Омар аль-Хебир доказал, что он человек, способный сохранять хладнокровие в трудные моменты, что он может выдержать атаки многочисленных врагов, даже не моргнув. Он был храбрым туарегом, пусть наемником и жестоким убийцей, но — храбрым.

Пустыня была его миром. Здесь он родился, вырос и научился выживать. Но теперь она стала враждебной — ко всем другим из-за постоянных засух, иссушающих колодцы, а к нему, помимо этого, потому что он нарушил одно из священных правил, способствующих выживанию в пустыне: попрал уважение к тем, кто оказывает гостеприимство.

Земля, которая годится только для того, чтобы ее пересекать, — так бедуины называли Сахару. Пересечь ее можно было, только полагаясь на помощь других, и, согласно древнему кодексу кочевых народов, существовавшему еще до рождения Пророка, того, кто предавал доверие, ждало суровое и справедливое наказание.

Омар аль-Хебир прекрасно понимал, что с момента, когда он решил уничтожить лагерь сенауди, украсть их верблюдов и отравить их колодец, он стал ненавистным врагом не только для туарегов, которые преследовали его, но и для большинства соседних племен, включая те, что раньше враждовали с племенем погибшего Яссира.

Он знал, что совершает серьезную ошибку, отдав приказ о варварском нападении, но знал также, что еще большей ошибкой было бы смириться и продолжать путь. Они бы не смогли продолжить его — без воды, полученной ценой крови, они бы уже погибли.

Жара была невыносимой даже для людей, привыкших к пеклу. И не было видно ни скалы, ни кустика, которые могли бы дать тень.

Они двигались только ранним утром и поздним вечером, пешком, ведя животных за поводья; шаг был таким медленным, что черепаха легко опередит. Но ведь известно, что спешка не укорачивает путь — она делает его более утомительным.

Омар приказал скрыть все металлические предметы: винтовки завернули в ткань, кинжалы спрятали под одеждой, как и амулеты, а браслеты и кольца сложили в кожаные мешки. Любой блик мог бы сразу выдать их, ведь он заметен с гораздо большего расстояния, чем силуэт животного или человека.

Когда солнце поднималось в зенит, они укрывались в тени своего импровизированного лагеря, отдыхали три-четыре часа, а затем, когда жара немного спадала, вновь отправлялись в путь. Однако с наступлением темноты они не осмеливались продолжать его — слишком велик был страх угодить в засаду врагов, вооруженных бесшумными винтовками с ночным прицелом.

По правде говоря, теперь они чувствовали себя более уязвимыми, чем в открытом бою с ливийскими повстанцами. В Ливии они хотя бы знали, с кем сражаются, и у них была вода. Теперь же именно вода стала их главной проблемой.

Единственный колодец, который им удалось найти, оказался пересохшим, а от некогда пышного оазиса остались лишь трухлявые стволы изъеденных насекомыми пальм да бесформенная масса пепельной грязи, из которой после долгих раскопок стала сочиться зловонная жидкость. Вода была настолько испорченной, что даже животные отказались ее пить.

Именно в ту ночь Юссуф взял своего командира за руку и отвел в сторону от остальных.

— Ты знаешь, что я всегда подчинялся твоим приказам, и мне меньше всего хочется оспаривать твои решения, — начал он. — Однако, боюсь, ситуация выходит из-под контроля. Либо мы выйдем к оживленным маршрутам, либо все здесь погибнем.

— Да, знаю, — кивнул Омар.

— Некоторые люди уже начали красть воду, и это очень плохой знак.

— Это я тоже знаю. И с этого момента я буду расстреливать каждого, кто возьмет воду без разрешения.

— Но это не выход, — возразил Юссуф. — Жажда сводит с ума. И поверь, найдутся те, кто предпочтет пулю безумию.

Омар молча переварил сказанное, затем тяжело вздохнул и, немного помедлив, произнес:

— Думаю, еще пару дней мы протянем… Как считаешь?

Ответом было тревожное молчание.

