Это была долгая, приятная и поучительная ночь. Амени оказался человеком, прошедшим через бесчисленные вооруженные столкновения, сменившим множество профессий и исколесившим полмира. Он постиг искусство жить, летать… и падать.

— На самом деле все очень просто, — объяснил он раньше, когда Гасель просил его заманить Омара аль-Хебира в ловушку. — Нужно лишь посадить самолет в нужном месте, выставить винт строго горизонтально, чтобы он не касался земли, и выкопать под двигателем небольшую яму. Затем поднимаешь хвост домкратом и подпираешь колеса. Со стороны будет казаться, что машина воткнулась носом в землю и вышла из строя. В Сомали мы использовали этот трюк для поимки бандитов… пока они не разгадали фокус и не ушли на море в пиратство, которое оказалось для них куда более прибыльным.

Простой маневр помог тому, что еще три наемника были ликвидированы, и теперь Омар аль-Хебир вряд ли останется главарем банды. Однако Гасель не скрывал, что его терзают сомнения.

— В какой-то момент я боялся, что они решат атаковать, — признался он. — Нам бы туго пришлось.

— Запомни одну вещь, — спокойно ответил сомалиец. — Человек, умирающий от голода, будет драться за кусок хлеба. Но если он умирает от жажды, он не станет бороться за бутылку воды, которая грозит расплескаться. Он предпочтет договориться. И поверь, это говорит тебе человек, родившийся в стране самых страшных засух.

— Мы тоже знаем, что такое жажда, — заметил туарег. — Не забывай, мы живем в самой большой из всех пустынь.

— Да, — кивнул Амени. — Но туареги появились в пустыне тысячи лет назад, и плотность населения у вас всегда была низкой. А в Сомали некогда были плодородные земли, которые засуха превратила в бесплодные. Люди не смогли справиться с катастрофой. И самое печальное, что за половину тех денег, которые большие державы тратят на борьбу с пиратством у наших берегов, можно было бы решить проблему засухи… и, соответственно, уничтожить пиратство как явление.

— Почему же они этого не делают?

— Потому что на оружии зарабатывают больше, чем на очистке воды. Потому что строить бронемашины выгоднее, чем сеять ячмень…

Как настоящий туарег, Гасель обожал слушать людей, умеющих рассказывать интересные истории, декламировать красивые стихи, или просто учиться у них чему-то новому. Он мог бы расспрашивать сомалийца до самого рассвета, но понимал, что день выдался тяжелым, а завтра его нового знакомого ждали долгие часы полета.

— Иди отдыхай, — наконец сказал он с неохотой. — Я останусь на страже, ведь у меня будет целый день, чтобы выспаться.

— Как долго ты собираешься тут торчать? — поинтересовался Амени.

— Думаю, дня четыре или пять.

Сомалиец нахмурился, прикинул что-то на пальцах, потом ухмыльнулся и произнес:

— Сегодня вторник… Значит, я могу слетать в Тимбукту, провести три ночи в Tombuc-Football Club — у них среди недели цены падают, — а потом вернусь за тобой в пятницу. — Он сделал паузу и добавил с усмешкой: — Если будешь жив, отвезу тебя куда скажешь. А будешь мертв, похороню.

— Три ночи играть в футбол? — Гасель недоверчиво покачал головой. — Ты в своем уме?

— Ну и невежественный же ты человек! — весело рассмеялся Амени. — В Tombuc-Football Club в футбол не играют. Это лучший бордель в Мали! И один из лучших во всей Африке.

— Бордель?! — изумился туарег. — И кто додумался дать ему такое название?

— В этом весь смысл. Если муж говорит жене, что идет на футбол, получается, он не врет. А девушки там берут себе имена известных игроков, так что в любом месте можно их обсуждать, не вызывая ни у кого подозрений.

Гасель долго переваривал услышанное, потом неопределенно махнул рукой.

— Никогда не был в борделях… да и в футболе не разбираюсь. Так что иди спать. Только не у воды — там ночью собираются звери, они ее чуют издалека. Правда, попробовав, пить не хотят. — Он помолчал и добавил с задумчивостью: — Хотя есть и такие, кто пьет… и каким-то чудом выживает.

Как только сомалиец нашел себе место и улегся, Гасель отошел метров на пятьсот, устроился на небольшом холме и долго вглядывался в темноту через прицел. Убедившись, что опасности нет, он откинулся на спину, поднял взгляд к небу и вспомнил старую поговорку: «Туареги насаживают звезды на кончики своих копий, чтобы освещать ими путь».

