Система примогенитуры, поддерживаемая фамилиями, образованными от названий поместий, генеалогиями, гербами, семейными девизами и величественными символами — родовыми замками, придавала самосознанию мужчин, принадлежавших к аристократическим линьяжам XIII в., ощущение непобедимой устойчивости. Граф Ланкастерский, граф Лестерский, граф Шампанский, герцог Бургундский — такие титулы, казалось, дышали высокомерной вечностью, поскольку их происхождение велось через непрерывную цепь поколений и столетий. Внешность была обманчива. «Не всегда осознается, — пишет К. Б. МакФарлейн в работе об английском нобилитете, — насколько близко к вымиранию было большинство [знатных] семей; их выживание всегда находилось под угрозой, и только очень немногим удавалось выстроить непрерывный ряд по мужской линии на протяжении веков»[556]. В Англии король устраивал открытые смотры высшей знати через небольшие промежутки времени, созывая своих «баронов» на собрания, которые позднее превратились в Парламент. Между 1300 и 1500 гг. число рангов наследственной титулованной знати возросло от одного до пяти, но из 136 знатных семей, удостаиваемых вызовами на собрания в конце XIII в., 36 прекратили свое существования к 1325 г., 89 — к 1400 г. и все остальные, за исключением 16, — к 1500 г.[557]
К. Б. МакФарлейн приводит и другой поразительный набор цифр: из 17 графских титулов, существовавших в Англии в 1400 г., только три принадлежали одной и той же семье на протяжении столетия, 10 семей носили этот титул менее половины столетия. «Смены были очень быстрыми, высокое положение краткосрочно, число выживших — неизменно мало»[558]. Одним из последствий страха перед возможным вымиранием семьи — или утратой королевского благорасположения, разумеется, дорого достававшегося поместью, — было стремление родителей устраивать браки детей как можно раньше — насколько позволяли законы. Петр Ломбардец и папа Александр III сделали осуществление брачных отношений необязательным для законности брака, и специалисты по каноническому праву сочли, что девять с половиной лет — не слишком ранний возраст, чтобы давать согласие на брак, которое можно было бы счесть правомочным. Многие знатные дети вступали в брак к десятому дню рождения, что, впрочем, не устраняло опасности прекращения линьяжа.
Кроме продолжения мужской линии, примогенитура была направлена и на то, чтобы сохранить целостность поместья. Это тоже представляло проблему. Несмотря на принятие примогенитуры законом и обычаем, многие родители хотели выделить хоть что-нибудь каждому из своих детей, даже ценой будущности линьяжа. Два древних принципа продолжали действовать и в XIII в. Первый: имущество, унаследованное от отца, должно быть передано старшему сыну, имуществом же купленным или завоеванным можно распоряжаться по собственному усмотрению. Именно на основании этого принципа Вильгельм Завоеватель оставил герцогство Нормандия своему старшему сыну Роберту, а королевство Англии — второму сыну, Вильгельму Рыжему. Второй принцип: какой-то вид земли в каких-то размерах должен быть выделен каждому из сыновей. При том, что примогенитура запрещала оставлять по завещанию землю кому-либо, кроме старшего сына, отец тем не менее мог подарить землю другим сыновьям при своей жизни[559].
Возникала сложность. Даже щедрый и покорный долгу отец, желая обеспечить не только одного из сыновей, все же содрогался при мысли о потери части собственного дохода. «Представители средневекового нобилитета не часто впадали в ошибку короля Лира», — замечает К. Б. МакФарлейн[560]. Поэтому новый принцип имущественного права, майорат, был хитроумно использован для целей, противоположных тем, для которых он был создан: укрепить примогенитуру для защиты целостности поместья. Определение участка земли в качестве майората делало его навсегда владением, наследуемым ближайшим наследником-мужчиной. Но отец мог передать часть своего поместья младшему сыну и его потомкам, оставляя ее за собой при жизни. Поскольку таким образом отец сохранял все свои доходы, то мог быть более щедрым, нежели в том случае, если бы ему пришлось отдать сразу и землю, и доходы с нее[561].