— Ладно… — мрачно пробормотал он. — Если ничего не изменится — а я сомневаюсь, что изменится, — завтра ночью свернем к караванным путям.

Перемены, однако, вопреки ожиданиям, наступили раньше.

На следующее утро Туфейли, человек, шедший впереди, внезапно предостерегающе поднял руку, а другой указал куда-то вдаль.

— Что это? — спросил он с недоумением.

Прикрывая глаза ладонями, словно козырьком, все стали всматриваться, но, несмотря на опыт жизни в пустыне, не смогли опознать странный объект. Жаркий воздух дрожал, зыбкое марево искажало все вокруг.

Первым нарушил молчание Туфейли:

— Слишком маленький, чтобы быть грузовиком.

Юссуф выбрал более продуктивный способ — вытащил из чехла старый армейский бинокль, ловко вскочил на своего верблюда и, встав на седло, начал всматриваться в даль, балансируя, как опытный канатоходец.

После долгого изучения непонятного объекта он наконец изрек:

— Похоже на останки самолета.

— Вчера в полдень я видел один в небе, — пробормотал Туфейли.

— И почему ничего не сказал? — раздраженно спросил Омар аль-Хебир.

— Потому что вы все спали, а он летел так высоко, что не мог нас заметить.

— Никогда не знаешь, что могут увидеть с самолета… — проворчал Юссуф, спрыгивая на землю. — Может, даже идиота с сигаретой. Ты ведь опять курил, и этот проклятый порок тебя когда-нибудь погубит!

Затем он повернулся к Омару:

— Что скажешь?

— Важно понять, он сам сел или разбился, — сухо ответил тот.

— Судя по всему, разбился, — пояснил Юссуф. — Нос вонзился в песок, хвост торчит на два метра в воздухе. Я уже сталкивался с таким. Когда самолеты садятся на открытой местности, мягкий песок становится для них ловушкой — они тут же клюют носом. Пилот того самолета потом пару лет пролежал в кабине и превратился в мумию. — И что это корыто могло делать в такой глуши? — нахмурился Туфейли. — Надо быть сумасшедшим, чтобы лететь сюда на такой рухляди…

— А чтобы забрести сюда пешком, надо быть еще большим идиотом, — парировал Юссуф. — Мы-то здесь. Может, это были контрабандисты… Или геологи, ищущие нефть, газ, воду, а главное — уран. Между прочим, вот так вот открыли огромные подземные водоносные горизонты в Ливии. Целое море пресной воды, миллионы лет скрытое под землей.

— А вдруг мы найдем такое же?

— Какой тебе прок от этого, — проворчал кто-то. — Эти подземные горизонты залегают на глубине более двухсот метров. Хотел бы я посмотреть, как ты до них доберешься. — Да заткнитесь вы наконец! — раздраженно оборвал их Омар аль-Хебир. — Я думать пытаюсь. В этом самолете наверняка есть вода, но, если его пассажиры еще живы, у нас будут проблемы.

— Какие еще проблемы?

— Они смогут стрелять в нас, а мы в них — нет.

— Почему?

— Потому что, если пуля пробьет топливный бак, все взлетит к черту… вместе с водой.

Он замолчал и поправил свой тюрбан. Затем, указав рукой на самолет, добавил:

— Мы можем договориться. Обменяем воду на наших верблюдов. Им все равно потребуется транспорт, чтобы выбраться отсюда.

Они прошли вперед и вскоре, несмотря на мерцающий горячий воздух, смогли разглядеть детали. Юссуф был прав — в песке торчала красно-белая авиетка с задранным хвостом. Рядом лежали прямоугольные пластиковые емкости.

Когда до самолета оставалось чуть больше километра, Омар аль-Хебир выстрелил в воздух. Подождал пару минут, затем снова выстрелил. Никто не вышел.

— Они мертвы, — мрачно констатировал Туфейли.

— Или ушли, — возразил кто-то.

