, Thomas — Thomisson[486]. В двух случаях в Каксхэме сыновья носили фамилии, образованные от христианских имен их матерей[487].
Однако некоторая нестабильность фамилий сохранялась долго. В Каксхэме, когда Ричард Оулдман стал мельником, его начали называть либо Ричард le Muleward («содержатель мельницы»), либо Ричард Le Mouner («мельник»). Когда мужчина женился на вдове и брал держание ее первого мужа, он должен был принять и его фамилию; так Гилберт Бурдун женился на Саре ле Вите, и с тех пор его называли Гилберт ле Вите. Роберт Волдраг женился на Агнес Оулдман и стал Роберт Оулдман. Вдова и ее второй муж могли также сохранить каждый свою фамилию, как сделали Элис Омоне и Джон ле Тотер[488].
В конце XIII в. появилась новая тенденция: не держатели получали фамилии по названиям своих держаний, а напротив, держаниям стали давать названия по фамилиям держателей. В одном случае мужчина по имени Джон ate Hethe взял мельницу в Каксхэме, которая прежде называлась Cutt Mill, а со времени ее приобретения Джоном — Hethemill; он же был затем известен как Джон ate Hethemill[489].
Христианские имена выбирались из очень ограниченного списка, наиболее популярными мужскими именами были Джон, Роберт, Ричард, Вильям, Годфри, Хью и Томас, женскими — Джоан, Маргарет, Матильда, Элис и Агнес. В документах появляются также Адамы, Роджеры, Генри, Саймоны, Стивены и Вальтеры, а также Катерины, Кристины, Беатрис, Сары, Эммы, Юлианы и Мариот. Имя Мария, как ни удивительно, практически не использовалось (даже в семье с фамилией Christemesse, как указал Э. Де Виндт в своем исследовании Холивелла). Личные имена повторялись в семье из поколения в поколение[490].
В Браутоне личные имена некоторых членов ведущих семей образовывались от фамилий других, указывая на то, что ребенок был назван девичьим именем матери: Pelage John, Aspelon Aleyn[491]. Перекрестные браки были столь же часты в зажиточных крестьянских семьях, как и в аристократических. Как и у знати, брак сопровождался передачей земельного держания; в крестьянской среде это означало, что сыновья женились после смерти отца или когда он уже не мог работать. Соответственно мужчины старались жениться на третьем десятке или немного за 30 и не столько сами искали невесту, сколько предоставляли выбор невесте.
Отцы невест не только давали приданое, но и обычно выплачивали merchet, плату за свадьбу дочери виллана. Недавнее исследование Э. Сёрл прояснило характер merchet (этимология слова оказалась непреодолимой загадкой), вытекающего скорее из манориальных владельческих и наследственных правил, нежели являющегося просто налогом на разрешение вступить в брак. Он выплачивался только несвободными крестьянами или свободными держателями несвободных земель и по сути своей представлял залог, препятствующий отчуждению манориальной собственности в качестве приданого. Очевидно, его платило меньшинство вилланов, поскольку для большинства дочерей приданое либо не существовало, либо было незначительным. «Глупая или бедная девушка может выйти замуж, как она хочет» — но без имущества. Если же она брала часть семейного наследства, оно облагалось налогом[492]. Если она выходила замуж за человека, живущего за пределами манора, merchet бывал несколько выше, хотя и не всегда. В 1283 г. в деревне Ньютон Лонгвилл две невесты должны были выплатить merchet, каждый из которых был оценен в «12 петухов»; одна из них выходила замуж «внутри манора», вторая — за человека, не принадлежавшего к нему. В 1320 г. засвидетельствован merchet в деревне Грейт Хорвуд, размер которого составлял четверть (8 бушелей) овса, за разрешение выйти замуж за человека, очевидно, не жившего в маноре[493].
Одна беркширкская вдова в 1339 г. выдала замуж дочь за свободного человека, не подлежащего юрисдикции ее лендлорда; все ее добро и движимое имущество было приказано конфисковать, но вдова обратилась к лендлорду и, выдав свою дочь без движимого имущества, обошлась штрафом в два шиллинга. Как отцы невест торговались с семьями женихов о размере приданого, так они торговались и с управляющими своих господ о размере merchet. Если земля составляла часть приданого, merchet мог достигать 4 фунтов, если же речь о земле не шла, то обычно он составлял от 6 пенсов до 2 шиллингов[494].
Приданое обычно включало как деньги, так и движимое имущество, последнее состояло из домашнего скота, сельскохозяйственных орудий, утвари, зерна, масла, драгоценностей, столового серебра или таких предметов обихода, как мебель и одеяла, простыни, скатерти. Вильям Алейн из Браутона возбудил дело против своего тестя в 1294 г. из-за приданого, которое состояло (или должно было состоять) из платья, кастрюли в два галлона, сосуда в полгаллона, двух ковров, 5 шиллингов, «чтобы починить телегу железом», и 6 шиллингов для передачи церкви. В том же году в Эбботе Риптоне против Агнес Хуберт было возбуждено дело из-за приданого, состоявшего из лошади, свиньи, четырех бушелей пшеницы и трех коз[495]. Эти приданые имели значительную ценность, но были меньше, чем вдовья часть, которую обычно жених обещал невесте: от трети до половины своей земли посмертно.
