Место было тем же, сцена — той же, действующие лица — все те же. Но зловоние усилилось до такой степени, что даже осел заартачился спускаться по наклонной тропе.

Стараясь не дышать, Омар аль-Хебир и Юссуф начали разгружать принесенное. Но почти сразу Омар выхватил револьвер, приставил дуло к затылку наглого юнца, чья грудь была увешана гранатами, и разнес ему голову, прежде чем тот успел пошевелиться.

Следующим стал один из тех, кто вчера привел их сюда, — Омар упер ствол ему в спину и трижды нажал на спуск, в то время как Юссуф перерезал горло его напарнику, который как раз нагнулся, чтобы поставить на землю ящик с консервами.

Действовали они столь быстро и слаженно, что мавританец даже не понял, что происходит. А когда до него дошло, застыл на месте, будто превратился в каменный подсвечник.

— Ты на чьей стороне? — спросил Омар аль-Хебир, глядя ему прямо в глаза.

— На стороне живых.

— Умно. С мертвыми ты еще успеешь пообщаться, — сказал Омар, обыскивая тела и передавая мавританцу все, что находил. — На, держи… Теперь ты соучастник хладнокровного убийства троих джихадистов. К тому же ты ограбил их. А значит, если попадешься, с тебя живьем шкуру снимут. Знаешь, где находится твоя Мавритания?

— На западе.

— В таком случае бери все, что нужно, и проваливай.

Перепуганный человечек поспешно поблагодарил, набил мешок финиками, галетами, просом и сыром, закинул на плечо два бурдюка с водой и смачно плюнул на каждый из окровавленных трупов.

— Никогда они мне не нравились, — честно заметил он и исчез в ночи.

Юссуф, презрительно пнув тело юнца, процедил сквозь зубы, будто тот все еще мог слышать:

— Я догадывался, что ты самодовольное ничтожество, но даже представить не мог насколько. А теперь что? — обратился он к командиру.

Омар аль-Хебир кивнул в сторону заложников, которые молча наблюдали за расправой. Они были настолько потрясены, что казалось — ждут, что с ними покончат так же хладнокровно и быстро, как с их мучителями.

— Надо уводить их отсюда. Не понимаю, как они вообще еще живы… как не сошли с ума в этом аду.

Схватив связку ключей, лежавшую рядом с рацией, он принялся открывать замки кандалов, указывая растерянным пленникам на выход. Движения им давались с трудом:

они не один день просидели в одной и той же позе, а нужду справляли прямо в одежду — им даже этого не позволяли делать как людям.

На свежем воздухе Омар дал пленникам немного времени, чтобы надышаться, размять затекшие конечности, утолить жажду и хотя бы попытаться осознать происходящее. Лишь после этого он жестом попросил их сесть полукругом и внимательно его выслушать.

— Прежде всего вы должны понять: вы еще не спасены, — произнес он с бесстрастной прямотой. — Шансов выжить стало больше, потому что мы не фанатики. Мы профессионалы. И готовы рискнуть своей шкурой, чтобы вы выбрались отсюда. Но — с некоторыми условиями, которые считаем вполне разумными.

— Какими именно условиями? — спросил самый пожилой из них.

— Кто вы? — прищурился Омар.

— Фабио Ди Нунцио, главный врач лагеря.

— Римлянин?

— Неаполитанец.

— Почти одно и то же… ну да ладно, — вздохнул Омар, досадливо цокнув языком. — Радиостанцией пользоваться умеете?

— Конечно.

— Тогда спускайтесь обратно, она там. Свяжитесь со своей организацией и передайте следующее: мы готовы защищать вас — всех — в обмен на два паспорта апатридов, политических беженцев, или как там это у вас называется, плюс полная амнистия по всем нашим грехам и разрешение на проживание в европейской стране, которую мы сами выберем.

— Не знаю, возможно ли это… — нерешительно ответил итальянец, слегка растерявшись от такого напора.

