Когда удача поворачивается к тебе спиной, остается одно — попытаться пнуть ее в зад.

Эта фраза была из любимых у Омара аль-Хебира, особенно когда все шло наперекосяк. И, когда Юссуф сообщил ему, что Мубаррак продолжает скакать галопом на своем верблюде, но, похоже, в компании с шайтаном, он повторял ее снова и снова. А потом приказал похоронить погибшего и завалить его могилу камнями, чтобы гиены не устроили пиршество на останках. Он поступил так вовсе не из жалости и не из религиозных побуждений. Плевать ему было на Мубаррака, но, если его люди начнут нервничать, думая о том, что могут стать кормом для зверей, их боевой дух падет. Они не раз демонстрировали свою храбрость и, несомненно, сочтут за честь умереть в бою, но встретить вечность в виде истерзанных останков — такое никому не понравится. Сам он, правда, считал, что, в сущности, без разницы, кто тебя сожрет — черви или гиены, хотя, конечно, черви действуют более деликатно, поскольку не хохочут во время трапезы, как это делают гиены.

После выполнения неприятной задачи он взобрался на вершину дюны и оглядел горизонт, задаваясь вопросом, как они умудрились не заметить врага. Кто бы он ни был, он использовал глушитель, а тяжелое дыхание верблюдов окончательно стерло звук выстрела. И можно было сказать наверняка, что этот выстрел — единственный — был сделан с огромного расстояния. Тут было два объяснения: либо стрелок невероятно хорош, либо просто удача повернулась к нему лицом.

Поскольку начинало стремительно темнеть, Омар решил, что нет смысла торчать тут и выяснять причины, как такое произошло. Пора было убираться как можно скорее.

Юссуф кудахтал, как напуганная старуха: вах-вах, кто-то убил четырех из их отряда, и Омар, поморщившись, прервал его:

— Когда мы вышли из Триполи, нас было сорок, а теперь осталось одиннадцать. Нас приговорили к смерти, и этого не изменить. Но мы должны постараться, чтобы нас похоронили не так скоро.

Он махнул рукой, чтобы бойцы подошли ближе, и указал на горизонт:

— Теперь наша задача — стать самыми радикальными из мусульман и найти группу джихадистов, которая нас примет.

— Ты думаешь, они согласятся нас принять? — засомневался Юссуф. — Обычно они строги к чужакам.

— Согласятся, если мы убедим их в нашей искренней вере и готовности к самопожертвованию, — ответил Омар. — Хотя, если они узнают, что мы работали на Каддафи, нам, скорее всего, перережут глотки. Им нравятся мученики, но они терпеть не могут профессионалов.

— И что мы им скажем, когда они захотят узнать, кто мы, откуда пришли и куда направляемся?

— Ты что, думаешь, они философы, ищущие ответы на вопросы, мучавшие человечество с начала времен? — раздраженно буркнул Омар. — Не бери в голову. Джихадисты просто безмозглые фанатики. Если бы у них был мозг, они бы не подрывали себя, потому что это чертовски больно — разлететься на куски. — Он начал загибать пальцы, перечисляя: — «Кто вы?» — Смиренные слуги Аллаха. «Откуда пришли?» — Каждый из своего дома. «Куда идете?» — Куда Аллах пожелает нас призвать.

Юссуф, давно знавший Омара, бросил на него насмешливый взгляд.

— Если кто-то способен поверить, что ты «смиренный слуга Аллаха», то он, должно быть, настолько глуп, что даже находиться рядом с ним опасно. Но, возможно, ты прав, и путь веры — единственный способ избежать смерти.

— Решено. — Омар аль-Хебир повернулся к одному из бойцов и спросил: — Верно ли, что ты знаешь Коран наизусть?

— Почти весь.

— В таком случае ты будешь читать суры вслух, пока мы едем, а остальные будут повторять за тобой.

— Это проявление неуважения… — с укором сказал мужчина. — Я всегда искренне верил в Аллаха.