Общинное право определяло вдовью часть от одной трети до половины имения, но часто крестьянская вдова получала и больше. Протоколы манориальных судов свидетельствуют, что вдова нередко становилась владелицей всего держания и не выплачивала какого-либо налога на наследство: вероятно, вдовы рассматривались скорее как соарендаторы, чем как наследницы[496]. Элис Бенит приняла держание в Каксхэме после смерти своего мужа в 1311 г. и 30 лет спустя, по ее смерти, оно перешло к ее незамужней дочери Эмме[497]. В Браутоне Кристина Нил и Агнес Кателин управляли держаниями после смерти своих мужей. Такие вдовы должны были нанимать батраков для обработки земли, а также для выполнения барщинных повинностей[498]. Поэтому они часто находили удобным для себя повторный брак, хотя закон и не толкал их к нему.
Среди крестьян, как и среди знати, исключение младших сыновей из числа наследников семейной патримонии в результате примогенитуры создавало сложности. В своем выдающемся труде «Английские крестьяне в XIII в.» (1941) Дж. Хоумане установил, что эти юноши имели очень небольшой выбор: труд поденщиков, вступление в клир, запись в солдаты[499]. Изучение деревни Браутон Э. Бриттоном (1976) показало, что многие младшие сыновья, особенно из семей более зажиточных крестьян, не были столь жестко ограничены в своей деятельности. В 21 «главной» семье — почти половина деревенской элиты — в одно и то же время женились и обособлялись по два или больше сыновей. Сын Саймона Крейна Роберт принял отцовскую должность присяжника, так же как и его землю, а другой сын, Вальтер, благополучно женился и обзавелся хозяйством. Оба сына Джона де Браутона стали главными поручителями и присяжниками, что говорит о том, что они оба имели собственные хозяйства. Не получавшим наследства детям выделялась часть родительских денег и движимого имущества, которых, вероятно, было достаточно, чтобы купить землю.
В другой половине ведущих семей в Браутоне, младшие сыновья, видимо, не имели земли, и в 11 семьях только один сын, предположительно старший, оставался в деревне. Среди менее зажиточных семей, количество тех, кто мог обеспечить младших сыновей землей, было еще меньше[500].
Для крестьянских дочерей в еще большей степени, чем для дочерей знати, главной целью являлось замужество. Открытый для знатных женщин женский монастырь был закрыт для крестьянок; единственными реальными альтернативами для них было продолжить жить в семейном держании и работать на унаследовавшего держание брата, поступить служанкой в другую деревенскую семью или в поместье владельца манора, или наняться в батрачки.
Исходя из правил наследования в «полевой» зоне, Дж. Хоумане предположил, что существовала «стержневая» семья того типа, который выявил Ф. Ле Плэ — с мужем, женой, детьми, престарелыми родителями, неженатыми братьями, сестрами и слугами[501]. На самом же деле, из-за поздних браков, высокой детской смертности, низкой продолжительности жизни и невозможности прокормить большое количество людей во многих держаниях доминировала, вероятно, нуклеарная семья, наряду с которой могла существовать и расширенная, и более сложная — на держаниях большего размера. В Браутоне «главные» семьи, примерно треть домохозяйств, включали больше половины населения деревни[502].
Они также определяли и характер правонарушений. Молодые люди Браутона, особенно из «главных» семей, нередко появляются в судебных протоколах за нарушение порядка и буйное поведение. В 1297 г. три юноши, все сыновья главных поручителей и присяжников, напали на дом соседа; позднее один из них с соучастником нанесли урон домам двух других жителей деревни. Нападение было обычным обвинением, иногда выносящим в суд личные семейные проблемы. В 1311 г. Сара Генри была приговорена к штрафу за нападение на дочь; в 1314 г. Томас де Браутон заплатил штраф за нападение на сестру[503]. Жалобы, в которых фигурируют молодые женщины, как правило, связаны с сексуальными преступлениями: внебрачной связью или наличием детей вне брака. В Браутоне только в двух из 34 случаев наряду с женщинами названы и их партнеры-мужчины, оба женатые люди. В 26 случаях молодая женщина родила незаконного ребенка, в 8 других — детей не было: это соотношение показывает, что значительно легче было установить преступление по его результатам, нежели по факту его совершения[504]. Иллюстрацией неустойчивости штрафов за внебрачную связь могут служить документы Вейкфилда начала XIV в. Суд в этой деревне крайне редко накладывал штраф за подобное правонарушение, и вдруг внезапно в январе 1316 г. в суд была вызвана и оштрафована целая толпа молодых женщин. Одна из записей гласит: «Юлиана, дочь Джона Сиббесона, виллана, была лишена девственности до того, как вышла замуж, и до сих пор не уплатила ни lechewytt (дословно «вина за ложе», штраф за изнасилование несвободной незамужней женщины. — Авт.), ни merchet» (указание на то, что в данный момент Юлиана была замужем). Причиной наложения и сбора штрафов явилось то, что эрл Джон, владелец манора, нуждался в деньгах. Он увяз в бракоразводном процессе со своей женой, племянницей короля, и хотел получить развод, чтобы жениться на своей любовнице, матери своих детей[505].
