— Твоя мать просила передать, что твои долги оплачены. Теперь у нее есть деньги, чтобы жить без забот, а Алина уже смиряется с мыслью, что ей придется искать другого мужа. Твоя сестра скучает по тебе.

— Спасибо.

— За что? — удивился Хасан. — Это мне следует благодарить тебя за то, что рискуешь жизнью.

— В последнее время я не слишком-то и рискую… — заметил Гасель.

— Мне тоже так сказали, но что ж, одно следует за другим. Боюсь, скоро твое веселье закончится.

Они встретились в рощице у истока ручья. Хасан по-прежнему не открывал лица — анонимность была для него столь важна, что он даже отказался от гостеприимства Размана Джухи. По его мнению, старик превратил свой дом в вертеп, где люди поют, танцуют, декламируют стихи и рассказывают истории. В таких местах всегда можно добыть полезную информацию, но она может попасть не в те руки.

— Мы теряем слишком много людей… — произнес он. — И я начинаю опасаться, что среди жертв может быть Турки, третий сын Размана. Мы отправили его в Тимбукту, и вот уже две недели от него ни слуху ни духу.

— Мне было бы искренне жаль, если с ним что-то случилось, — сказал Гасель. — Его семья приняла меня с распростертыми объятиями.

— И ногами… — усмехнулся Хасан. Не получив ответа от смутившегося собеседника, он сменил тон: — Надо признать, что нас, истинных туарегов, много, но джихадисты появляются словно из воздуха и в самых неожиданных местах. Сегодня какая-нибудь женщина подрывает себя в супермаркете Найроби, а завтра два брата закладывают бомбы на пути марафонцев в Бостоне.

— Заир рассказывала мне об этом… Чокнутые!

— Проблема в том, что сумасшедшие всегда непредсказуемы. Они опаснее любого разумного врага, потому что живут исключительно своими навязчивыми идеями. Четыре года назад один американский военный психиатр вышел из своего кабинета и застрелил тринадцать солдат, крича, что только что принял ислам и понял, что всю жизнь сражался не на той стороне. Он хотел исправить свою ошибку… Так вот, я бы предпочел иметь дело хоть с десятком таких отморозков, как Омар аль-Хебир, чем с психопатом вроде этого американца или садистом вроде Са’д аль-Мани.

— Кто такой Са’д аль-Мани?

— Канадец, христианин в третьем поколении. То есть был им. Однажды ему пришло в голову обратиться в ислам, променять прохладу Монреаля на зной пустыни, а комфорт университета, где его должны были учить жить, на грязную пещеру, где его научили убивать — причем самыми жестокими способами. Насколько нам известно, сейчас он в Мали и поклялся «казнить неверных, которые наживаются на добыче урана и нефти в Сахаре».

— Уран? Нефть? При чем тут вообще источники энергии? Я думал, мы говорим о религии! — удивился Гасель.

— В наше время источники энергии сами стали религией. И ее догмат гласит: «Казни неверных» — но, разумеется, не тех мусульман, что добывают нефть и уран.

— Понимаю… Или, по крайней мере, пытаюсь понять, — пробормотал Гасель, не скрывая сомнения. — Разман тоже говорил, что если джихадисты смогут захватить источники энергии, то рано или поздно навяжут всем свою идеологию.

— А ты как думал? Тот, у кого есть деньги и вера, всегда победит того, у кого нет ни первого, ни второго. А этот обезумевший канадец хочет обладать и тем и другим. Если наши догадки верны и Омар движется на запад, то он неизбежно окажется в Мали. А это значит, что рано или поздно он попадет под влияние Са’д аль-Мани.

Гасель задумчиво пожевал травинку, которую привычно сорвал. Все, что он только что услышал, не укладывалось в голове. Он всегда был хорошим мусульманином, всегда следовал предписаниям Корана, но ему было трудно понять, как человек изначально другой веры и культуры мог вдруг, без видимых причин, превратиться в фанатика.

Он тяжело вздохнул, давая понять, что вся эта ситуация выходит за рамки его понимания, и спросил:

— Где Омар возьмет воду, чтобы добраться до Мали? Разман говорит, что все колодцы в этом районе пересохли. — Без понятия. Но этот ублюдок, рожденный одноглазой верблюдицей, уже не раз доказывал, что умеет выкручиваться. Так что твоя задача — любой ценой помешать ему объединиться с проклятым канадцем, сыном тюленихи.

— Он опережает меня на много дней… — заметил Гасель.

— Знаю. Именно поэтому я пытаюсь достать самолет.

— Я никогда не летал.

— А раньше ты и не убивал никого, но, как видишь, это оказалось не так уж сложно. А летать и того легче.