— Главное, чтобы не унесли с собой всю воду…

И тут раздался глухой звук падения: один из наемников, шедший в арьергарде, рухнул на землю. Тот, кто был ближе всего, резко обернулся, но посмотреть не успел — вскрикнул, схватился за живот и согнулся пополам.

— ЛОЖИСЬ! ОГОНЬ! — заорал Юссуф, бросаясь в песок.

Все действовали мгновенно, как и подобает опытным бойцам, прошедшим через десятки засад. Верблюдов тут же заставили опуститься на колени, используя их как живые укрытия. Но определить, откуда именно стреляли, было невозможно — звук выстрелов эхом метался по раскаленной пустыне.

Через несколько секунд третий боец был убит. И лишь тогда они заметили движение.

То, что произошло дальше, повергло их в изумление.

Из кабины самолета выбрался высокий чернокожий человек. Быстро убрав деревянные клинья, удерживавшие авиетку в наклонном положении, он ловко взобрался на хвост и повис на нем противовесом. Постепенно, рывками, самолет начал опускать нос… пока не вернулся в горизонтальное положение.

Так как противник находился вне зоны поражения, Омар аль-Хебир и его люди могли лишь бессильно наблюдать, как тот лениво помахал им рукой, затем чиркнул зажигалкой и поджег пластиковые канистры. Остатки топлива мгновенно вспыхнули, взметнув в небо густой столб черного дыма.

— Сукин ты сын… — прошипел Юссуф, сжимая кулаки. — Он подает сигнал тем, кто нас ищет. Это не случайность. Это ловушка.

И, словно в подтверждение его, слов долговязый с демонстративным удовольствием вытащил из нагрудного кармана огромную кубинскую сигару и, щурясь от едкого дыма, закурил.

— Что делать будем? — нервно спросил Туфейли. — Если останемся здесь, нас вырежут одного за другим.

Омар аль-Хебир бросил на него ледяной взгляд.

— Быть наемником и надеяться, что тебя не попытаются убить, — это все равно что быть цирюльником и рассчитывать, что тебя не одолеют вши.

Тем временем долговязый неспешно докурил свою сигару, наслаждаясь каждой затяжкой, вернулся в кабину и запустил двигатель. Самолет, взревев, начал медленно ползти вперед, поднимая за собой облака песка, затем резко свернул вправо и стал набирать скорость.

Омар аль-Хебир и его люди увидели, как из-за камней стремительно выскользнул туарег и бросился к самолету. Пилот дождался, когда тот заберется внутрь и захлопнет дверь, и резко прибавил газу. Самолет быстро оторвался от земли, сделал пару широких кругов и устремился на запад, постепенно превращаясь в крошечную точку на горизонте.

Когда авиетка окончательно скрылась из виду, Омар аль-Хебир отдал приказ похоронить погибших, после чего молча поднялся на вершину высокой дюны и сел, вглядываясь в пустыню. Ему нужно было обдумать их положение.

Семь человек — семь опытных бойцов его отряда — были убиты. Он не смог разглядеть лица стрелка. Лишь темную фигуру, исчезающую в кабине, и проклятую винтовку — мощную, бесшумную, снабженную оптическим прицелом. Против такой дьявольской машины у них не было ни шанса.

Но в этот момент его беспокоил вовсе не стрелок и не его проклятая винтовка. Гораздо страшнее была вероятность того, что густой столб дыма заметили бедуины — бесчисленные кланы, которые поклялись найти убийц сенауди и жаждали отмщения.

Более того, Омар аль-Хебир был почти уверен: пилот успел передать их координаты по радио. А значит, в любой момент в небе мог появиться французский истребитель, готовый обратить их в пылающий факел.

Даже Юссуф, прекрасно знавший эти земли, не мог сказать наверняка, пересекли ли они границу. А французы, как было известно каждому, относились к непрекращающемуся конфликту в Мали и защите урановых рудников в Нигере с крайним рвением. Они отправили в регион целый воинский корпус, и было прекрасно известно, что французские пилоты просто обожают нажимать на гашетку: они без раздумий выпускают ракеты по всему, что движется.