— Мы все искренне верим в него, так что чтение Корана никак не может быть неуважением, — последовал ответ. — Это будет вдвойне полезно: сейчас — чтобы спасти наши жизни, и позже — чтобы спасти наши души.

Мужчину это не убедило, но он понимал, что спорить с Омаром аль-Хебиром — не самая лучшая идея, поэтому предпочел подчиниться.

Через несколько минут отряд рысью двинулся вперед. На этот раз их голоса разносились на всю пустыню: они громко распевали суры, и любой, кто увидел бы их со стороны, ни на секунду бы не усомнился, что перед ним — горстка фанатиков, последователей Старца с горы.

Так называли человека, чье настоящее имя было Хасан-ибн-Саббах. Почти девятьсот лет назад он основал в Египте исмаилитскую секту, а когда подвергся преследованиям, построил крепость на вершине горы к югу от Каспийского моря. Его последователи захватили ряд крепостей в Палестине, Сирии и Иране и фактически создали Исмаилитское государство. Воины-исмаилиты называли себя фидаинами — «теми, кто готов отдать жизнь за дело». Со временем фидаины превратились в настоящую армию фанатиков, чьей тактикой был террор. Совершая самоубийство, они преследовали цель убить как можно больше других и запугать остальных. Тех, кто нападал на них, неизбежно ждала казнь, а для вступления в их секту кандидатов подвергали своеобразной обработке: им давали огромные дозы гашиша, после чего те оказывались в роскошных садах, окруженные прекрасными девами. Только таким и может быть рай. Через несколько дней их возвращали к реальности и говорили, что увиденное — лишь малая часть того, что ждет их, если они принесут себя в жертву.

Так появилось слово ассасин — от арабского хашшашин, «потребитель гашиша». Сначала оно относилось исключительно к последователям Хасана-ибн-Саббаха, но позже стало обозначать любого убийцу. Ассасины были опасны, потому что могли притворяться и лгать, скрывая свое происхождение, а при необходимости они даже публично отрекались от своих убеждений, лишь бы втереться в доверие жертвы. Их единственной верой была смерть, ради которой они жили. Против тех, кто жаждет умереть, бороться невозможно: они искренне верили, что смерть перенесет их прямо в рай. Но с собой они должны были забрать как можно больше «неверных». Как однажды сказал коварный Хасан-ибн-Саббах: «Когда наступит час триумфа, короля с тысячью всадников сможет устрашить один пеший воин».

Омар аль-Хебир, прекрасно знавший кровавую историю фидаинов — ассасинов, решил, что лучшим способом сохранить голову на плечах будет выдавать себя за одного из них до тех пор, пока не прикажут надеть пояс шахида и взорваться в толпе.

Когда этот день наступит, он подумает, как выкрутиться. А пока ничто не мешало ему запоминать суры Корана — уж это точно не могло причинить ему вреда.

* * *

Шела часто говорила, что в ее сестрах можно найти всего по чуть-чуть, и Заир была тому лучшим доказательством.

Она одна не участвовала в песнях и плясках вокруг костра в шумные ночи. Заир носила огромные очки в роговой оправе, которые лишь подчеркивали красоту ее глаз — глаз, казалось, способных заглянуть в самую душу того, кто стоял перед ней.

Ее волосы, черные, как крыло ворона, спадали до самой талии. Она всегда была в длинных, свободных одеждах и ходила босиком. Когда она пересекала комнату с книгой в руках, ее легко можно было принять за привидение, блуждающее в поисках героя новеллы.

На первый взгляд Заир могла показаться холодной и отстраненной, но вскоре становилось очевидным: она источала чувственность, а каждое ее движение напоминало повадки хищной кошки, готовящейся к прыжку.

Гасель быстро понял, что по сравнению с дерзкой Шелой, которая только кажется опасной, Заир поистине смертельна.