В случае прелюбодеяния мужчины карались так же, как и женщины. Хотя это преступление находилось в ведении церковных судов, лендлорд тоже брал штраф с держателя, которого суд признал виновным. Между 1294 и 1323 гг. судебные протоколы Браутона насчитывают 24 случая прелюбодеяний. В 10 из них названы имена обоих виновных, только мужчины поименованы в 8, только женщины — в 6. Некоторые из имен повторяются — с разными партнерами, и почти две трети обвиняемых принадлежат к ведущим семьям[506].
Развлечения вдов рассматривались как случаи прелюбодеяния в церковных судах и облагались штрафом в манориальных судах, иногда даже с временной конфискацией земли. В Гиртоне в 1291 г. Матильда, вдова Роберта Уорика, вступила во внебрачную связь с Робертом Корбесом «и из-за этого потеряла часть движимого имущества лендлорда». Ее возлюбленный, видимо, был вором. Земля Матильды была «взята под руку лендлорда», а она выплатила 3 шиллинга. Возможно, аналогичные отягчающие обстоятельства присутствовали и в деле Агнес Фабер, вдовы из Варбойза, обвиненной во внебрачной связи с Ричардом Инграмом. Ее земля была конфискована, и чтобы вернуть ее назад, Агнес пришлось выплатить 20 шиллингов[507].
Случай в современном духе засвидетельствован в 1288 г. в Браутоне: Эмма, дочь Роберта ле Клерка, подала цск о том, что, когда она боронила землю на полях Агнес Гильберт, сын Агнес Вильям Гильберт «бросил ее на землю и силой и жестокостью изнасиловал ее так, что пролилась кровь». Вильям отрицал силу, жестокость и пролитие крови, заявляя, что «он не насиловал помянутую Эмму, но что на протяжении последних трех лет он сочетался с помянутой Эммой по ее собственной воле, когда бы он ни захотел». Вильям и Эмма передали дело главным поручителям и присяжникам, «которые пришли и сказали, что помянутый Вильям не насиловал помянутую Эмму в указанный день и не сочетался он с нею против ее собственной воли, в чем она обвиняет его, но таким образом, каким он привык сочетаться с нею, а также он не проливал ее кровь». Вильяма оправдали, а Эмма была оштрафована. Судебный протокол добавляет «Она бедна» (подразумевая, что штраф будет невелик или отменен)[508].
На старости лет предусмотрительный крестьянин мог воспользоваться «договором о содержании», средневековой форме социального страхования. Первоначально неформальное соглашение между представителями разных поколений предусматривало, что старики передают свою землю молодым за их труд, теперь же договоры записывались в протоколах манориальных судов. В эпоху, предшествовавшую Черной Смерти, они обычно заключались между членами одной семьи: сын брал надел своих родителей и должен был пожизненно содержать их. Сын приобретал землю, родители приобретали его труд и различные удобства, такие как комната в доме, оговоренное количество еды, топлива и одежды, регулярную стирку белья, постельные принадлежности и право греться у очага. Детали подобных соглашений тщательно оговаривались[509]. В Кранфилде, одном из маноров Рамсейского аббатства, Джон де Бретендон в 1294 г. согласился обеспечивать своих отца и мать «подходящей пищей и питьем, пока они живы», а также жильем в своем доме. Если из-за этого соглашения в доме возникнут «неприятности и раздоры», Джон должен был обеспечить им место, где они могли бы «достойно жить»; оговорены были и определенные количества зерна и бобов. За выполнением таких договоров манориальные суды следили строго и требовали их соблюдения. Так, в Варбойзе в 1334 г. суд постановил: «И поскольку Стивен Кузнец не содержит мать в соответствии с их договором, он должен [заплатить] 6 пенсов»[510]. В некоторых манорах были написаны общие правила обеспечения овдовевших родителей, включая определение количества пищи и питья[511].
Большинство стариков предпочитало оставаться в своих собственных домах, но некоторые переселялись в отдельный домик. Они могли купить в монастыре нечто вроде пенсиона, называемого алиментами (corrody), первоначально — пожертвования нищим, прокаженным и другим несчастным. В типичном договоре о пенсионе для мужа и жены указывались число буханок хлеба, галлонов эля, количество сала, соли и толокна в год, а также мяса и рыбы, поставляемых ежедневно из кухни монастыря; оговаривалось и жилье: или комната с очагом, или дом, куда должны были поставлять дрова и солому. Пенсионы были очень разнообразны. В 1317 г. одна женщина купила богатый пенсион за 140 марок, а служка Вустерского кафедрального монастыря заключил договор на 10 марок. Первый договор гарантировал три буханки хлеба (одна белого) и два галлона эля ежедневно и каждый год 6 свиней, 2 быка, 12 голов сыра, 100 штук вяленой рыбы, 1000 сельдей и одежды на 24 шиллинга. 10-марочный пенсион давал 4 «буханки для слуг» и 6 галлонов эля в неделю плюс ежедневное «блюдо» с монастырской кухни[512].
Еще одной формой пенсиона, используемой приходскими священниками в старости, был наем «хранителя», который, в обмен за свои услуги, получал наследство священника по его завещанию.