— Узнайте, — холодно бросил Омар. — Пока у вас есть возможность сохранить свои головы.

— Я постараюсь! А что еще?

— Будем сообщать по мере необходимости.

— Деньги?..

— Как я уже говорил, мы профессионалы, и есть кое-что дороже денег. Если нам дадут то, что мы просим, мы позаботимся о вас. Но если откажут — спасать вас никто не обязан. Мы просто оставим вас здесь, и, как только джихадисты поймут, что что-то не так, а поймут они быстро, поверьте, они явятся сюда и перережут вам всем глотки.

— Нет, ради бога! — всхлипнула в ужасе единственная женщина в группе. — Они же звери.

— Спокойно, дочь моя… — ответил ей неаполитанец, явно начинавший понимать, в какую странную игру его втянули. — У меня есть друзья в правительстве. Если понадобится — подниму с постели самого премьер-министра.

— Только не говорите, что это Берлускони… — насторожился Омар.

— Нет, его давно уже нет.

— Слава Аллаху, — выдохнул Омар с облегчением. — Этому я бы не доверился. Он дружил с Каддафи.

Когда Фабио Ди Нунцио ушел, полный решимости связаться с кем угодно, кто способен исполнить требования столь неожиданно появившихся спасителей, раздраженный Юссуф схватил бывшего командира за руку и потащил в сторону.

— Скажи мне, зачем ты отказался от денег? — зло прошипел он. — Ты вообще представляешь, сколько мы могли бы получить за этих людишек?

— Послушай меня внимательно, тупица, — злясь, начал Омар, — порой ты глупее даже осла, что на нас пялится!

Он на мгновение замолчал, подбирая нужные слова, затем продолжил гораздо спокойнее, почти сдержанно:

— Если нам дадут новые документы — мы сможем жить спокойно и богато, и намного дольше, чем предполагали… Понимаешь, о чем я?

— Понимаю… Но деньги тоже не помешали бы.

— Ты все еще дурак, потому что не осознаешь: если нас простят, но мы возьмем плату за освобождение этих бедолаг, нас обвинят в похищении или вымогательстве. И все пойдет прахом.

— Наверное, ты прав… — пробормотал Юссуф, слегка смутившись.

— Я точно прав. И запомни: если ты ненавидишь фанатиков и похитителей, то сам никогда не должен вести себя как они. Может, мы и ублюдки, продающиеся тому, кто больше заплатит, но у нас тоже есть свои принципы. И, если мы пообещали спасти их — мы сделаем это, чего бы нам это ни стоило.

— Хорошо, ты командуешь. Но нам лучше убраться отсюда, пока не началась заваруха, — рассудительно возразил Юссуф. — С дюн нас расстреляют как куропаток. А на другом руднике, там, где мы отсиживались, места больше, еды хватает, оружия — завались, и обороняться там проще. — Вижу, ты снова начал мыслить как профессионал, — признал Омар аль-Хебир и дружески хлопнул его по руке. — Вот это и есть тот Юссуф, который мне всегда нравился и который мне сейчас нужен. Забери их, и пусть осел везет женщину — она еле держится на ногах.

— А ты что будешь делать?

— Останусь с римлянином, посмотрю, добьется ли он чего-нибудь.

— С неаполитанцем… — поправил его Юссуф.

— Да хоть с чертом лысым! Проваливай уже!

Сейчас было не время спорить о географии, и вскоре обессиленная группа покинула лагерь. Любой, кто бы увидел их, не поставил бы и гроша за то, что они дойдут.

Юссуф взял с собой бурдюки с водой и заставлял заложников пить при каждой остановке — они были обезвожены, измождены, и ни один не мог помочь другому, если тот упадет.