Он дал себе слово держаться от обеих как можно дальше. Но это было нелегко. Они жили под одной крышей, и, как бы ни были велики владения Размана, ему все равно не удавалось избегать столкновений с девушками.

Однажды, в погожий день, Заир, как обычно, сидела с книгой под деревом. Увидев Гаселя, она жестом, почти приказным, поманила его к себе. Едва он устроился рядом, как она, глядя на него, заявила:

— Сразу предупреждаю, я не собираюсь тебя съесть. Я никогда не пробую фруктов, если не уверена, с какого дерева они сорваны. К какому племени ты принадлежишь?

— Если твой отец не сказал тебе этого, то и я не могу, — ответил Гасель.

— Отец не слишком многословен, когда речь идет о тебе. Если ты тоже хочешь сохранить тайну, я не стану настаивать… — Заир указала на книгу, которую оставила на траве, и спросила:

— Тебе нравится Толстой?

— Кто?

— Лев Толстой, — уточнила она, постучав пальцем по обложке. — Автор.

— К какому племени он принадлежит? — с легкой насмешкой поинтересовался Гасель.

— Он был русским и умер уже давным-давно.

Гасель взял книгу, мельком взглянул на название и произнес:

— Может, он и был русским и умер давно, но думал он, как и все, о том же: о войне и мире.

— Мне безумно нравится.

— Война или мир?

— Книга, — уточнила Заир.

Гасель положил книгу обратно, где она лежала, и с легкой улыбкой извинился:

— Прости мое невежество. У меня не остается времени на чтение. Работаю, возвращаюсь домой усталым. Но в молодости я любил романы Жюля Верна. Особенно помню одну книгу про корабль, который ходил под водой.

— «Двадцать тысяч лье под водой».

— Не помню, как она называлась, — задумчиво протянул он. — Но точно помню, что там герои сражались с какой-то огромной тварью.

— Гигантским кальмаром…

— Ну вот, — разочарованно произнес он, и в его голосе послышался легкий упрек. — Ты знаешь ее лучше, чем я, так что рассказывать дальше уже нет смысла.

Притягательная девушка чуть опустила свои очки, чтобы взглянуть на Гаселя поверх оправы. Он явно выглядел немного обиженным, словно мальчишка.

— Я не хотела тебя задеть, — мягко сказала она. — Жюль Верн, Стивенсон и Джек Лондон — мои любимые авторы. Я часто читала их книги вслух своим братьям.

— Если ты читала им, то, конечно, вслух, — съязвил Гасель. — Иначе они бы ничего не поняли.

Заир поджала губы, словно ее слегка дернули за уши, но тут же рассмеялась и с легким вызовом произнесла:

— Шела предупреждала, что у тебя острый язык. Но есть кое-что, что ты должен понять. У меня нет мужа, детей или каких-либо обязанностей. Мой отец богат, и я могу себе позволить читать столько, сколько захочу. А ты, наоборот, работаешь, да еще и рискуешь жизнью, насколько я понимаю. Так что тебе не стоит стыдиться того, что ты читал меньше. Просто у меня было куда больше свободного времени.

— Это я понимаю… — признал он абсолютно искренне. — Каждый должен понимать свои возможности. И, полагаю, столько читая, ты немало узнала.

— Одного знания недостаточно, — возразила девушка. — Кто-то однажды написал: «Знать ради знания бесполезно, если ты не знаешь, зачем это знание тебе нужно». Ты из тех, кто знает, как применить свои знания, а я иногда — нет. Я много понимаю в теории, но часто не могу использовать это для практики.

— Больше всего меня восхищает то, что ты вообще что-то понимаешь из прочитанного, ступая босиком по горячему песку, — заметил он. — Даже я бы обжегся.

Заир показала ему подошву одной ноги, покрытую такими твердыми мозолями, что они напоминали подошвы сапог.

— В этом я остаюсь настоящей жительницей пустыни, — улыбнулась она. — Я могу ходить даже по битому стеклу или горячим углям.