Престарелые крестьяне также заключали сделки и с религиозными организациями с целью обеспечить свое благополучие в мире ином; некоторые, как те самые знатные люди, которые подвергались критике в «Гарене Лотарингском», покушались на будущее своей собственной семьи чрезмерными вкладами на заупокойные молитвы. Завещания включали условия, которые приносили прибыль приходской церкви, а иногда — с удивительной практичностью — служили и на благо общине, например, выделение больших сумм денег на починку дорог и мостов. Вдова, которая оставила гр 6 пенсов каждой деревенской девушке, является примером зарождающейся формы филантропии — вклада в приданое бедных девушек[513].
Доминиканский проповедник конца XIII в. рассказал историю о столкновении алчного приходского священника и «очень богатого крестьянина» у смертного одра последнего. Скаредность крестьянина как по отношению к беднякам, так и церкви позволила ему наполнить деньгами и «другими сокровищами» сундук, который он, умирая, приказал поставить перед ним. К тому времени, когда пригласили священника, больной уже не мог говорить. Священник предложил такую форму диалога: он будет задавать вопросы, а «Ха!», вымолвленное больным, будет означать его согласие. Он обратился к умирающему:
— Хочешь ли ты предать свою душу Господу и свое тело матери церкви для погребения? Человеку удалось произнести: «Ха!»
— Хочешь ли ты оставить 20 шиллингов на устроение церкви, в которой ты хочешь быть погребенным? Молчание. Священник яростно дергает больного за ухо, и человек вскрикивает: «Ха!»
— Запишите 20 шиллингов на церковное устроение, — сказал священник, — потому что вы видите, что он даровал их своим «Ха!»
Затем священник сказал умирающему: «У меня есть несколько книг, но нет сундука для их хранения. Сундук, который стоит там, будет более полезен для меня. Хочешь ли ты, поэтому, чтобы в этот сундук были положены мои книги?». Никакого ответа. Священник ущипнул ухо больного так сильно, что показалась кровь. Слабеющий старик внезапно обрел голос: «Ты, жадный священник! Клянусь смертью Христа, никогда не получишь ты от меня даже фартинга из тех денег, которые лежат в том сундуке!». Сказав это, он прочел молитву и умер. Соответственно, жена и родственники умершего разделили его деньги между собой[514].
В последние годы появились исследования, основанные как на археологических, так и на документальных источниках и посвященные физическому окружению английского крестьянина XIII в.: форме и топографии деревни, в которой он жил, планировке его дома. Деревня окружала общинный выгон или церковь. Если деревня и манор совпадали, господский дом стоял поблизости; если нет, то лендлорд мог жить в соседней деревне. Дорожки, уже утоптанные и углубленные, соединяли дома и вели в поля. Другой топографический принцип определял планировку «уличных деревень», протянувшихся вдоль дороги, ведшей в другую деревню или в город, где проходили ярмарки[515].
Каждая семья занимала отдельную усадьбу: жилой дом, окруженный оградой или двором, где паслась домашняя птица и стояли хозяйственные постройки, кладовые, амбар, коровник. Домашние животные обычно паслись свободно, бродя среди домов или даже заходя в них. Право «свободного животного» принадлежало господскому скоту, баранам, быкам, кабанам, которые бродили, паслись и совокуплялись, где придется, что подсказало Чосеру метафору: «[Развращенные] священники себя мнят свободными и не признают закона, как тот бык, на котором не пашут и который берет любую корову в своем селении»[516]. Часть двора служила приусадебным участком, который был огорожен, обрабатывался лопатой и засаживался овощами. Во многих случаях дом, амбар и стойла для скота находились под одной крышей: амбар и стойла помещались в дальних концах дома и отделялись от жилой части коридором, что помогало зимой сохранять тепло[517].
Большинство домов, в соответствии с древними строительными традициями, были мазанками, у которых деревянный каркас, поддерживающий переплетающиеся прутья, обмазывался глиной. Более новой была конструкция со стропильной фермой из расколотого пополам ствола дерева и основной ветви, поддерживающей крышу и стены[518]. Крыша неизменно оставалась соломенной. Солома была дешевой, и ее большое количество сохраняло в доме тепло, хотя и увеличивало опасность пожара, особенно при отсутствии трубы.
Размер дома отражал богатство и статус семьи. Простейший дом бедняков и батраков имел одну комнату около 12×16 футов. Дома более зажиточных крестьян состояли из одной залы, разделенной на две или три клетушки. В центре находился открытый очаг, дым от которого выходил через отверстие в крыше. В некоторых домах имелись пристройки для кухни. Окна делались редко, и они закрывались ставнями, а не стеклились. Для лучшего освещения дверь днем оставляли открытой, и в дом могли свободно заходить дети, домашняя птица и животные. Иногда для спанья использовали сеновал в одном конце дома, куда поднимались по приставной лестнице[519]. В некоторых договорах об обеспечении престарелых родителей указывалось требование, чтобы сын-наследник построил для них дом. В 1281 г. Томас Брид, принимая держание своей овдовевшей матери в деревне Хейлсовен, обещал построить ей дом в 30 футов длиной и 14 шириной с тремя дверями и двумя окнами[520].
Об обстановке в крестьянском доме XIII в. сведений мало. Списки предметов домашнего обихода, которые иногда встречаются в судебных протоколах, упоминают деревянные столы, скамьи и сундуки, латунные кастрюли, чашки и блюда, но никогда не называют постели. Взрослые и дети спали на полу на соломенных тюфяках[521].