Наступил момент, когда единственным здравым решением было бы крикнуть: «Спасайся, кто может!» Будучи человеком практичным, Омар аль-Хебир не собирался тешить себя иллюзиями.

Когда он подошел к своим людям, его голос звучал ровно, но твердо:

— С этого момента нам следует разделиться. Каждый сам за себя. — Он говорил с откровенностью, достойной уважения. — Я не сумел предотвратить эту бойню, а значит, больше не могу считать себя вашим командиром.

— И куда нам идти? — раздался чей-то напряженный голос.

— Каждый — туда, где чувствует себя в безопасности. Мой совет — гнать верблюдов до изнеможения, затем отпустить их и спрятаться как можно лучше.

— Выжить в пустыне без верблюда очень сложно, — напомнил Туфейли.

— Верно. Но верблюды выдают нас издалека. Лучше их отпустить — инстинкт поведет их к воде, и наши преследователи устремятся за ними… — Он с силой ударил себя в грудь, словно подчеркивая искренность своих слов. — Это мой совет, но каждый волен поступать, как ему угодно.

Ответа не последовало. Все молчали, обдумывая свои шансы выжить в одиночку, а Омар аль-Хебир, сочтя разговор оконченным, хлопнул в ладони и добавил:

— Теперь разделим воду и провизию поровну. Но сначала… — Он указал на туши убитых верблюдов. — Сначала нам нужно вспороть им животы.

— Зачем?! — кто-то скривился от отвращения.

— Это сразу же привлечет стервятников. Как только наши враги увидят, что стервятники кружат над этим местом, они бросятся сюда. Но к тому времени нас здесь уже не будет.

— Ненавижу стервятников… — проворчал Юcсуф.

— Все ненавидят стервятников, мой друг, — философски изрек Омар. — Но сейчас они наши лучшие союзники. Пилоты их терпеть не могут, потому что из-за них случаются аварии. Когда они слетятся на трупы, за ними потянутся и другие падальщики. И это спасет нас — ведь иначе, кружась над нашими головами, они бы выдали наше местоположение.

Он усмехнулся, как человек, которому пришла в голову по-настоящему забавная мысль.

— Падальщики всегда предпочитают надежный труп сомнительному.

* * *

Они заполнили бак топливом из канистр, которые потом Амени поджег с вызывающей дерзостью. Так что, едва Гасель устроился в своем кресле, машина взмыла в небо с неожиданной легкостью. Туарег успел вытащить бинокль и рассмотреть группу людей, которые в ярости и бессилии грозили им кулаками.

Амени снова сделал круг, пролетая над головами врагов, — достаточно высоко, чтобы не опасаться пуль, но в пределах видимости, позволившей Гаселю разглядеть лицо единственного наемника, который стоял неподвижно, не укрываясь вуалью, с холодным выражением на лице.

Гасель понял: перед ним Омар аль-Хебир. Казалось, тот говорил без слов, что однажды сведет с ним счеты, даже не зная, кто он, где его искать и как он выглядит. Ведь истинно храбрые туареги спускают вуаль лишь перед близкими друзьями… или перед заклятыми врагами, доказывая, что не боятся их.

Он презирал этого человека — безжалостного предателя, который продал свой народ, истребляя невинных. Но он не мог не признать его лидерских качеств: Омар аль-Хебир умел вести людей за собой, порой загоняя за грань возможного. Вот и сейчас он стоял, в самом сердце беспощадного уголка планеты, где его прокляли, под прицелом с воздуха — и не дрогнул. Напротив, его поза и взгляд бросали вызов, как если бы он ждал дуэли один на один с тем, кто охотится на него.

— Жаль, что у нас нет гранат, — произнес сомалиец, выпуская клуб зловонного дыма сигары. — Было бы забавно кинуть им парочку и посмотреть, как они побегут испуганными кроликами.

— Никогда не любил гранаты, — буркнул Гасель.

— А я тем более, — усмехнулся пилот, закатал рукав и показал старый шрам на предплечье. — Одна оставила мне этот сувенир. Но именно поэтому я знаю, что они чертовски эффективны. Куда направляемся?