— Не уверен… — усмехнулся Гасель. — Люди убивают друг друга уже тысячи лет, а летать научились всего лишь век назад.

Хасан смерил его внимательным взглядом, чуть склонил голову, будто собираясь резко ответить, но в итоге он лишь сказал:

— Подозреваю, что дочка Размана тебя слишком многому учит.

— Она читает целыми днями… русских!

— Надеюсь, не коммунистов. Но вернемся к делу. Самолет доставит тебя в точку, откуда ты сможешь перехватить Омара до того, как он встретится с Са’д аль-Мани.

— А кто займется самим Са’д аль-Мани?

— Французы его ищут, но вряд ли найдут. Когда-то их Иностранный легион прекрасно ориентировался в пустыне, а теперь они полагаются на реактивные самолеты и спутники-шпионы. А тут, среди песков и камней, это мало что значит. Нам самим придется решить эту проблему.

— Чтобы потом они продолжали забирать наш газ, нашу нефть и уран? — ехидно поинтересовался Гасель.

— Война началась не из-за газа, нефти или урана и не из-за того, что можно купить за деньги, — раздраженно ответил Хасан. — Мы воюем за честь истинных туарегов. А честь нельзя ни купить, ни продать. Или ты до сих пор этого не понял?

— Прости. Я всегда был слаб умом.

Хасан, кажется, осознал, что перегнул палку. Он хлопнул Гаселя по плечу — не то дружески, не то извиняясь.

— С головой у тебя все в порядке, и тебе не за что извиняться. Ты уже доказал, что готов умереть за своих. А теперь просто живи и бери от жизни все, что она дает. Потому что одно я знаю точно: все, кто сражается с джихадистами, умирают раньше своего срока.

* * *

Они проделали огромный крюк, двигаясь с запада, крадясь так осторожно, что даже обвязывали морды своих дромедаров, чтобы те не заревели. Лишь когда впереди замерцали угли угасающих костров лагеря сенауди и стало ясно, что большинство его обитателей спят, они освободили животных и, взмыв в седла, ринулись в яростную атаку.

В ход пошло все: ружья, сабли и последние шесть гранат. Стреляли по всему, что двигалось, вызывая такой хаос, что те, кто не пал в первые мгновения, в панике разбежались по пустыне. Из тех, кто остался в лагере, никому не суждено было выжить. Горящие шатры погребли под собой больных, стариков, женщин и детей.

Яссир сражался до последнего вздоха, даже когда взрыв оторвал ему ступню. Он дрался с такой яростью, что успел ранить Альмаларика за секунду до того, как тот сбил его с ног верблюдом. Оба рухнули на песок и сошлись в ожесточенной схватке, осыпая друг друга ударами кинжалов. Обоим досталась худшая доля — смерть. Яссир умер почти сразу, Альмаларику предстояло агонизировать еще несколько часов.

Когда взошло солнце, оно не выразило ни капли удивления, осветив груду окоченевших тел. За века своего пути над миром оно привыкло к тому, что люди ежедневно устраивают подобные бойни. А порой и куда более страшные.

К полудню Юссуф, уже успевший обшарить карманы мертвых в поисках ценного, приблизился к Альмаларику, который лежал в тени пальмы, медленно истекая кровью. — Плохо, если ты умрешь, а твое последнее желание останется неисполненным, — сказал он, ставя перед умирающим мятую алюминиевую миску. — Я принес тебе куриный суп с рисом.

— Мое последнее желание — не суп… — почти выплюнул в ответ Альмаларик, едва хватая ртом воздух. — Мое последнее желание — войти в ад, держа тебя за руку.

Юссуф усмехнулся и подмигнул.

— Боюсь, тебе понадобится рука подлиннее, — заметил он. — Тебе осталось три шага до смерти, а через час нас здесь уже не будет.

Он поставил миску рядом.

— Хочешь — ешь, хочешь — уходи на тот свет натощак.

Трое из их отряда высказали недовольство тем, что оставляют раненого товарища на милость сбежавших сенауди — ведь, вернувшись, они обязательно будут его пытать. Но Омар аль-Хебир был непреклонен.

— Ему будет еще хуже, если мы взвалим его на верблюда, — отрезал он. — Если бы у него был хоть малейший шанс выжить, я бы подумал. Но мне сейчас важнее думать о вас. Не сомневаюсь, что скоро сюда набегут десятки ублюдков из соседних племен, желая отрезать нам головы. Я не собираюсь сидеть здесь и ждать, когда Альмаларик умрет сам. Так что, если кто-то против — пусть просто пристрелит его.

Он вскинул руку, указывая на запад.

— Это единственная дорога. Теперь нас будут искать даже под камнями. Мы не сможем приблизиться ни к одному населенному пункту очень, очень долго. Так что в путь!