В период, предшествовавший Черной Смерти, общество в «полевой» полосе оставалось достаточно стабильным. Заинтересованность семьи в сохранении патримонии нетронутой ограничивала число наследников и тем самым сдерживала рост населения. Экономическое неравенство в деревне существовало, но не было вопиющим — очень богатых крестьян просто не было.
В «лесной» полосе, где правилом было делимое наследство, вырисовывается иная картина[522].
В Норфолке и Суффолке (Восточная Англия), вероятно, уже после нормандского завоевания, земля раздавалась арендаторам большими держаниями (tenementa), каждому из которых присваивалось имя держателя. К XIII в. эти держания уже не принадлежали индивидам или семьям, но сохранялись как административные и фискальные единицы для обложения рентами и повинностями, за выплату и несение которых меняющееся количество арендаторов несло коллективную ответственность. В XIII в. процесс дробления держаний продолжался с возрастающей скоростью. Количество полей в каждом маноре значительно превышало число полей в маноре «полевой» полосы (два – четыре), и держание земли было нерегулярным. Не существовало общинного контроля за обработкой земли, и если общинные выпасы и появлялись, то появлялись они по частной инициативе.
Нестабильность и изменения в этой зоне вызывались и поддерживались тремя причинами: делимым наследованием, манориальной политикой, одобряющей отчуждение земель, активным рынком земли. Результатом этого стало образование общества, в котором развилась заметная дифференциация в социальном и экономическом статусе крестьян, некоторые семьи составили себе на земле состояния, другие же полностью потеряли свои и так незначительные держания[523].
Полагая, что в областях, где доминировало неделимое наследство, преобладали «стержневые» семьи Ф. Ле Плэ, Дж. Хоумане считал, что делимое наследство вело к созданию составной семьи, в которой отец, сыновья и их потомки «держат землю и обрабатывают ее совместно и живут вместе в одном большом доме или в комплексе примыкающих друг к другу домов»[524]. Сведения о действительном составе домохозяйства в «лесной» полосе остаются немногочисленными, но мы знаем, что сонаследующие братья использовали разные стратегии: раздел держания, совместная обработка земли, комбинация того и другого, когда одни братья вместе обрабатывают свои участки земли, а другие — каждый сам свой унаследованный надел. Отец еще при жизни мог разделить свою землю, как находил нужным; один из сыновей мог купить долю другого; наконец, один из сыновей мог умереть без наследников и его доля возвращалась к братьям.
Исследование Редгрейва, манора в северном Суффолке, состоящего из нескольких деревушек и изолированных хуторов, показывает, к чему приводила делимость наследства в реальной жизни. Крестьянин, который держал землю на условиях вилланских повинностей, обычно передавал патримонию всем своим сыновьям. Перепись 1289 г. насчитывает среди вилланов 50 идентифицируемых групп братьев, из которых 33 (в целом 77 индивидов) держат землю коллективно как один tenementum. Многие из держаний братьев были одинакового размера: это предполагает, что наследство было получено ими настолько недавно, что его раздела еще не произошло. В Редгрейве не существовало никаких запретов на продажу земли вилланов, и, видимо, семьи не испытывали особой привязанности к конкретному участку земли. Сама по себе делимость наследства подстегивала продажу, создавая небольшие, легко продаваемые парцеллы. За 30 лет, последовавших за переписью 1289 г., большинство групп братьев активно действовало на земельном рынке. 13 групп приобрели дополнительные участки земли, 27 — потеряли часть своих держаний, а распределение участков внутри групп стало неравномерным[525].
То, что вся группа братьев могла получить прибыль от сделок с землей, показывает история сыновей Адама Джопа. В переписи 1289 г. Адам выступает как активный и успешный торговец землей: он держит 39 акров, 2 усадьбы и часть третьей как виллан, и усадьбу и 9 акров как свободный. 16 из его 39 общинных акров было приобретено недавно в виде не менее 27 отдельных маленьких покупок, к которым он в последующие годы добавил еще 8 акров. У Адама было три сына, Ричард, Джон Старший и Джон Младший, и по крайней мере четыре дочери, Элис, Изабел, Кристина и Базилия. В 1295 г. он дал Джону Старшему дом и 8 акров, а через два года еще одно держание; в 1301 г. он дал 2 акра Джону Младшему. Ричард, старший сын, уже купил себе земли в 1280-е годы, возможно, с помощью отца. О замужестве трех из его четырех дочерей свидетельствуют записи о выплате в манориальный суд налогов за вступление в брак (merchet). Элис и Изабел даже получили в дар от отца по акру каждая. Когда старый Адам умер в 1314 г., три брата разделили патримонию и прикупали еще земли, пока не стали владельцами более 90 акров. Действуя скорее независимо, чем совместно, часто выкупая земельные наделы у сонаследников из более бедных арендаторских семей, братья Джопы продолжали расширять свои держания и в начале XIV в.[526]
Тем временем семьи, которые продавали свои земли людям, вроде Джонов, стягивались к другому концу экономической шкалы. В 1289 г. Вальтер Чэпмен и его брат Ральф унаследовали от своего отца Ричарда одинаковые участки, разбросанные по нескольким держаниям (tenementa). Общий размер их земель неизвестен, но в 1297 г. Ральф продал свою долю Вальтеру, который за следующие несколько лет продал более 20 акров посторонним. После его смерти в 1304 г., оказалось, что он оставил своим сыновьям только 14 акров. Другой крестьянин, Вальтер Бенейт, унаследовал 9,5 акров от отца в 1289 г., и в 1290 г. выкупил долю своего брата Джона. На протяжении последующих 10 лет Вальтер продал более 16 акров и оставил двум своим сыновьям (он умер в 1301 г.) только три четверти акра на всех[527].