Майорат имел один недостаток: раз установленный, он уже не мог быть отменен. Как бы ни заманчиво было предложение или как бы ни велика была нужда, наследник майората не мог его продать. Не мог, пока в XV в., по словам Ф. Р. X. ДюБулэ, «великом веке юристов», не был придуман действенный способ ликвидации права майората. Он заключался в возбуждении судебного процесса по тайному сговору: истцом становилось лицо, которому владелец поместья хотел продать часть земли. Истец заявлял, что земля, о которой идет речь, в действительности принадлежит ему, и обе стороны сваливали всю неразбериху на третье лицо, которому даже не надо было являться в суд. Поскольку ответчик был согласен, истец получал землю без возражений — и затем спокойно выплачивал заранее оговоренную сумму[562].
Было и другое законодательное нововведение, которое позволяло владельцу земли гибко распоряжаться своим поместьем. Это было понятие «пользования», с помощью которого человек мог отдать свои земли, целиком или частью, достойным доверия друзьям — в законодательстве они получили наименование «ленники», которые должны были держать землю, которой он пользовался, пока жив, и распорядиться ею после его смерти в соответствии с его завещанием. Благодаря пользованию землей, отец мог изменить свое решение в соответствии со своими отношениями с детьми, включая внебрачных, их достоинствами и их поведением. Изобретение института «пользования» способствовало обеспечению внебрачных детей знати, и он ярко проявился в позднесредневековой Англии[563]. Этот институт также заметно способствовал исчезновению знати. Любовная забота отца обо всех своих детях, законных и незаконных, проявляясь в «пользовании» и майорате, могла лишить линьяж знатности. В 1320-е годы отец сэра Джона Лачдикона приглашался в Парламент как барон. Благословенный восьмью сыновьями, сэр Джон разделил свое наследство на восемь равных частей, причем все они являлись майоратами, — и ни один из его потомков никогда больше не получил приглашения в Парламент[564].
Кроме младших сыновей, были еще и дочери. XIII в. решил эту проблему более успешно, чем проблему сыновей. Вместо выделения в качестве приданого земель, отцы стали отдавать деньги, а также драгоценности, обстановку и другие ценности, так что к тому времени, как в 1285 г. начал действовать Вестминстерский Статут, известный под названием «О дарах» («De Donis»), его положения, касавшиеся дочерей, уже были излишни. «De Donis» запрещал полное отчуждение земли, данной младшим сыновьям и дочерям, пока в их ветви не будет насчитываться три поколения. Если ветвь пресекалась до этого, то земля возвращалась к основной линии семьи. Статут не был эффективен даже и в отношении младших сыновей, и через некоторое время правило трех поколений было оставлено[565].
Более серьезную угрозу для основного наследника, чем приданое дочери, представляла вдовья часть невестки. По древнему обычаю, иногда нарушаемому, но подтвержденному в 1215 г. Великой Хартией вольностей, невесте полагалась в случае вдовства одна треть имущества ее мужа. Поскольку, как правило, первым умирал муж, а девушки рано выходили замуж, вдовство продолжалось многие годы. Незадолго до 1185 г. десятилетняя дочь Томаса Фитц Бернарда Мод была выдана замуж за Джона де Бидуна и вскоре овдовела. Мод прожила более 70 лет, вышла замуж еще раз и удерживала свою вдовью часть на протяжении всей своей жизни[566]. Подобные вдовы на долгое время лишали семью, чей сын умер, трети семейного имущества. Некоторые вдовы выходили замуж снова и приобретали более одной вдовьей части. В начале XIV в. Агнес Бересфорд за какие-то 15 лет выходила замуж трижды: за Джона Аргентайна, Джона Нарфорда и Джона Мотрейверса. Первые два мужа оставили ей в качестве вдовьей части земли в Кембриджшире, Хертфордшире и Восточной Англии, которыми она продолжала управлять из дома Мотрейверса в Дорсете в течение 33 лет их брака (1331–1364 гг.) и еще 8 лет после его смерти. Когда сама Агнес, наконец, умерла в 1375 г., земли в восьми различных графствах были переданы различным наследникам ее трех мужей. Один из наследников, сын Джона Аргентайна, ждал наследства 57 лет[567].