В каком-то смысле это было правдой. С детства туареги учились следить за движением созвездий, зная, какое из них доведет их целыми и невредимыми до пункта назначения.

Иногда в небе появлялись две звезды, мерцавшие в унисон и, казалось, неспешно двигавшиеся, а вскоре в тишине ночи раздавалось глухое урчание моторов — высоко над ним шел самолет.

Спустя три часа Гасель, все это время не терявший бдительности, вдруг резко втянул носом воздух, словно охотничья собака, учуявшая добычу. Он напрягся, прислушался, замер, снова вдохнул… затем направился к храпящему пилоту и грубо встряхнул его.

— Эй, что случилось?! — спросил Амени, протирая заспанные глаза.

— Ты сможешь взлететь в темноте?

— Вот прям сейчас?! Да чтоб тебя… С чего такая спешка?

— Потому что с рассветом поднимется восточный ветер. И будет сильным. Если мы не улетим сейчас, то, возможно, не улетим вообще. Самолет занесет песком по самый винт.

Сомалиец растерянно взглянул на часы, что-то прикинул в уме и покачал головой.

— Если мы хотим долететь до Кидаля засветло, придется чуть подождать, — сказал он. — Если взлетим сейчас, рухнем посреди пустыни.

— С верблюдом такого бы не случилось, — пошутил Гасель, пытаясь разрядить обстановку. — Говори, что надо делать.

— Нужны факелы для ночного взлета. Так что руби кусты, пока я посмотрю, что там с полосой. Черт… А я уже настроился на три дня «игры в футбол»!

— Думаю, в Кидале тоже найдутся девицы.

— Не такие. Девушки из Tombuc-Club — это высокое искусство.

Следующие часы они были заняты изнурительной работой. Гасель то и дело принюхивался и вскоре заметил, что звезды на востоке теряют свой блеск — значит, в воздухе уже начинала подниматься пыль, предвещая приближение бури.

Они развернули самолет так, чтобы взлететь по оставленным колеям. Затем разложили ветки, чтобы поджечь их перед взлетом.

Закончив подготовку, мужчины уселись передохнуть. Сомалиец, снова взглянув на часы, сказал:

— Подождем еще двадцать минут.

— Ветер ждать не будет.

— Ты же сам сказал, что ветер поднимется на рассвете.

— Там, за горами, уже рассвело.

— Если карты не врут, солнце сейчас встает где-то над Суданом. Ладно, иди к концу полосы, помолись, попроси Аллаха помочь нам, а как только услышишь, что мотор завелся, — поджигай ветки, прыгай в кабину, и мы сматываемся отсюда.

* * *

Омар аль-Хебир пал ниц, вознося благодарность Аллаху за посланный ветер.

С наступлением ночи его верблюд едва держался на ногах. Видя, что животное вот-вот рухнет, он отпустил его на волю — пусть сам ищет себе спасение. Верблюд даже не пошевелился, но Омар знал: как только появятся силы, инстинкт направит его в нужную сторону. Дойдет ли он до цели — вопрос другой, но Омара это нисколько не волновало. Теперь его единственной заботой было собственное спасение — задачка не из легких. Как бы искусно он ни заметал следы, среди бедуинов найдется тот, кто их отыщет. Как бы тщательно он ни прятался, всегда найдется тот, кто вытащит его из-под земли.

Те, кто преследовал его — а их наверняка было немало, — знают пустыню намного, намного лучше, чем он сам. Если в радиусе ста километров имеется хотя бы один источник, из которого сочатся скудные капли воды, там его и будут поджидать.

Оставив верблюда, он шагал почти четыре часа, отыскивая при свете луны укромное местечко, где можно было бы выкопать яму, лечь в нее на спину и засыпать себя песком, оставив на поверхности только нос и рот. Ужасно хотелось спать. Наконец он нашел подходящее и сел немного передохнуть. Но когда уже собрался взяться за работу, вдруг учуял что-то в воздухе. А осознав, что ветер круто меняет его судьбу, припал к земле, воздавая хвалу Аллаху.

К утру ветер наберет силу, и его преследователи осознают тщетность поисков. Пустыня всегда была верной спутницей ветра — его танцовщицей, его любовницей. Ветер поднимал пески в воздух, кружил, словно в танце, и вместе они скрывали солнце, превращая день в ночь.

Ветер, властный и суровый, часто прибегал к помощи песка, чтобы наказать человеческую гордыню: засыпал поля, разрушал храмы, скрывал под дюнами города. Но порой, спустя века, будто бы передумав, вновь открывал миру исчезнувшие цивилизации.