Таким образом, там, где было принято делимое наследство, общество было изменчивым, динамичным и нестабильным, судьбы семьи менялись в зависимости от трудолюбия, мастерства, проницательности, возможно, жесткости при сделках, и удачи одних и лености, непредусмотрительности и неудачливое™ других. Те же факторы, безусловно, влияли на ситуацию и в областях с открытым типом полей, но там они сдерживались и потому приводили к менее драматическим результатам. Давно установлено, что крестьянство в Англии, как и везде на континенте, не было монолитным классом, а подразделялось на различные социальные и экономические группы; исследование налогов от деревни Вигстон в Мидленде в 1327 г. показало, например, что 70% налогов выплачено 10 семьями из 120[528].
Деревня Монтайю — изолированная община в горах у подножья Пиренеев, где крестьяне содержат овец и выращивают зерновые для пропитания. Эта деревня, островок катарской (альбигойской) ереси, стала в 1318 г. предметом расследования инквизиции, после чего остались обширные записи допросов крестьян. В 1975 г. Э. Ле Руа Ладюри опубликовал книгу под названием «Montaillou» — исследование документов инквизиции, в которых сами крестьяне, мужчины и женщины, высказывают свои представления о любви, браке, смерти и семье[529]. Несмотря на специфические географические условия Монтайю и специфические обстоятельства, при которых делались эти записи, документы инквизиции, проанализированные Э. Ле Руа Ладюри, дают непревзойденный материал о повседневной жизни крестьян XIII в.
Монтайю — деревня средиземноморского типа[530]; ютящиеся на склоне дома были скучены вокруг замка, который время от времени занимали кастелян и его семья и к которому некоторые дома примыкали, а другие отделялись садами и дворами. Многие дома состояли из одной комнаты, посереди который находился открытый очаг, где готовили пищу, и в которой семья ела, спала и общалась. В других домах была отдельная спальня или спальни, или рядом с кухней, или в погребе, где постели чередовались с бочками. В третьих имелись даже солярии на втором этаже, куда попадали по приставной лестнице. В более крупных жилых домах центральная комната с очагом была каменной, а солярий и пристройки на первом этаже мазаные. Свиньи, овцы и волы обычно размещались под одной крышей с людьми[531].
Дом и семья объединялись одним провансальским термином ostal, которое передано в латиноязычных записях инквизиции как domus: люди, связанные кровным родством, стены, очаг и обстановка. Когда одна крестьянка обсуждала, можно ли предоставлять информацию инквизиции, некий катар укорил ее: «Если ты сознаешься во всех этих вещах, ты потеряешь все свое добро и погасишь огонь в своем доме (domus). Твои дети с полными гнева сердцами [должны] будут уйти и просить милостыню»[532]. Представления одного крестьянина о пространстве измерялись домом (domus): «Чтобы представить себе небеса, — заметил он, — надо вообразить огромный domus, простирающийся от перевала Меренс до города Тулузы»[533].
Центральное положение domus присутствовало даже в мировосприятии бродячих пастухов, которые образовывали своего рода кочевой пролетариат, жертвы несчастья или бедности, или просто статуса сыновей, не получающих наследства. Обычно они не женились. Летом в период стрижки, доения и изготовления сыров, они вместе жили в горных хижинах (cabane). Перейдя Пиренеи в сторону Испании, они зимовали в других cabane в сезон окота овец. И все же, живя «без очага или дома», они оставались связанными с родительским domus в Монтайю, с родителями, братьями и сестрами[534].
Семьи знали своих предков вплоть до четвертого колена. Идентификация человека по фамилии прочно укоренилась, хотя личное имя иногда передавалось по материнской, а не отцовской линии. Но domus и родственники за его пределами, включая двоюродных братьев и сестер, теток и дядей, живущих в близлежащих деревнях, были важнее предков. В напряженной атмосфере инквизиционного расследования, группы семей, связанные родственными отношениями и браком, противостояли друг другу, часто поддерживаемые соседями.
В 1308 г. Пьер Клерже, священник, который сначала был приверженцем учения катаров, а затем отрекся от него, донес на Пьера Мавра и его сыновей Гийома и Арно. Все были арестованы. Гийом Мавр, освобожденный в то время, когда его отец и брат оставались в тюрьме, гневно упрекнул Клерже, на что тот ответил: «Я пригляжу, чтобы все вы сгнили в каркассонской тюрьме, все Мавры, ты, твой отец, твой брат, все, кто принадлежит к вашему domus». Гийом воскликнул, что за него отомстят, так что «опасайся меня и всех тех, кто меня поддерживает». С помощью своего брата, бейлифа, Пьер Клерже добился того, что матери Гийома вырезали язык «за ложное свидетельство» — она поносила Пьера. Преследуемый семьей Клерже, Гийом бежал в близлежащий Акс-ле-Терм, где к нему присоединился его брат Раймон и свояк Жан Бене. Трое поклялись на хлебе и вине убить священника и собрали средства, чтобы нанять убийцу. Объявленный вне закона, Гийом бежал в горы и стал пастухом. В последующие восемь лет заговорщики предприняли несколько попыток убить своего врага. Наконец, Гийома захватили в Испании и отправили обратно в каркассонскую тюрьму[535].