— Звучит странно для дочери аменокаля.

— Тот, кто всегда поступает так, как от него ожидают, становится предсказуемым, а это делает его уязвимым.

Гасель хотел было спросить, о какой именно уязвимости речь, но в этот момент подошла одна из служанок и сообщила, что хозяин просит его к себе в кабинет.

Войдя, он застал Четырехкровного сидящим в белом кресле и наслаждающимся курением из наргиле. Увидев Гаселя, он жестом предложил ему сесть, а затем кивнул в сторону радиопередатчика, стоявшего позади.

— Только что на связи был Хасан. Он просит задать тебе один вопрос, на который ты должен ответить с полной свободой: согласился бы ты на любое задание, связанное с ликвидацией джихадистов, или предпочтешь преследовать Омара аль-Хебира?

Вопрос был деликатным и требовал тщательного размышления. Гасель помолчал пару минут, прежде чем ответить:

— Если уж мне придется убивать, то я предпочитаю убивать тех, кто убивает за деньги, а не тех, кто убивает из-за своих убеждений, какими бы глупыми они ни казались. Так что я выбираю продолжать охоту на Омара.

— Хорошо.

— Проблема в том, что на этот момент он, вероятно, уже очень далеко, и я совершенно не представляю, где его искать, — заметил Гасель. — Следы его верблюдов стерла пустыня.

— Знаю, но дело вовсе не в верблюдах, а в том, что на них, — сказал Разман Джуха и, заметив растерянность своего собеседника, пояснил: — Хорошие седельщики ставят свое клеймо на сделанных ими седлах как гарантию качества. Тот, с которым ты недавно познакомился, — один из лучших мастеров, и он продал пять седел Омару. Наша сеть держит под контролем деревни, оазисы и колодцы отсюда до самой Мавритании, они будут внимательно следить за тем, чьи клейма на седлах.

— Но это почти три тысячи километров…

— И тысяча в ширину, — добавил Разман. — Но с тысячами глаз, которые неусыпно наблюдают за всем, найти Омара — лишь вопрос времени.

Гасель кивнул, не зная, что сказать, а Разман вдруг сменил тему:

— Тебе хорошо у меня дома?

— Очень.

— Мои дочери тебя не беспокоят?

— Нисколько.

— Это тоже вопрос времени, — с улыбкой заметил старик. — Будь начеку, а то я заметил, что пара моих служанок смотрят на тебя глазами подстреленной газели. Если они сами проявят инициативу, мои жены не смогут обвинить меня в сводничестве. Но тебе остается молиться, чтобы Аллах дал тебе силы выдержать осаду, которая может прийти с разных сторон.

— Ты все же поразительный человек, — заметил сбитый с толку Гасель. — Порой мне кажется, что ты играешь со мной.

— Ничего подобного у меня и в мыслях не было, ведь твоя жизнь висит на волоске. Уж я-то знаю, каково это: трое моих сыновей тоже борются с джихадистами, хотя вынуждены делать это в городах.

— В городах? Почему в городах?

— Потому что они учились в Европе. В пустыне они не продержались бы и пяти минут.

— Никогда бы не подумал, что твои образованные сыновья тоже сражаются…

— Думаешь, я мог бы пролить чужую кровь, не будучи готов пролить свою? — резким тоном воскликнул Разман, как будто сама мысль его оскорбляла. — Это война, в которой должны участвовать все: от самых богатых до самых бедных, иначе мы обречены ее проиграть. Мы не англичане, которые отправляли воевать новозеландцев, австралийцев или индийцев, а сами оставались дома, занимаясь политикой — тем, что действительно любят.

— Я не так уж много знаю об англичанах.

— Тебе не помешало бы прочитать какую-нибудь книгу по истории.

— Все только и делают, что твердят мне про книги… — посетовал Гасель, кивая подбородком на огромную, от пола до потолка, библиотеку. — Сколько времени мне понадобится, чтобы прочитать все это?