— В сторону запада.

— Позволь напомнить, что, когда у крылатых машин кончается топливо, они имеют отвратительную привычку падать. И в этом случае это уже не будет похоже на несчастный случай, который мы провернули до этого.

— И куда же в таком случае мы могли бы направиться? — спросил Гасель.

— Если свернем на северо-запад, получится сесть в Кидале. Если на юго-запад — доберемся до Тимбукту. Но, если продолжим лететь прямо, скорее всего, закончим на вершине какой-нибудь дюны, потому что на западе, как ты говоришь, — пустая земля.

— Сколько у меня времени на решение?

— Минут тридцать…

Едва прошла половина этого срока, как прямо по курсу вырос мрачный массив черных скал, метров на триста взметнувшихся над равниной. В узких ущельях цеплялись за жизнь кустарники и колючки. Гасель навел бинокль и вскоре различил среди камней крошечную лужицу мутной зеленой воды.

— Сможешь посадить машину здесь? — спросил он.

— Зачем?

— Если тут есть вода, сюда придут.

— Стоки с таких скал редко бывают пригодны для питья.

— Знаю. Но хороший бедуин, а Омар аль-Хебир хороший бедуин, знает, в каких пропорциях смешивать тухлую воду со своими запасами, чтобы не отравиться.

Черный пилот пожал плечами и наклонил нос машины, осторожно поворачивая ее, чтобы найти подходящее место для посадки.

Когда шасси уже почти коснулись земли, он заметил:

— Если ты собираешься сидеть здесь и ждать их, ты еще безумнее, чем я думал.

Посадка прошла идеально, двигатель заглох в трехстах метрах от входа в ущелье. Гасель и его напарник вышли и направились к луже. Она растекалась на восемь метров в длину, три в ширину и была не глубже сорока сантиметров.

Прикуривая очередную из своих толстых, зловонных гаванских сигар, сомалиец придирчиво изучал окрестности. — Отличное место для засады… но если они тебя окружат, ты станешь их добычей.

— Они никогда не смогут окружить меня, — уверенно ответил Гасель.

— Почему это?

— Потому что они придут по одному. А один человек, как бы он ни старался, не сможет окружить другого.

Сомалиец усмехнулся, выпустил струю дыма и покачал головой.

— А откуда ты знаешь, что они не придут скопом?

— Потому что туарег, который чувствует, что за ним охотятся, всегда передвигается в одиночку. Он бросает свою лошадь или верблюда, скрывается днем и идет по ночам.

— В этом есть смысл, — признал сомалиец. — Ведь на открытом пространстве тебя видно за километры.

— В этом вся логика, — кивнул Гасель. — Как только позволишь обнаружить себя — ты уже мертв.

Если кто-то из людей Омара доберется сюда, то появится только в темноте. А это значит, что у меня будет двойное преимущество — я смогу его видеть, а он меня — нет.

Сомалиец несколько раз покачал головой, затем сел на ближайший камень и, глядя на крутые утесы, пробормотал:

— Ты как одна из этих чертовых змей, которые всегда знают, какой шаг сделает ее добыча. Не хотел бы я иметь тебя во врагах… Скажи, что ты чувствуешь, когда убиваешь того, кто не может защищаться?

— Стараюсь не чувствовать ничего. Это приказ, миллионы солдат получали приказы на протяжении всей истории. — Все равно не хотел бы быть на твоем месте, — угрюмо заметил пилот.

— Думаешь, мне это нравится? — Гасель раздраженно сжал кулаки. — Каждый раз, когда я нажимаю на спусковой крючок, у меня скручивает живот.

Он поднялся, вглядываясь в наступающие сумерки.

— Лучше убирайся. Время поджимает.

Но сомалиец отрицательно покачал головой.

— Я останусь. Если взлечу сейчас, темнота застанет меня в пути, а ближайший аэродром — Кидаль. Лучше я пережду ночь здесь. К тому же хочу проверить двигатель. Он хрипит, будто ему не понравилось столько времени валяться вверх тормашками.