Домохозяйства в Монтайю были по преимуществу супружескими, хотя имелось и несколько расширенных семей, в которых жили овдовевшие родители, неженатые братья и незамужние сестры, слуги, которые иногда были незаконными детьми, и иногда жильцы. Домохозяйство Бернара Мавра, дяди и соседа Гийома, состояло из его жены, двух детей, его вдовой матери, наемного пастуха и работника, водящего лошадь с плугом. Бернар Клерже, бейлиф, использовал незаконнорожденную дочь в качестве служанки. Зажиточное хозяйство Бело состояло из Раймона Бело, его жены, их детей, двух неженатых братьев, сестры, овдовевшей матери и служанки — бедной родственницы из соседней деревни. Структура семьи, как и везде, различалась в зависимости от богатства и момента в цикле ее развития[536].
В Монтайю, еще больше, чем где бы то ни было, власть в семье сосредотачивалась в руках мужчины — главы дома, который обычно правил железной рукой. Документы инквизиции несколько раз упоминают об избитых женах и женах, которые боялись своих мужей. «Мужчина ничего не стоит, если он не хозяин своей жене», — заметил один крестьянин[537].
Делимое наследование было в Монтайю правилом, но глава семьи наделялся правом самому определить своего наследника. Сын, не получивший наследства, уходил из дома с «братской частью» (fratricia). Дочь покидала дом с приданым, которое возвращалось к ней после смерти мужа. Из-за этого принципа семейные ресурсы нередко истощались. Циник Пьер Клерже заметил своей любовнице, что дела их семьи шли бы намного лучше, если бы два его брата, Гийом и Бернар могли жениться на своих сестрах Эсклармоне и Гийемете: «Наш дом не пришел бы в упадок, если бы не богатства, унесенные с собой этими сестрами в качестве приданого; наш ostal остался бы нетронутым, и при одной жене, приведенной в дом для нашего брата Бернара, мы имели бы достаточно жен, а наш ostal был бы богаче, чем сегодня»[538].
Иногда женщины наследовали патримонию, а вместе с ней приобретали и власть. Сибил Бай, унаследовавшая дом в Акс-ле-Терм, была активной последовательницей учения катаров и вынудила своего мужа Арно Сикра, придерживавшегося противоположных взглядов, оставить дом. Арно поселился в Тарасконе и стал нотариусом; одни из их сыновей использовали имя отца, другие — имя матери. Вдовам также удавалось добиться независимости. Гийемет, жена Бернара Марти, бежала в 1308 г. из Монтайю со своим мужем и двумя сыновьями и после смерти мужа поселилась в Испании, где она и ее сыновья купили себе ostal и прекрасно жили в нем. Гийемет вернулась к своей девичьей фамилии, Маври, которую приняли и ее сыновья; она вела себя как глава семьи, управляя имуществом и устраивая браки своих сыновей[539].
Все женщины в Монтайю рано или поздно выходили замуж; в деревне не было старых дев. В еще большей степени, чем в других сельских общинах, браки в Монтайю заключались внутри деревни. Пастух Пьер Маври объяснял запрещение инцеста в терминах семейной близости. Мать и сын, брат и сестра, двоюродные братья и сестры — это люди, тела которых в повседневных делах «соприкасаются» и которым поэтому запрещается вступать в брак. Но в Монтайю сексуальные отношения между троюродными братьями и сестрами, чьи тела не должны были соприкасаться, допускались. Другой крестьянин считал, что спать с собственной матерью, родной или двоюродной сестрой не грешно, но тем не менее постыдно. Он процитировал местную пословицу: «С троюродной сестрой — возьми ее в оборот»[540].
Браки обычно устраивались сватами: родителями, братьями, тетками, дядями, друзьями. Учение катаров утверждало, что брак — это зло, поскольку в результате него появляются дети и чистые души оказываются заключены в порочную плоть, но катары Монтайю тем не менее женились и выходили замуж. Гийом Белибаст, катарский «перфект», оправдывал брак, говоря, что поскольку грех один, что с женой, что с любовницей, «то уж лучше мужчине прилепиться к одной женщине, чем перелетать от одной к другой, как пчела с цветка на цветок». Он добавлял и практическое соображение: неразборчивый в связях человек не только порождает бастардов, но и станет жертвой своих любовниц, которые оберут его и сделают нищим. «Но когда человек прилепился к одной женщине, она помогает ему содержать ostal в порядке»[541].
Перфекты катаров рекомендовали наиболее благоприятную для свадебной церемонии, которой они руководили, фазу луны. День проходил в обычных танцах и пиршестве, невеста надевала свадебное платье, которое после церемонии она упаковывала и хранила всю свою жизнь[542].