Они согнали всех верблюдов, какие нашлись в деревне, и нагрузили их гербами с водой и припасами.

Затем, по приказу Омара, в колодец сбросили полдюжины трупов, которые уже потихоньку начинали разлагаться, и засыпали их толстым слоем песка.

— Засорить и отравить колодец легко, — заметил он. — А вот очистить его или снова выкопать — дело долгое. Поэтому, если кто-то вздумает нас преследовать, им придется везти воду издалека.

* * *

Весть о резне, произошедшей в лагере сенауди, потрясла семью Размана Джухи до глубины души. А два дня спустя стало известно, что в Тимбукту было найдено тело Турки. Его пытали, вырвали глаза, отрезали язык, а затем сбросили в воды Нигера.

Разман заперся в своем кабинете, не желая видеть никого, а женщины уединились в одном из крыльев дома и горько оплакивали потерю храброго юноши, который пожертвовал всем ради выполнения трудной миссии, к которой он не был готов.

Древняя легенда гласила, что тысячи лет назад река Нигер протекала через то, что теперь стало пустыней, и впадала в озеро Чад. Ее русло было настоящим оазисом, питавшим тысячи людей и животных, включая львов, жирафов и слонов. Однако та же легенда рассказывала, что на ее берегах жил могучий дровосек по имени Тимбукту, чья жена и юная дочь были невероятно красивы. Каждый вечер женщины купались в излучине реки напротив своей хижины. Но однажды настал злополучный день: могущественный и надменный Нигер похитил их, обесчестил и вернул на берег лишь через неделю.

Отчаявшийся Тимбукту поклялся отомстить тому, кто покусился на тех, кого он любил. Он ждал своего часа, пока спустя несколько лет длительная засуха не опустила уровень воды. Воспользовавшись моментом, он нагромоздил в излучине огромные бревна и камни, создав непреодолимую плотину. Когда дожди вернулись, униженный Нигер не смог сломить эту преграду. Он заплатил высокую цену за свои преступления, вынужденный искать новое русло, уходящее на юг, где его плодородные воды поглощались морем и становились солеными и бесполезными.

Тимбукту завершил свою месть, и на этом самом месте возник город, названный его именем. Но победа дровосека принесла несчастье миллионам: люди умирали от жажды или были вынуждены покидать свои земли. Пески скрыли старое русло Нигера, озеро Чад перестало быть огромным водоемом, превратившись в жалкую лужицу, которая вот-вот исчезнет. Все как всегда: человек одержал победу над природой, но цена оказалась слишком высока.

Шло время. Вопреки всему Тимбукту превратился в процветающий, оживленный город. В его музеях и мечетях хранились почти триста тысяч манускриптов невероятной ценности, многие из которых датировались XIII веком и касались религии, математики, медицины, астрономии, музыки, литературы, поэзии и архитектуры.

Однако во время недавней оккупации города[10] джихадисты развязали яростную войну против всего, что они называли «еретическими идеологиями». Книги и изображения считались противоречащими традициям суннитского ислама, и экстремистские группы пытались уничтожить все документы, не соответствующие их радикальным взглядам.

Число манускриптов и инкунабул, похищенных или сожженных радикалами, превышало четыре тысячи. Чтобы защитить здания, объявленные Всемирным наследием, требовались миллионы евро, если хоть кто-то надеялся предотвратить то, что произошло с колоссальными статуями Будды, взорванными годами ранее афганскими экстремистами[11].

Сын Размана Турки, изучавший историю в Париже и Лондоне, был одним из тех, кто занимался восстановлением утраченных манускриптов. В его смерти можно было обвинить как фанатиков, которым он противодействовал, так и обычных мародеров.

Сидя под любимым деревом Заир и наблюдая за цаплями, гнездящимися на другом берегу ручья, Гасель задавался вопросом: почему Тимбукту стал городом, где истинные верующие и те, кто по-своему толковал заветы Пророка, сошлись в такой грязной и кровавой схватке?

Смерти, которые он нес на своих плечах, продолжали тяготить его, что бы он ни делал. Однако известие о жестокой резне в лагере сенауди и зверском убийстве Турки помогло облегчить его совесть. Если у него и были сомнения в законности своих действий и достоинстве туарега, хладнокровно убивающего человека, то эти сомнения рассеялись с момента, когда ему сообщили о неописуемом акте варварства, совершенном отрядом Омара аль-Хебира.

Для него они больше не принадлежали к категории «людей». С того черного дня они стали для него хищниками, которых он обязан был найти и уничтожить, не испытывая ни малейшего сожаления.

Хорошо, когда сомнения уступают место убеждению, но плохо, когда хладнокровие сменяется гневом.

