Омар аль-Хебир презирал бороро, которых считал низшей расой из-за их нелепых ритуалов. Особенно его раздражала их вычурная раскраска, подчеркивающая и без того выразительные глаза, а также огромные зубы, которые они поддерживали ослепительно белыми, постоянно натирая их кончиком палочки.

Бороро казались ему жалкими клоунами, лишенными достоинства, а их тесные глинобитные хижины вызывали у него отвращение. Однако его люди умирали от жажды, да и верблюды были изнурены. Поэтому, заметив одну из убогих деревень, он решил отправить вперед Юссуфа, наказав ему сообщить, что они пришли с миром и готовы заплатить за воду хорошую цену.

Маленький хромой староста согласился, но с условием, что они уйдут до заката. Большинство мужчин деревни из-за засухи увели пастись скот далеко от насиженного места, и старейшина опасался, что непрошеные гости ночью устроят бесчинства: никто не сможет им противостоять, ведь остались одни старики, женщины и дети.

Услышав это, Омар аль-Хебир не замедлил сурово предостеречь своих людей:

— Помните, что мы теперь преданные слуги Аллаха, действующие во имя Его славы. Поэтому если кто-то осмелится поднять руку на женщину или ребенка — это и тебя касается, Альмаларик, — посмотрел он на одного из бойцов, — то ему придется собирать свои мозги с песка.

Никто не сомневался, что так и будет, включая самого Омара, который готов был подстрелить любого. Горечь унижения от осознания того, что он вынужден бежать, словно испуганный заяц, разъедала его изнутри, и он с трудом сдерживался.

Бойцы его отряда с тоской вспоминали, в общем-то, недавние времена, когда они охраняли дворец полковника Каддафи и прохожие смотрели на них с трепетом. Но Триполи остался позади, почти в двух тысячах километров отсюда, а бесконечный бег по пустыне, во время которого они потеряли многих своих товарищей, стал для них суровым уроком.

Однако, несмотря на череду деморализующих несчастий, никто из них не подвергал сомнению власть Омара аль-Хебира. Все осознавали: если они до сих пор живы, то лишь благодаря ему.

Все понимали, каково его состояние, и, если бы кто-то из них осмелился ослушаться, гнев командира перерастет в ярость, и тогда он без колебаний сдержит свою угрозу — размажет их мозги по песку.

Сгрудившись в тени деревьев, окружавших колодец, они строго соблюдали правило: сначала напоить верблюдов. Их нисколько не удивило, когда к ним снова приблизился хромоногий староста. Пристально осмотрев животных, он отметил:

— Они выглядят изможденными, а у некоторых раны на лапах. Очевидно, слишком долго шли по камням. Готов обменять их на тринадцать свежих дромедаров, если вы подарите мне одно лишнее ружье.

— Лишних ружей не бывает, — сухо ответил Омар аль-Хебир. — Да и обмен наших пятнадцати верблюдов на тринадцать — сделка не слишком выгодная.

— Ну, если учесть, что мне придется несколько дней лечить их раны, и то, что как минимум двое из них могут остаться хромыми, — сделка вполне справедливая. Верблюдам надо передохнуть, тогда они выживут, а если продолжать гнать их дальше, они очень быстро станут добычей для стервятников.

— Проклятый хитрый болтун, — бросил Омар с недовольством.

— Именно поэтому я здесь главный, — ответил староста с усмешкой. — И уж в верблюдах-то я разбираюсь.

Омар аль-Хебир с удовольствием вступил бы в торг, как и полагалось по обычаю, но он был слишком измучен. К тому же ему было ясно, что хромоногий бороро совершенно прав в том, что касается животных.

— Ладно, — проворчал он с явной неохотой.

— В таком случае я дам тебе семь бурдюков воды в обмен на пятьдесят патронов, потому что ружье без патронов бесполезно, — добавил староста.

— Двадцать патронов.

— Сорок.

— Двадцать.

— Тридцать восемь, — снизил планку староста, — и учти, что ближайший колодец, Гельта-Сенауди, находится в трех днях пути.

— Двадцать, — повторил Омар аль-Хебир и, предвидя, что спор может затянуться, прервал наглеца резким тоном: — Предупреждаю честно: выбирай между двадцатью патронами в мешке или одной пулей в башке. Прихлопнем тебя, заберем все и разграбим твою деревню.

Старик широко улыбнулся, демонстрируя зубы, такие же ровные и белые, как у юноши. Потом вздохнул:

— Твоя взяла. Сейчас прикажу привести животных и наполнить бурдюки.

Он повернулся к своим людям и махнул рукой в сторону пьющих дромедаров, а затем с легкой хитрецой в голосе спросил:

— А что ты собираешься делать с седлами, которые у тебя останутся?