Когда они, словно призраки, исчезли в темноте, Омар аль-Хебир вернулся в зловонное логово, где итальянец, надрывая голос, кричал на кого-то, кто находился за тысячи километров. По его жестам и взвинченному тону было ясно: он не смог вытащить из постели ни министра, ни даже секретаря. Омар, чтобы не мешать, занялся делом: обшарил труп мерзкого юнца, снял с него все ручные гранаты, сложил их в мешок и, устроившись поудобнее, стал ждать.

Наконец поток угроз и отчаянной мольбы иссяк. Вымотанный доктор Ди Нунцио выключил станцию и, тяжело опустившись на ящик, выдохнул:

— Мне пообещали к полудню встретиться с премьер-министром и попросить его поговорить с французским президентом…

— Сомневаюсь, что они его побеспокоят, — спокойно ответил Омар, переложив мешок с гранатами в угол и забросав его найденной одеждой. — Если этот план не сработает, к полудню мы уже будем трупами.

— Что вы задумали? — спросил доктор.

— Нужно, чтобы потолок рухнул и эти свиньи из джихада решили, будто их молодой и безумный смертник не выдержал ожидания и взорвал себя раньше времени, — объяснил Омар аль-Хебир, указав жестом на тело юноши. — С такими отмороженными часто так и бывает. Так что подтащите его поближе к входу — чем больше кусочков найдут, тем лучше. — Это же варварство… — пробормотал доктор, но все же подчинился и потащил тело туда, куда было указано. — Я думал, мусульмане с уважением относятся к мертвым…

— Мы и относимся. Но к живым — с еще большим уважением.

Омар аль-Хебир вновь обрел себя: из загнанного в угол беглеца, сопровождаемого ослом-эксгибиционистом, он превратился в лидера, способного принимать решения в критической ситуации. Он снова был наемником, профи, может, излишне жестоким, но готовым умереть за дело, оставив после себя след, который никто не забудет.

Он присел рядом с кучей тряпья и, вскрывая патроны, стал высыпать из них порох. При этом он улыбался как человек, искренне наслаждающийся своей работой.

— Лучше отойдите. Я, конечно, не подрывник, но наверняка рванет знатно.

— А что со станцией? — спросил итальянец.

— В песках без нормальной антенны она бесполезна, — спокойно ответил Омар. — Да и судя по тому, как вы орали, даже с антенной она много пользы не принесла.

— Пожалуй, вы правы… — признал Ди Нунцио. — Политики охотнее проводят время на похоронах, обнимая родных убитого волонтера под прицелом камер, чем занимаются спасением. Наверное потому, что потом им припоминают и завышенный выкуп, и то, что половину они прикарманили.

— Если так, какого черта вы вообще ввязались в это долбаное дело? — спросил Омар, уже держа в руке масляную лампу, чтобы поджечь тряпье.

— Потому что это не долбаная работа, — отрезал итальянец. — Мне за это не платят. Это, черт побери, зависимость. Спасать жизни — это как наркотик. И когда не получаешь дозу, чувствуешь себя как на отходняке.

Омар аль-Хебир уставился на него в замешательстве, даже поднял лампу, чтобы рассмотреть получше, а увидев длинную спутанную бороду, белые волосы, кишащие вшами, тело, покрытое язвами и грязью, хмыкнул:

— Похоже, вы уже давно без дозы. Вид у вас, мягко говоря, ужасный. Подождите меня снаружи — и захватите одеяло, ночи здесь холодные.

Фабио Ди Нунцио подчинился, но, переступая через тело, он свирепо скривил пальцы в характерном неаполитанском жесте — будто нанося посмертное проклятие — и процедил сквозь зубы:

— Надеюсь, ты не сможешь никого насиловать в аду, ублюдок!

Омар аль-Хебир собирался что-то сказать, но передумал — не его дело разбираться, кто именно стал жертвой этого выродка. Сейчас имело значение лишь одно: он сидел на корточках перед восемью ручными гранатами. У одной уже была выдернута чека, а предохранитель удерживался при помощи веревки. Когда пламя доберется до нее — все, по логике, должно взлететь на воздух. Но уверенности не было.