Для туарегов ветер и песок были злейшими врагами, но иногда становились союзниками. И сейчас, казалось, они сговорились спасти его, Омара аль-Хебира, от врагов.

Омар знал: лучше довериться буре, чем подставиться под пули, и поэтому немного изменил свой план. Заставил себя подняться и пошел искать скалу, наклоненную к западу, чтобы укрыться от ветра, который должен был обрушиться с востока. Незадолго до заката он заметил в стороне россыпь скал и теперь шел туда.

В темноте много не увидишь, а новый день не спешил наступать — просыпался нехотя, ворчал, зевал, отказывался пролить свет на надоевший ему мир. Пустыня изменилась — тучи песка и пыли стерли границы между небом и землей. Но Омар аль-Хебир в этом мире без очертаний, где все растворялось в вихрях песка, чувствовал себя в полной безопасности. Он добрался до скалистого островка, натянул платок на голову, закрыл глаза и заснул.

Ему снился самый счастливый день в жизни.

Много лет назад сам полковник Каддафи выбрал его в личную охрану. Однажды они полетели в Италию на личном самолете диктатора, а пока Каддафи встречался с Сильвио Берлускони, Омару выпало несколько свободных часов.

Один из служащих посольства вызвался показать ему Рим, и он, совершенно завороженный, бродил по Вечному городу. Увидел великолепный Колизей, застыл в восхищении перед фресками Сикстинской капеллы, смотрел, как туристы бросают монеты в воды фонтана Треви…

К закату посольский предложил ему пережить незабываемый вечер в компании умопомрачительной женщины.

— Я знал множество женщин, — ответил Омар аль-Хебир, — но не знаю ни одной, ради которой стоило бы пожертвовать даже минутой, которую можно потратить на созерцание чудес этого города.

Римлянин по рождению, сводник по призванию, посольский — он был там привратником — не смог удержаться от ядовитого замечания:

— Возможно, ты знал многих женщин, но, похоже, не встретил ту самую, особенную. Десять минут с Ангелиной — всего десять! — и ты изменишь свое мнение. Тем более что балкон ее спальни выходит прямо на фонтаны Пьяцца Навона.

Женщина и впрямь оказалась искуснейшей любовницей, Омар не пожалел, что пришел, а хитрый привратник остался доволен: за каждого клиента, приведенного к Ангелине, он получал щедрую комиссию, тогда как за показ Колизея и прочего ему не платили ни цента.

Разбудила его тишина. К вечеру ветер стих, но Омар продолжал лежать засыпанный песком. Лишь когда, как говорят в пустыне, «невозможно стало отличить белую нить от черной», он выбрался из своего убежища, сделал осторожный глоток воды из фляжки и скромно поел без всякого аппетита, ибо тело, не растратившее сил за день, не требовало большего. Двигаться не имело смысла, песчаная взвесь все еще висела в воздухе, и свет звезд не мог пробиться сквозь нее. В полной темноте ни одна тропа не вела к спасению, и любой шаг мог приблизить скорее к могиле, чем к жизни.

Омар прочистил ноздри, затем прижал ладонь к земле и сосредоточился. Сейчас он нуждался в том шестом чувстве, которое никто толком не мог описать, но которое спасло не одну жизнь, предупреждая об опасности.

Шли минуты и часы, и он не делал ничего — разве что поворачивал голову в попытке уловить малейший звук. Но не слух заставил его крепче сжать рукоять винтовки, лежавшей на коленях, а запах. Запах, который он знал.

Только Туфейли в их отряде умел прикуривать сигарету так, что никто не видел вспышки огня. И только Туфейли курил, держа сигарету в кулаке, чтобы красный глазок был незаметен.

Привычка эта была свойственна курильщикам, которым приходилось часами стоять на посту, а Туфейли всегда был лучшим дозорным.

Омар аль-Хебир усмехнулся, вспомнив, что, когда Туфейли был членом его отряда, он, как командир, отвечал за его жизнь.

Но не сейчас.

Теперь Туфейли был просто бедуином — даже не туарегом, — который так и не усвоил урок:

— Отныне каждый сам за себя.

Если он не умеет защитить себя, первый встречный отнимет у него деньги, провиант и, самое главное, воду, которая в пустыне проводит черту между жизнью и смертью.

Туфейли действительно не повезло.

Первым, кто встретился ему на пути, оказался его бывший командир.

Омар аль-Хебир медленно поднял тяжелую винтовку и навел ствол туда, где, как он полагал, находился Туфейли.