— Вечность, ведь большинство книг на английском.

— Заир понимает, что там пишут?

— Намного лучше, чем я.

— Чертова женщина! Как она может быть такой умной?

— Знание языков чаще всего зависит не от интеллекта, а от возможностей и определенной склонности, которая у нее, без сомнения, есть. Хотя это не отменяет того, что моя дочь умна, и весьма.

Гасель хотел что-то сказать, но передумал. Сейчас его волновала другая тема.

— Мне бы хотелось прояснить кое-что… — сказал он, немного поколебавшись. — Сколько я себя помню, в Африке постоянно происходили революции и гражданские войны, которые порой превращались в настоящую резню, но эти события, какими бы они ни были трагическими, кажется, мало кого волнуют в остальном мире… Почему же то, что сейчас происходит в Мали, настолько важно, что заставило французов вмешаться?[6]

Хозяин дома задумался; казалось, он не хотел говорить, но в конце концов достал из ящика карту с огромным участком континента — от Гвинейского залива до Средиземного моря.

— Мали находится вот здесь, — указал он, — и, как видишь, северо-западная часть страны, которую называют самым пустынным из всех пустынных мест, одновременно считается географическим центром Сахары. Если под предлогом превращения этого региона в «республику туарегов» джихадисты, а не сами туареги, жители пустыни, действительно смогут создать признанное международным сообществом государство, они распространят свое влияние на соседние страны и будут уничтожать всех, кто осмелится им противостоять. — Разман презрительно фыркнул, казалось, еще немного — и он плюнет на карту. — Но что до меня, я не позволю, чтобы нам навязывали законы шариата, заставляли моих дочерей носить бурку или запрещали им любить тех, кого они сами выберут.

Гасель внимательно посмотрел на карту и едва заметно кивнул.

— А ведь и правда, это стратегически важная точка, если она граничит сразу с четырьмя странами, — сказал он. — Теперь я, кажется, понимаю…

— Фанатики лживы и изворотливы, — продолжил Разман. — То, что они называют «государством туарегов», — не более чем прикрытие, но мы, туареги, не можем быть чьей-то ширмой. Почти полмиллиона жителей Мали были вынуждены бежать из региона, семьдесят тысяч, насколько я знаю, живут в лагерях для беженцев, а остальные кочуют где попало, умирая от голода. И в это время джихадисты, которые и есть истинные виновники этого хаоса, проникают в ряды местного населения, чтобы натравить малийцев на нас. В итоге наших людей преследуют, бросают в тюрьмы или забивают палками, как диких зверей…[7] Хозяин дома несколько раз с силой ткнул пальцем в карту, прежде чем заключить: — Как мусульманин, я всегда соглашался с тем, что, исповедуя ислам, ты должен принимать волю Аллаха. Но туареги не должны подчиняться безумцам, по-своему толкующим заповеди Корана. Если бы существовала некая высшая власть, которая указывала бы нам путь, ну, как Папа для христиан, я бы подчинился ее решениям — нравится мне это или нет. Но, к счастью или к несчастью, такой власти нет.

— Насколько я слышал, с этим папством тоже не все гладко, — робко заметил Гасель. — Говорят, Ватикан превратился в рассадник коррупции.

— Да, это так, — согласился Разман. — Многие из них были коррумпированы, но, хорошо они справляются со своей задачей или плохо, они представляют собой единую власть, которая задает направление. А у мусульман получается так, что каждый раз приходится мириться с тем, что очередной фанатичный имам трактует священные тексты по своему усмотрению. Большинство аятов Корана предельно ясны, но есть и такие, которые допускают разночтения. Сам Пророк предупреждал об этом, говоря: «Те, у кого в сердцах сомнения, предпочитают следовать путем заблуждений, стремясь к разногласиям и навязывая свою собственную интерпретацию. Но истинный смысл ведом лишь Аллаху».