Он выпрямился, сорвал тюрбан с головы того, кто ранее отдавал приказы, поднес лампу к ткани и, когда ткань занялась пламенем, бросил тюрбан на тряпье и пустился бежать.

Примерно в двухстах метрах от входа его уже ждал итальянец. Хотя солнце еще не взошло, слабый свет позволил им разглядеть, как из-под земли вырвался столб дыма, а следом — внезапный огненный выброс, и почти сразу прогремел ужасающий взрыв.

Все вокруг накрыла облачная завеса из пыли, крови и частиц тел. Омар аль-Хебир поднял с земли окровавленную ногу, словно трофей, достойный победителя.

— Это пригодится. Стервятники покажут ублюдкам, где искать, — сказал он и кивнул в сторону воронки, наполненной землей, песком и натроном, оставшейся за его спиной. — Сомневаюсь, что они станут выяснять, сколько там трупов осталось. Если повезет — быстро уйдут. Птицы-падальщики слишком привлекают внимание.

— А если не повезет?

— Тогда будут нас преследовать. Придется отстреливаться. Но в этом случае можете быть уверены — стервятников прилетит еще больше.

* * *

Он помочился кровью.

Сначала не понял, что это кровь. Но это была она. А в сочетании с нарастающей слабостью и тем, что он пил слишком часто, стало ясно: внутри что-то сломалось.

Впервые в жизни его охватила ярость, смешанная с беспомощностью, — тело отказывалось повиноваться именно тогда, когда он нуждался в нем больше всего. Смерть, похоже, не делала различий — ни по возрасту, ни по силе, ни по принадлежности к гордому народу туарегов.

Почти всю ночь он брел вперед, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь в изнуряющем стремлении приблизиться к точке, где, как он был уверен, исчезли человеческие фигуры. Но, сколько бы ни искал — все было тщетно.

Если это были похитители — они виртуозно скрылись. А если простые бедуины, что по ночам пересекают местность, непроходимую днем, — то теперь они уже слишком далеко.

Единственным его спутником была одинокая гиена, увязавшаяся за ним с наступлением темноты.

Эти зловонные твари, как говорят, умеют чуять, когда кто-то вот-вот умрет. И судя по всему, след крови, оставляемый им, был для нее сигналом — молчи, не зови других, и добыча будет твоей.

Полосатые гиены любят семейные пиршества, но самцы пятнистых — одиночки. Спариваются, когда подвернется случай, и идут дальше — без забот о потомстве. На суровых просторах Эль-Салеба добыть кусок мяса — уже подвиг, и делиться им никто не хотел.

Спустя три часа, когда первые рассветные лучи грозили выдать его присутствие, туарег лег на землю во весь рост. Прикрепил к винтовке оптику и глушитель, положил ствол на мешок с провизией — левая рука по-прежнему не слушалась — и стал ждать. Без суеты. Терпеливо.

Когда животное в очередной раз сдвинулось с места, уже предвкушая пир, он, целясь в ноги, нажал на курок.

Гиена завыла и, хромая, метнулась прочь — к темной норе, где можно было зализать раны. В мгновение она превратилась из выжидающей хищницы в потенциальное основное блюдо, так и не поняв, откуда появился столь безжалостный враг, сломавший ее планы.

Ему было бы куда проще пустить пулю ей в голову, но он знал: мертвая гиена — пир для падальщиков. А их в этих местах хватало, и они были по-настоящему опасны.

Он долго лежал не двигаясь, собирая остатки сил. В полуметре от его лица пара скорпионов затеяла то ли бурный брачный танец, то ли это была смертельная схватка между двумя самцами, готовыми разорвать друг друга на части.

Танец любви или бой до смерти — все завершилось внезапно. Что-то задело его по тюрбану, и один из участников сцены исчез, словно растворился в воздухе.