Выделение вдовьих частей еще больше запутывало и без того сложное управление большими поместьями. Следить за отдельным манором или группой маноров: собирать подати, требовать выполнения повинностей, взимать штрафы, было легко; проблемы возникали с огромными массивами земли, разбросанными по всей Англии (или Франции). Чтобы не дать местным управляющим обманывать графа или вдову, приходилось вести скрупулезную отчетность. Появилась армия поместных бюрократов, в основном, юристов, занимавших выгодные посты, которые было привлекательно сделать неофициально наследственными. Мелкие бюрократические династии обслуживали крупные аристократические династии: несколько поколений Хагфордов и Трокмортонов следили за огромными владениями и доходами графов Уорикских[568].
В конце XIII в. в Англии была введена новая форма брачных контрактов, очень выгодная для невесты: «совместное владение» предполагало теперь владение землей мужем и женой вместе, пока живы оба, и одного из супругов после смерти другого. Вдова, имевшая право «совместного имущества», могла получить большую часть или даже все поместья своего мужа вместо вдовьей трети. Происхождение этого порядка неизвестно, но, как пишет К. Б. МакФарлейн, «в большинстве брачных контрактов XIV–XV вв. жена требовала совместного владения частью земель мужа»[569]) Совместное владение обеспечивало также солидное общественное положение позднесредневековой знатной вдовы, овдовевшей матери, которая контролировала семейные владения и самим фактом своей жизни не подпускала сына к его наследству большую часть его жизни. Некоторые знатные вдовы выходили замуж за красивых искателей удачи, некоторые — за мужчин равного с ними богатства или большей знатности, а некоторые просто наслаждались свободой, предоставляемой богатством.
Благодаря праву совместного владения изменился характер фьефов. Как поместье могло быстро пройти через руки трех семейств из-за принципов совместного владения и майората, показывает история земельных владений епископа Бёрнелля. Епископ собрал ряд поместий, будучи министром благодарного Эдуарда I, и оставил их, в соответствии с установившимися епископскими традициями, своему племяннику, от которого они вскоре перешли к сестре племянника Мод. Первый муж Мод, Джон Ловел, не успел насладиться этой удачей: он был убит в битве при Баннокберне (1314 г.). Наследовать поместья должен был его сын, родившийся после его смерти и названный в честь отца, но Мод вышла замуж снова и согласно порядку наследования без права отчуждения перевела большую часть поместий на себя и своего нового мужа, Джона Хэдлоу, на условиях совместного владения. От Хэдлоу у нее было еще два сына, и Джон Ловел Младший потерял значительную часть своего наследства[570].
Таким образом цели примогенитуры не были достигнуты, и знатные линьяжи лишились своей имущественной основы. Однако, наиболее распространенной причиной исчезновения знатных семей была смертность. Один исследователь подсчитал, что у оседлого населения 20% мужчин не имеют детей к моменту смерти, другие 20% имеют только дочерей. Детская смертность, болезни и война — все они усиливали опасность для средневекового линьяжа. Большие семьи с несколькими сыновьями не гарантировали сохранения ветви. Брак Арнуля Ардрского с Беатрис, наследницей замка Бурбург, стал возможен благодаря типичной для того времени цепи случайностей. Анри Бурбург произвел на свет 12 детей, в том числе семерых сыновей. Двое из них стали священнослужителями; двое умерли в результате несчастных случаев: один в юности, другой рыцарем. Пятый сын потерял зрение на турнире, что не дало ему возможности жениться. Старший сын, предназначавшийся в наследники, дважды женился, но не имел ни одного сына. Седьмой и младший сын стал отцом одного сына, который умер в младенчестве. В итоге наследство перешло к Беатрис и — через ее брак с Арнулем — к Гвинесам[571].
Точно так же Вильям Маршал, став графом Пемброкским в 1199 г., обеспечил свою династию 10 детьми, включая пять мальчиков. Но старший умер по неизвестной нам причине, один был убит в Ирландии, один был смертельно ранен на турнире, и двое последних неожиданно умерли в 1245 г. на протяжении одной недели. Пережившая их дочь, Мод, вышла замуж за Бигода, графа Норфолкского и основала новую династию Пемброков. Хронист Матфей Парижский рассматривал эти события как исполнение проклятия, навлеченного на семью Маршалов за их тяжбу с церковью из-за спорного владения в Ирландии: «"В одном поколении его имя сокрушится" [говоря словами псалма], и его сыновья останутся без своей доли благословения Божьего "Плодитесь и размножайтесь!"»[572]. Проклятие поразило только мужскую линию, а также фамильное имя. Сын Мод, хотя и носил имя Бигод, наследовал титул графа Пемброкского и по крови был в такой же степени внуком Вильяма Маршала, как если бы он был сыном одного из Маршалов. Тем не менее, Матфей Парижский считал, что семью Маршалов поразило божественное возмездие[573].