Гасель нахмурился.

— А если люди Омара появятся этой ночью? Ты рискуешь.

— Что за глупость! — презрительно бросил сомалиец. — Мы пролетели почти пятьдесят миль, и даже на полном галопе нас не догнать раньше следующего полудня.

Они вернулись к самолету. Гасель наблюдал, как ловко сомалиец возится с двигателем, копаясь в его сложных деталях, и наконец не удержался от комментария:

— Не понимаю, как ты летаешь в этой груде металла, которая может рухнуть, стоит лишь одному болту ослабнуть.

Вытирая руки грязной тряпкой, пилот просто ответил:

— Главное — следить, чтобы болты были затянуты.

Затем, словно вспомнив что-то, добавил:

— Полвека назад такая же «Сессна» провела в воздухе шестьдесят шесть дней, не касаясь земли.

Гасель недоверчиво покачал головой:

— Шестьдесят шесть дней без посадки? Это невозможно!

— Вполне возможно, — спокойно подтвердил пилот, вновь углубляясь в работу с мотором. — Установили мировой рекорд, чтобы прорекламировать одно казино в Лас-Вегасе.

Гасель скривился:

— Вот уж действительно верх идиотизма.

— Американцы обожают такие трюки. Но иногда от них есть польза. Не знаю, убедило ли это кого-то идти в казино, но миллионы людей убедились в надежности двигателя, который проработал тысячу пятьсот часов без остановки. — А откуда они брали топливо?

— Два пилота сменяли друг друга. Они летели вдоль шоссе в невадской пустыне, и с машины внизу им подавали канистры с топливом, воду и еду.

Гасель больше не стал расспрашивать. Он отошел, уселся на камень и задумался, насколько безумен этот мир. Тысячи детей умерли от голода за те самые шестьдесят шесть дней, пока проклятая «Сессна» ради рекламы наматывала круги.

Позже, когда они скромно поужинали и поднялась молодая луна, он поделился своими мыслями с пилотом. Тот лишь пожал плечами и ответил:

— Почему, по-твоему, я покинул Сомали? В какой-то момент я просто не смог больше смотреть, как на оружие тратят в тысячу раз больше, чем на воду, в то время как мы переживали самую страшную засуху за всю историю.

— Здесь тоже засухи становятся все продолжительнее, а расходы на оружие все выше, — тихо заметил Гасель.

— Разница в том, что у Сомали есть огромное побережье. Можно было бы использовать сильные ветра, которые дуют там почти постоянно, чтобы поднимать морскую воду в горы на севере. Оттуда она бы стекала вниз, производя электричество. Это позволило бы опреснять воду, а значит, вернуть к жизни гигантский регион, где тысячи сомалийцев могли бы заниматься земледелием и скотоводством. Но никто ничего не делает. А исламские фанатики грозят убить любого, кто попробует. Они говорят, что современные технологии противоречат воле Аллаха. Эти сукины дети не колеблясь запускают управляемые ракеты, но отказываются признать, что старый добрый ветряк мог бы спасти тысячи детей от смерти. Вот почему я добровольно вызвался помогать вам воевать против них.

— Получается, ты ввязался в борьбу столь же бесполезную, как и моя, — сказал Гасель с мрачной усмешкой. — Вместо каждого уничтоженного джихадиста появляются шестеро новых.

— Знаю, — спокойно ответил собеседник. — Но разница в том, что я могу бросить эту борьбу, когда захочу. А ты — нет…

Сомалиец, чье лицо напоминало череп, неторопливо достал очередную сигару, закурил и спросил, прищурившись:

— И что ты чувствуешь, зная, что никогда их не победишь?

— Стараюсь об этом не думать.

— И выходит?

Ответ не прозвучал сразу, но был до предела честным:

— Нет! Конечно же, нет. Я мечтал купить грузовик, жениться, завести детей… Но мой дед всегда говорил: расстоя ние между мечтой и реальностью порой больше, чем самая огромная из всех пустынь.