Оставшийся — то ли партнер, то ли соперник — замер на мгновение, подняв ядовитое жало, но вскоре, очевидно ощутив, что угроза где-то рядом, метнулся в укрытие под ближайший камень.

Даже здесь, в этом мертвом и безлюдном краю, царила древняя борьба за выживание.

Его снова начала мучить жажда. И снова он почувствовал стыд за то, что не может контролировать ее, зная, что именно в этом заключалась его последняя надежда на жизнь. Он рассчитывал, что воды хватит на четыре дня — теперь же почти ничего не осталось. Скорее всего, его организм обращал воду в кровь, которую он либо отхаркивал, либо мочился ею, либо терял в каком-то незаметном внутреннем потоке, как треснувший сосуд.

Он пополз, пока не нашел что-то вроде норы, почти не защищенной от ветра и песка, но сил идти дальше не было.

Гасель позволил изнеможению взять верх.

Во сне он увидел свою смерть — она настигала его одновременно со смертью Галии Мендалы. Галия упрекала его за то, что он не исполнил обещание — утешить Суилема. Это было нелепо: никто и ничто не могло утешить Суилема Баладе.

Когда он проснулся, ему стало ясно: за все это время, наполненное ужасом и смертью, существовала лишь одна подлинная компенсация — он стал свидетелем того, насколько сильно способны любить друг друга два человека. Это давало крошечную надежду, что где-то впереди может быть мир, не столь жестокий и пустой.

Может быть, именно потому судьба — капризная и мстительная — не позволила Галие Мендале и Суилему Баладе завести детей. Чтобы не дать зародиться новой, менее эгоистичной человеческой расе.

Гаселю стало горько от мысли, что он умирает, утратив веру. И он вспомнил истории, услышанные в детстве, — о неверующих, что в последний момент находили Бога.

Его случай был противоположен тому, что рассказывали эти красивые истории. Единственное, о чем он по-настоящему жалел, — что он умрет в грязной яме, из которой его вытащат стервятники и гиены.

Мучила жажда. День выдался самым жарким из тех, которые он мог припомнить.

Он снова провалился в глубокий сон, и на этот раз ему приснилось, что Смерть бродит по равнине, злится, сбитая с толку, и не может отыскать его укрытия. Она прошла мимо, и за ней тянулась тьма, которая всегда тянется за смертью. И как только она прошла, Гасель проснулся и выбрался наружу, как покойник, вырывающийся из слишком тесной могилы.

Он допил последнюю каплю воды и сел, чтобы ждать. Он знал: когда десантники найдут его тело, полковник Курбе поймет — Гасель Мугтар сделал все, что мог.

Впрочем, они оба с самого начала предполагали неудачу. А принять неудачу заранее, когда от тебя зависят жизни других людей, — это все равно что умереть заранее.

И тут неожиданно, словно из-под земли, не дальше сотни метров от него, справа, возникли трое мужчин и осел и довольно бодро зашагали на запад.

Сначала он подумал, что это очередные галлюцинации, но их силуэты так четко вырисовывались на фоне звездного неба, что ему даже показалось, будто осел обернулся и взглянул на него.

Он не удержался от вопроса: что, черт возьми, делает осел в таком месте? Но размышлять было тяжело — жажда сводила с ума. Собрав остатки сил, он направился к тому месту, откуда появились путники, в надежде найти воду.

Как он и предполагал, вскоре он нашел заброшенное месторождение. Прежде чем войти, он прислушался — все указывало на то, что внутри никого не осталось. Тем не менее, когда он спустился по грубо высеченной в камне лестнице, винтовка была наготове, а глаз — у прицела ночного видения. Но стоило ему заметить бурдюк, сочившийся влагой, — жажда пересилила осторожность. Гасель бросился к бурдюку и пил, пил, пил, пока не начал задыхаться.