«Честь» — титул и поместья — могла сохраняться неограниченно долго, но только с помощью побочных ветвей или перехода к другой мужской линии через наследницу-дочь. История большого графства Лестер в XII–XIII вв. дает примеры самых разнообразных вариантов сохранения «чести» на протяжении нескольких поколений. Графство Лестер было одним из земельных дарений Вильгельма Завоевателя его главным помощникам, и на протяжении всего XII в. оставалось в семье Бьюмон. Последний граф Бьюмон, соратник Ричарда Львиное Сердце по оружию, известный как Роберт Фитц Парнел, получил «честь» Лестера в 1191 г., находясь в третьем крестовом походе. Когда Роберт в 1204 г. умер бездетным, основная часть его владений перешла к двум его сестрам, старшая из которых получила титул графини Лестерской[574].
Эта дама вышла замуж за одного из младших сыновей знатной семьи из Северной Франции, Симона де Монфор. У них было 6 детей, три сына и три дочери. Старший сын уже получил титул графа, женившись на наследнице другого графства, Глостера. По смерти своей овдовевшей матери, второй сын, Симон де Монфор II, заявил права на Лестер, но встретился с одним препятствием. Он служил королю Франции, врагу английского короля Иоанна, который поэтому «заморозил» Лестерское графство, назначив туда третье лицо под предлогом долга короне. Мир с Францией и вмешательство папы заставили возвратить Лестер Монфорам — через их английского родственника Ранульфа, графа Честерского[575]. В этот момент Симон II возглавлял армию, посланную против еретиков-альбигойцев на юге Франции, и погиб во время осады Тулузы (1218 г.). Возобновление вражды между Англией и Францией привело к тому, что его сыновья заявили о своих правах на Лестер лишь в 1231 г. К этому времени в Англии изменилось отношение к англофранцузской знати. Если столетие назад французские сеньоры и рыцари чувствовали себя дома по обе стороны Ла Манша, то теперь они должны были выбирать, кем они хотят быть, французами или англичанами. Старший сын Симона, Амори де Монфор, выбрал Францию, где у него были обширные владения, и предложил Лестерское графство своему младшему брату, еще одному Симону. Удивительно, но 28-летний Симон III сумел добиться от короля Генриха III и своего собственного двоюродного брата графа Честерского, возвращения ему графства, и в одночасье превратился из безденежного юнца в богатого графа Лестерского[576].
Затем Симон III потряс весь английский двор и страну еще более невероятной удачей: он соблазнил сестру короля Элеанор и женился на ней. Как знать, так и духовенство были в равной мере расстроены: аристократы — зрелищем иностранного авантюриста, оторвавшего такой жирный куш прямо у них под носом, духовенство — скандалом с Элеанор, юной вдовой старшего сына Вильяма Маршала, с легкостью забывшей торжественный обет целомудрия, который она дала архиепископу Кентерберийскому. Подобающими случаю дарами Симон купил благосклонность Ричарда Корнуольского, главы баронов и брата Элеаноры, и, поехав в Рим, — тем же способом побудил Ватикан отменить обет, данный Элеанор[577].
К несчастью, чтобы добыть необходимую для взяток сумму, Симон назвал короля Генриха своим поручителем, предварительно не спросив его согласия; реакция Генриха едва не бросила как Симона, так и Элеанор в лондонский Тауэр. Однако Симон еще раз ухитрился расположить к себе короля, причем до такой степени, что он и Элеанор получили в качестве своей резиденции замок Кенилворт — огромную, нависшую над водой нормандскую башню в Уорикшире, наполовину окруженную искусственным озером[578]. Кенилворт был выдающимся памятником военно-жилой архитектуры времен Завоевания, но по стандартам времен Симона не слишком уютным жилищем. В нем даже не было каминов, нововведения, которое обогревало большие залы в недавно выстроенных замках. Генрих велел покрыть новой крышей грязный верхний зал, починить отхожие места, восстановить некоторые стены и пристройки, а также отделать панелями часовню, но Кенилворт упорно оставался скорее гарнизонной крепостью, нежели загородным домом[579].