— Да что, шайтан бы тебя взял, мне с ними делать?! — раздраженно бросил Омар. — Использовать как зонтик? Забирай себе, пригодятся, когда прямиком поскачешь в ад. — Надеюсь, они удобные, потому что, я слышал, путь в ад неблизкий, — с усмешкой парировал староста. Он явно был доволен тем, что седла без всякого торга достанутся ему. — Сейчас скажу зарезать козленка, чтобы вы плотно поужинали, и через два часа можете отправиться в путь.

Когда старик, хромая, удалился, Юссуф закатил глаза и пробормотал под нос:

— До чего ж мы докатились! Торгуемся со всяким отребьем.

— Проблема не в том, до чего мы докатились, а в том, как мы дальше пойдем, — хмуро заметил Омар. — После четырех лет засухи в Гельта-Сенауди воды почти не осталось. Придется положиться на Аллаха.

— Мне все больше кажется, что Аллах не слишком-то доверяет нам, несмотря на все наши восхваления. Что касается меня, то я больше не намерен читать Коран вслух, — буркнул Юссуф. — Подозреваю, что это Его раздражает. Да и у меня от этих песнопений пересыхает горло.

* * *

Был ли это сон?

Нет, не был.

Но вполне мог им быть.

А возможно, он видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах Гасель испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Гасель открыл глаза, но это почти ничего не изменило — темнота оставалась непроглядной. Однако сладкий запах, легкое дыхание и — главное — прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина и что она охвачена сильным возбуждением.

Он не задавал вопросов, зная, что все равно не услышит ответа.

Кто бы это ни был, она выбрала жаркую, безлунную ночь, предполагая — или надеясь? — что найдет его обнаженным в постели. И не ошиблась.

Нежные пальцы сменились влажным язычком, затем — жадным ртом, а вскоре и бедрами, что раздвинулись поверх его бедер. Он позволил, чтобы она оседлала его и довела до полного изнеможения, затем уснул.

Отдых длился час, может, два…

Ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы им быть.

Возможно, он просто видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах он испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Он открыл глаза, но это ничего не изменило — темнота оставалась непроглядной. Однако запах, тихое дыхание и — главное — прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина, охваченная страстью.

Но ее аромат был другим, как и кожа, когда ее гладишь, и то, как она, оседлав его, оставила совершенно опустошенным, тоже было другим.

Гасель спал час, может, два…

И в третий раз ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы и быть им. В этом сне — или не сне — появилась третья женщина, не похожая ни на одну из двух предыдущих.

Когда он проснулся в четвертый раз, уже светало. По счастью, эти томительные сны не превратились в кошмары, ибо визит трех горячих незнакомок за столь короткое время был, безусловно, приятным, но крайне изнуряющим опытом.

Гасель закрыл глаза и лежал неподвижно, обнюхивая себя, словно охотничья собака, тщетно пытаясь связать запахи, пропитавшие его кожу и простыни, с кем-то из женщин в доме.

Пот и секс — вот чем пахло, а значит, ему не приснилось пережитое ночью.

Он был бы не прочь предаться сладким воспоминаниям, но слишком много физических усилий за короткие ночные часы пробудили в нем зверский голод.

Стоя под душем, он наблюдал, как вода уносит в сток все следы, говорящие о том, что его безжалостно и необузданно использовали.

Иншалла!

Если на то была воля Всевышнего, кто он такой, чтобы сопротивляться?

Весь день Гасель провел, украдкой наблюдая за девушками, пересекаясь с ними в гостиных, на террасах и в садах. Ему казалось, что он замечает на лицах лукавые улыбки, какие-то тайные знаки соучастия в заговоре против него. Ему стало не по себе, когда он вообразил, что они смеются у него за спиной.

Тем вечером в доме устраивался прием в честь Али Бахаля — одного из самых прославленных поэтов Сахеля, который к тому же был искуснейшим рассказчиком.

По обычаю ужин был подан в саду, непременный костер — символ единства туарегов — тоже разожгли, хотя жара была просто невыносимой.

Как предписывал «протокол», во время ужина с обильными угощениями говорили мало и лишь с ближайшими соседями, вполголоса.

Гасель воспользовался моментом, чтобы внимательно понаблюдать за дочерями хозяина и служанками, которые время от времени подходили, чтобы обслужить его. Но сколько бы он ни напрягал зрение, сколько бы ни втягивал носом воздух, словно собака, ему так и не удалось обнаружить ни одной подсказки, кто из этих гурий посетил его посреди ночи.

Все оставалось по-прежнему.

Никто, никто из них не подавал ни малейшего признака, что знает об этом тройном изнасиловании под покровом темноты.

Ночью это было приятно, теперь — досадно.

Наконец Али Бахаль встал, и все взгляды устремились на него. Он начал читать стихи, довольно витиеватые для слуха простого шофера. Сплошные намеки на события и людей, о которых Гасель никогда не слышал. Но утонченную публику и, что самое важное, хозяина дома стихи приводили в восторг.