Окрепший, немного успокоенный, он зажег фонарь, чтобы тщательно осмотреться. Здесь был огромный тайник — именно такие устраивали террористы и повстанцы. Повсюду громоздились ящики с оружием, провиантом и водой. Несмотря на изоляцию и удушающую жару, Эль-Салеб был ключевым опорным пунктом для джихадистов. Отсюда рукой подать до нефтяных полей Алжира, урановых рудников Нигера или железных месторождений Мавритании. А вокруг — никем не охраняемое море песка.

У Гаселя не осталось даже сил изобразить улыбку, когда он понял, что его злая, капризная звезда готовит ему смерть в логове радикальных экстремистов. Когда кто-нибудь обнаружит его тело, вполне возможно, люди решат, что он захотел умереть среди «своих».

Вот ведь странная ирония судьбы: фанатик Сонго Бабангаси войдет в историю как сострадательный святой, и к его усыпальнице будут стекаться бедуины, в то время как туарег-атеист умрет в логове тех самых джихадистов, которых он презирал всей душой. Похоронят ли его вообще? Он попытался утешить себя мыслью, что никто еще не видел собственной могилы, находясь в ней.

Без аппетита Гасель съел банку сардин, раздавив их в пасту, снова помочился кровью и вышел наружу, чтобы присмотреть за округой, на случай если кому-то из похитителей вздумается вернуться. Он не имел ни малейшего представления, куда они ушли и какое задание собирались выполнить.

Он по-прежнему слепо верил в свою винтовку, но все же взял и «АК-47». Автомат не был эффективен на дальнем расстоянии, зато мог отпугнуть безумного фанатика, решившего подобраться ближе.

Сон, подступающий к нему, был уже не просто усталостью — это была предсмертная дремота. И все же ему почудились глухие, как бы приглушенные выстрелы. Он напряг слух, заставляя себя держать все чувства настороже, но до конца ночи больше не услышал ни звука — вокруг царила мертвая тишина.

С первыми признаками рассвета он снова вернулся в проем, ведущий в тайник, и стал наблюдать за равниной, устроившись на камнях грубо вырубленной лестницы.

И именно в этот момент он заметил вдали вспышку пламени, а затем раздался глухой раскат.

Гасель вскинул оружие, настроил прицел, и то, что предстало перед глазами, ошеломило его: в призрачном свете ранней зари на него двигался осел, на чьей спине сидела женщина, которой помогал удерживать равновесие высокий бедуин, крепко державший ее за руку.

Позади шли еще четверо. Совершенно изможденные, они едва тащились, спотыкались, падали и снова поднимались, продолжая движение почти что на четвереньках.

При таком тусклом свете и на таком расстоянии их можно было принять за души, обреченные на вечные скитания по земле. И только один из них — бедуин с оружием, шедший рядом с ослом, казался живым: время от времени он оборачивался и громко приказывал отставшим ускорить шаг.

Гасель инстинктивно пригнулся, хотя знал, что они не могли его заметить. Это было неосознанное движение, попытка убедить себя, что то, что он видит, — действительно происходит. Отставшие, как и женщина, казались европейцами, и его разум отказывался принимать, что, возможно, это пятеро заложников идут под охраной одного-единственного надсмотрщика.

Он чувствовал себя таким же растерянным, как в тот момент, когда кубарем скатился по дюне, не понимая, где небо, а где песок. Возможно, с того самого падения его сознание так и не пришло в норму, и сейчас оно не могло связать мысли в осмысленную цепочку.

Гасель снова приподнял голову, чтобы окончательно убедиться: невообразимая процессия действительно приближалась. Он попытался найти хоть какое-то разумное объяснение этому, но в итоге понял: сейчас не время думать — надо действовать, насколько позволят остатки сил.

Он отложил винтовку, зарядил автомат Калашникова и затаился, поджидая, пока бедуин окажется примерно в десяти метрах от него. Потом рывком поднялся и прицелился в его грудь.

— Брось оружие! — выкрикнул он.