Вскоре Симон занялся политикой, которая обеспечила ему место в истории, но привела к потере замка, графства и жизни. Начав как помощник короля Генриха, он затем стал посредником между королем и недовольными баронами и, наконец, вождем баронов. Когда ссора разрослась до гражданской войны, Симон привел армию баронов к победе в битве при Льюисе, а затем к поражению при Ившеме, где он и его сын Генрих были убиты. Другой сын, опять Симон де Монфор, защищал замок Кенилворт при его знаменитой осаде, но под конец он, его братья и мать вынуждены были бежать за границу.
Графство Лестер было конфисковано королем, отдавшим его своему сыну Эдмунду, известному как Эдмунд Гнутая Спина, который оставил графство своему сыну Томасу. Как и Симон де Монфор, Томас опасно увлекся политикой и лишился головы, но его брат Генрих держался в стороне от неприятностей и сумел унаследовать Лестер (вместе со многими другими землями). Его сын Генрих унаследовал все, но умер, не оставив наследников мужского пола. Тогда «честь» Лестера была передана жене Джона Гонта, младшего сына Эдуарда III, Бланш[580].
Таким образом, на протяжении полутора столетий большое графство Лестер, которому принадлежали маноры в 20 английских графствах, находилось в руках четырех различных линьяжей; дважды смена ветви происходила из-за отсутствия наследника-мужчины и один раз из-за его конфискации королем. Смена группы биологических потомков произошла только в результате конфискации, однако для мужчин и женщин XIII в., пропитанных идеологией мужского потомства, разница между первым и вторым вариантами прекращения семьи была невелика.
История с графством Лестер была скорее типична, чем исключительна. В то же время французская ветвь семьи Симона де Монфор теряла — поместье за поместьем — свои собственные обширные владения из-за выдачи замуж дочерей-наследниц[581].
Примогенитура, грубо ориентированная на мужчин, при ее практическом применении дала женщинам ведущую роль в определении судеб знатных линьяжей. Не удивительно, что женщины со своими вдовьими частями, совместными владениями и ранними браками часто начинали судебные тяжбы, столь распространенные в эпоху высокого Средневековья. Так, Элеанор де Монфор задержала заключение мира между Францией и Англией на два года. В качестве сестры короля, она не хотела отказаться от своих прав на владения Плантагенетов во Франции. Элеанор нисколько не беспокоила потеря Англией Нормандии, но она ухватилась за возможность предъявить претензии на компенсацию своих прав на вдовью часть, от которых она ранее отказалась, — владения ее первого мужа Вильяма Маршала II[582].
В XIII в. в юридических правах женщин произошли определенные улучшения, частично благодаря Великой Хартии, которая не только подтвердила размер вдовьей части в одну треть, но и запретила «унижение» — выдачу знатных невест, находящихся под опекой короля, замуж за менее знатных претендентов. Она также дала вдовам большую свободу выходить замуж вторично по собственному желанию, что способствовало переходу крупных владений от линьяжа к линьяжу по мужской линии, а также препятствовало их концентрации у все меньшего количества владельцев[583]. То же происходило из-за непредсказуемости смерти наследников. Дочь, особенно вторая и третья, могла быть выдана замуж за ничтожество, чтобы уменьшить ее приданое и сохранить владение в целости для наследника-мужчины. Несколькими годами позже, из-за смерти братьев и сестер такая дочь могла неожиданно оказаться наследницей, даже единственной наследницей, что превращало ее ничтожного мужа в богатого барона.
До тех пор, пока короли, в Англии и в других странах, продолжали создавать новых аристократов и наделять их старыми и новыми владениями в качестве награды за службу на войне или в правительстве или просто за то, что они родились в королевской семье, высшая знать несомненно продолжала существовать. Более сомнительным было существование каждого конкретного линьяжа по мужской линии, несмотря на примогенитуру, фамильное имя, генеалогию и герб.