Браками управляла экономика, но не исключалась и любовь. Бернар Клерже, бейлиф, свидетельствовал, что он «безумно влюбился в Раймону [Бело], которая теперь моя жена», причем его страсть стала предметом шуток для его брата Пьера. Бернар мог позволить себе жениться по любви[543]. Женщины в документах инквизиции, однако, не говорят о любви в браке. Они в основном ощущают себя предметами в игре, в которую играют мужчины. Ухаживание было небрежным. Женщина выходила замуж рано, в 14 лет, а мужчина женился только после того, как устроится в жизни, иногда в возрасте от 30 до 40 лет. Такая разница означала для общины большое количество вдов, а для женщин — нередкие вторые и даже третьи браки[544].
Сексуальная мораль в Монтайю была свободной. Кроме Пьера Клерже, в документах упоминается десяток других любовных связей, в одном случае любовницей мужчины была жена его брата, в другом — вдова кастеляна, пять или шесть из 50 пар в деревне открыто «жили во грехе». Учение катаров, по крайней мере, извиняло их; созвучно Гийому Белибасту, но в другом смысле, Пьер Клерже заявлял, что никакого греха нет, если переспать с замужней женщиной: «Одна женщина ничем не отличается от другой. Грех один и тот же, замужем она или нет. Это все равно, что сказать, что в этом и вообще нет греха»[545]. Гразид Лизье, незаконнорожденная двоюродная сестра Клерже, которая стала любовницей священника, оправдывала свое поведение невинной рационализацией: «С Пьером Клерже мне это нравится. И потому это не может быть неугодно Богу. Это не был грех». Позднее, когда ей надоела связь, Гразид отказала священнику. При отсутствии желания секс превратился в грех[546].
Вдова кастеляна, Беатрис де Планисоль, в начале своего романа с Пьером Клерже опасалась возможной беременности, но Пьер заверил ее: у него есть «некая трава», которая помешает зачатию, не дав его семени свернуться или застыть, чтобы произвести плод. Беатрис засвидетельствовала, что Пьер завернул траву в тряпку и повесил ей на шею на конце длинной нитки, так что она свисала вниз «вплоть до отверстия в моем животе». Он отказался оставить траву Беатрис, опасаясь, что она может использовать ее с другим мужчиной. Благодаря талисману или чему-либо другому, Беатрис не зачала[547]. Многие же другие беременели. Многочисленные внебрачные дети в Монтайю принадлежали к низшему слою общества, девочки становились служанками, мальчики — занимали аналогичное положение на мужских ролях. Как ни странно, но и те и другие умудрялись жениться и выйти замуж в крестьянские семьи[548].
Типичный ostal давал мало возможностей уединиться для внебрачного секса, но любовники находили выходы из ситуации. Пьер Клерже совратил Гразид «на сеновале, где мы храним солому», а затем занимался с ней любовью в ее материнском доме, вероятно, в дневное время с согласия матери. Когда он выдал ее замуж за Пьера Лизье, видимо, человека пожилого, ее муж позволил, чтобы их отношения продолжались, предупредив только Гразиду «не заводить другого мужчину». Они не занимались любовью, когда муж был дома, а только «когда он уходил»[549]. Пьер встречался с Беатрис де Планисоль в подвале ее дома, а девушка-служанка стояла на страже у дверей, и один раз в церкви. Позднее стареющая Беатрис спала с молодым священником Бартелеми Амилаком, в своем собственном доме, но только тогда, когда дома не было ее дочерей и слуг[550].
Средневековая живая картина: Беатрис де Планисоль в постели ловит вшей у своего любовника, а в это время Пьер философствует об учении катаров и любви[551].
Требования морали к девушкам, служанкам и вдовам были низки, но от жен ожидали добродетельности. Поведение женщины определялось понятием чести, внешним, семейным понятием, а не совестью, понятием внутренним и индивидуальным. Мужья тоже обычно не изменяли женам. Как заметил один крестьянин, Пьер Оти: «И все же наиболее часто люди занимаются любовью в браке»[552].
Развод был неизвестен в деревне, но женатые пары иногда расходились. Понс Риве и его мать, оба катары, выгнали из своего дома его жену Фабрисе, которая катаркой не была. Занявшись продажей вина в деревне, Фабрисе стала еще одной женщиной, которая жила независимо[553].
Старость начиналась в 50 лет. Старики жили со своими детьми, мужчины обычно передавали свою власть главы семьи сыновьям, которые иногда тиранили их. Женщины же, часто переживавшие своих мужей, могли становиться во главе семей; их почитали и любили как их собственные потомки, так и другие жители деревни, и давали им титул «На» от domina «хозяйка». Такой была На Рока, предводительница катаров, и На Карминая, глава домохозяйства в Монтайю[554].
Смерть была облечена в ритуал. Стенания и плачи дочерей и невесток начинались еще до того, как умирающий крестьянин испускал дух, и продолжались вплоть до похорон, к которым женщины из дома приготовляли тело. Катарский обряд включал отправление перфектом consolamentum («причастие»), после чего умирающего побуждали предаться endura, очистительному посту. Умирающему мужчине или женщине, будь они катарами или католикам, важны были две вещи: быть окруженными членами своей семьи и, каков бы ни был ритуал, достичь спасения[555].