Бедуин, не успев понять, откуда исходит опасность, тотчас подчинился, выронив автомат. Лишившись равновесия, он не смог удержать женщину — и та рухнула на землю, всхлипывая:

— О боже… Только не снова…

Остальные замерли, окаменев от ужаса, словно превратились в статуи.

Гасель, воспользовавшись замешательством, сделал несколько шагов вперед, приказывая бедуину на арабском:

— Отойди к тем камням.

А затем, уже менее властно и по-французски, добавил:

— Успокойтесь! Теперь вы свободны.

После первых мгновений ошеломленной тишины один из пленников, дрожащей рукой указывая на Юссуфа, прошептал:

— Это… это он нас освободил…

— Что вы сказали?.. — переспросил туарег, подумав, что ослышался.

— Нас похитили… а он освободил нас.

С каждым мгновением все больше сбитый с толку Гасель Мугтар повернулся к упомянутому мужчине:

— Ты из джихада?

— Упаси меня Аллах! — с ужасом отпрянул тот. — А ты?

— Тоже нет.

— Тогда что, черт побери, здесь происходит?

Туарег указал на изможденных пленников и спокойно сказал:

— Я искал их.

— Ну вот они.

— Одного не хватает.

— Он придет позже.

— Объяснись!

Началась путаная разборка, в которой пытались участвовать и заложники. Минут через десять Гасель наконец вскинул руку и резко оборвал всех:

— Хватит! Идите отдыхать. — Затем, повернувшись к бедуину, добавил: — А ты давай рассказывай.

Юссуф дождался, пока его измученные спутники спустились вниз, и спокойно произнес:

— Я наемник, но не похититель.

— Не знал, что между этим есть разница.

— Есть. И большая. И теперь можешь пристрелить меня, если хочешь, — потому что я узнал твой голос. Думаю, ты тот самый чертов снайпер, что преследует нас еще с Нигера.

Гасель, у которого уже подкашивались ноги и который никак не мог уяснить весь этот поток безумия, опустился на камень и жестом предложил бедуину сесть рядом.

— Значит, ты был с теми, кто устроил резню сенауди?.. — После кивка он продолжил: — А что с Омаром аль-Хебиром? — Он остался с одним доктором. Думаю, это он устроил взрыв, который мы недавно слышали.

Гасель не сразу ответил — его снова вырвало кровью. Он вытер рот тыльной стороной ладони и проговорил, будто речь шла о чем-то обыденном:

— Кажется, я умираю.

— Что с тобой случилось?

— Это долгая история, и, боюсь, у меня не хватит времени ее рассказать, — сказал он, кивнув в сторону входа в подземелье. — Сейчас главное — это они.

— Согласен, — удивительно спокойно отозвался Юссуф. — И, если тебе это что-то даст, знай: мы заключили сделку — по ней мы обязуемся защищать их.

— А какова цена?

— Прощение.

— Слишком высокая цена.

— Шесть жизней никогда не бывают «слишком высокой» ценой. И учти — мы напали на людей сенауди не просто так. Это был вопрос жизни и смерти: или они, или мы. Когда тебя изводит жажда, ты и родную мать убить сможешь.

— Да, верно, — кивнул туарег. — В этом проклятом пустынном аду вода — это все… — Его снова вырвало кровью, и, глубоко вдохнув, он спросил: — Что собираешься делать?

— Вернусь с ослом за врачом. Он тоже почти без сил, а каждый миг сейчас на счету. Эти проклятые фанатики могут появиться в любую минуту, — Юссуф замолчал, затем добавил: — Внизу — целый склад оружия. И Омар, и я умеем с ним обращаться. А ты мог пристрелить меня, но не сделал этого. Так что с моей стороны мы квиты.

— А что скажет Омар?

— Он профессионал. И умный человек…

Он поднялся, взял оружие, ухватил осла за повод и, начиная удаляться, бросил через плечо:

— Постарайся не умереть раньше времени. Нам понадобится каждый, кто умеет обращаться с оружием. А ты, как я уже понял, умеешь.