Хасан предупредил его об этом утром, когда пришел сообщить, что пришло время снова браться за дело.

— Не позволяй жажде мести затуманить твой разум, — сказал он. — Ты доказал, что умеешь вести себя как туарег, и это то, чего мы от тебя ждем. Я не верю, что ярость ослепляет людей, но часто заставляет их руки дрожать. Просто убивай без ненависти.

Эту странную фразу Гасель часто повторял про себя: «убивать без ненависти». Она означала выполнять свою задачу, не утруждая себя суждениями о невиновности или виновности того, кто оказывался на прицеле, и не размышлять об этом потом.

Да, это было нелегко, но все же легче, чем размышлять, почему он должен делать то, что делает, или почему он сделал то, что сделал. Наемники Омара аль-Хебира были хороши только мертвыми, и единственное, о чем следовало думать, — кто будет следующим.

Снова отправляясь на охоту, он сожалел лишь о том, что Хасан не позволил ему попрощаться с семьей, в лоне которой он провел самые счастливые дни своей жизни.

— Лучшее, что ты можешь сделать сейчас, — это уважать их траур, — сказал Хасан. — Никакие слова не смогут облегчить их боль. Все, чего они ждут от тебя, — это знать, что ты сделаешь так, чтобы кровь Турки не оказалась пролитой напрасно.

Когда машина тронулась в сторону пустыни, Гасель обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на старую крепость, надеясь увидеть Заир в одном из окон и помахать ей на прощание. Но окна были плотно закрыты ставнями.

Вскоре Хасан протянул ему клочок бумаги.

— Вот адреса, по которым ты сможешь обратиться в случае необходимости, — сказал он. — Один в Кидале, другой в Тимбукту и третий в Бамако. Запомни их.

— У меня плохая память, — возразил Гасель.

— Придется постараться, потому что мы не можем позволить, чтобы эти имена нашли у тебя.

Примерно через пятнадцать минут впереди показался старый самолет, ждавший их. На расстоянии броска камня Хасан остановил машину и позволил Гаселю в последний раз взглянуть на бумагу, прежде чем забрать ее.

— Ты запомнил? — спросил он.

— Думаю, да.

— Надеюсь, для твоего же блага, что это так. Пилота зовут Амени, и все, что мы о нем знаем, — это то, что он родом из Сомали и у него почти тридцать лет опыта. Удачи!

Гасель собрал свои вещи и не спеша направился к самолету. На одном из колес сидел высокий чернокожий мужчина с изможденным, почти мертвенным лицом, докуривавший то, что, без сомнения, было толстой сигарой.

— Ас-саляму алейкум! — поздоровался Гасель.

— Ас-саляму алейкум! — голос, казалось, доносился из мрачной катакомбы. — Куда направляемся?

— К колодцу сенауди. Ты знаешь его?

— Я смогу добраться, но, если я правильно помню, он окружен дюнами, и у нас не будет места для посадки.

— Он послужит нам только ориентиром.

Сомалиец отшвырнул остатки сигары и открыл дверь, приглашая Гаселя подняться на борт. Там, где предполагалось сиденье для пассажира, были плотно заставлены пластиковые контейнеры, и пристроиться казалось сложновато.

— Вода и топливо, — пояснил Амени, заметив его недоумение. — Когда летишь на этой рухляди сорокалетней давности, никогда не знаешь, что может случиться. Нужно быть готовым ко всему, ведь эта пустыня огромна.

Гасель Мугтар никогда не летал. У него никогда не было ни малейшего желания это делать, и он никогда не думал, что будет вынужден сесть в ржавую посудину, которая, вероятно, налетала сотни часов еще до его рождения.

— Она поднимется с таким весом? — спросил он едва слышным голосом.

— Скоро узнаем, — последовал обескураживающий ответ, произнесенный с абсолютной искренностью.

Взлетная полоса была очень длинной — бескрайняя равнина без единого препятствия, возможно, единственное место во всем регионе, где этот ветхий крылатый ящер мог свободно разогнаться. Напуганный до смерти, Гасель даже начал думать, что, может, пилот не собирается взлетать, а планирует доставить его к месту назначения по земле. Иногда колеса отрывались на пару метров, но затем снова мягко касались каменистой поверхности, и Гасель, вцепившись в сиденье, изо всех сил тянул его на себя, как будто таким образом мог заставить старую рухлядь взлететь.

Пилот, сидевший за штурвалом, ждал с бесконечным терпением, когда же ревущая, потрепанная машина соблаговолит оторваться от земли. И, когда наконец они оказались на высоте около ста метров, Амени прокомментировал своим глубоким, монотонным голосом:

— А я уже начал сомневаться.