Затем гость исполнил длинную и хорошо известную балладу о почитаемом каиде, одержавшем бесчисленные победы в битвах двести лет назад.

После обязательного перерыва, во время которого пожилые гости отошли облегчиться, он наконец приступил к рассказу. Его голос был не столь ясным и твердым, как у того, кто был рассказчиком неделей раньше, но все же удерживал внимание аудитории.

— Аллах велик, хвала ему! — начал Али Бахаль. — То, что я собираюсь вам поведать, произошло очень далеко отсюда, за рекой Конго, южнее огромных озер, которые подобны морям пресной воды в самом центре нашего континента. Места эти населены дикарями, которые до сих пор придерживаются странных верований и поклоняются звездам. И среди их абсурдных верований есть одно особенно примечательное. Якобы, когда лев съедает человека, душа, лишенная тела, вселяется в какого-нибудь воина, чтобы обрести покой в вечности. Сейчас поясню: эта душа будет оставаться в теле другого, пока тот не сразится со львом один на один, вооруженный лишь копьем, и не убьет зверя. Говорят, что у этого воина нет другого выбора, кроме как сразиться, иначе дух покойного будет терзать его, заставляя говорить, думать и вести себя так, будто он и есть умерший.

Али Бахаль сделал паузу, чтобы попить воды и оценить реакцию слушателей — насколько он привлек их внимание. Ведь тот, кто не знает, когда лучше остановиться, а когда снова заговорить, то есть придать повествованию нужный ритм, никогда не станет хорошим рассказчиком.

— Готов согласиться, что все это кажется маловероятным, с нашей точки зрения, — продолжил он. — Но говорят, что однажды, почти век назад, один англичанин, страстно увлекавшийся диковинными трофеями, отправился в джунгли на поиски огромного льва-людоеда, который наводил ужас на местных жителей. Его сопровождал опытный местный охотник, а вот что было дальше, никто доподлинно не знает. Суть в том, что через две недели англичанин вернулся в деревню — голодный, изможденный и больной. Он рассказал, что хитрый зверь внезапно напал на него, а когда охотник бросился ему на помощь, лев растерзал смельчака. Англичанин признался, что сам он в панике убежал. Где находится деревня, он понятия не имел. Долго блуждал по джунглям, пил грязную воду, и лишь воля Аллаха позволила ему в последний момент найти верную дорогу.

Во время следующей, тщательно просчитанной рассказчиком паузы Гасель снова оглядел женщин. Он убедился, что ни одна из них не обращала на него ни малейшего внимания — все были полностью сосредоточены на истории Али Бахаля. Пусть кто-то из них и занимался с ним любовью прошлой ночью, теперь это не имело значения.

Древняя пословица гласит: «Член мужчины способен лишь ненадолго привлечь внимание женщины, а его язык и умение красиво говорить может удерживать его часами».

Происходящее сейчас было тому прямым доказательством.

— Колдун племени вылечил белого, — продолжил рассказчик. — Но вскоре поползли слухи, будто дух погибшего охотника овладел его телом. Эти слухи подкреплялись странным поведением англичанина. Он перестал вести себя, как подобает человеку его культуры. Даже говорить он стал как местный житель. Лишь изредка у него бывали минуты просветления. А в моменты невыносимого отчаяния он кричал, что голос велит ему углубиться в джунгли, чтобы сразиться с кровожадным львом.

Али Бахаль сделал еще один глоток чая, с почти мучительной медлительностью поставил стакан на поднос и пристально посмотрел на Размана Джуху, будто хотел убедиться, что тот доволен, несмотря на траты, связанные с организацией такого роскошного праздника.

Настал момент кульминации тревожной истории.

— Опасаясь, что европейские власти обвинят их в колдовстве и жестоко накажут, местные жители обратились за помощью к представителю короля бельгийцев, которому в то время принадлежали эти земли. Тот вскоре прибыл, намереваясь вернуть несчастного на родину. Однако англичанин отказался, заявив, что не может взять с собой вселившегося в него духа. Тогда представитель короля решил увезти несчастного против воли, как арестанта, но сделать этого не смог. В ночь перед намеченным отправлением англичанин исчез, прихватив с собой копье. Все попытки найти его оказались тщетными, и больше о нем никто никогда не слышал. Но правда и то, что с тех пор местных жителей больше ни разу не атаковал тот ужасный лев-людоед.

Али Бахаль доказал, что заслужил свою славу искусного рассказчика: он поднял руки ладонями вверх, словно показывая, что ничего не скрывает, и добавил:

— Это история, которую мне рассказали и которую я теперь рассказал вам. Вообще-то я в нее никогда не верил, потому что всегда знал: нет Бога, кроме Аллаха. А Он заботится о том, чтобы духи храбрых, кем бы они ни были и где бы ни погибли, отправлялись прямо в рай, где их ждет вечный мир и счастье.