Стервятники кружили в небе, и его удивило, что они держались вдали, а не вились прямо над его головой.

Когда Юссуф и осел скрылись из виду, туарег спустился в подземное убежище. Заложники лежали на полу, словно брошенные тряпичные куклы. Один из них приоткрыл глаза и бросил на него тусклый взгляд, потом глаза снова закрылись.

Гасель сделал несколько глотков воды, попытался разжевать кусок твердого сыра и сел, глядя на изможденных людей. Он не мог не задаться вопросом: что, черт побери, привело их всех сюда — в это проклятое место?

Мрачная сцена почему-то возвращала ему веру — не в Бога, нет, а в человека. Вера в людей едва теплилась, но все же теплилась. А вот в Аллаха — угасла окончательно.

Если эти несчастные пошли на жертвы ради других — это еще можно понять. Но если они сделали все это ради своего Бога — тогда как объяснить, что Он их бросил здесь, в этой зловонной дыре?

Гасель знал, что такие мысли навсегда закрывают перед ним врата рая, но после всего, что он видел, трудно было поверить в существование рая вообще.

Силы покидали его — как вода медленно утекает через трещины старого бурдюка. И рядом не было матери, чтобы подставить чашу и собрать последние капли жизни. Он улыбнулся при этой мысли. Хотелось верить, что она, услы шав о его смерти, будет больше гордиться, чем скорбеть, — ведь ее сын погиб, защищая беззащитных.

Если загробная жизнь все-таки существует, он не будет там кичиться подвигами. Скорее, ему будет стыдно за все, что он натворил, — за все преступления, включая попытку самоубийства. Теперь он начинал верить, что, выпрыгнув из самолета, надеялся умереть достойно, потому что знал: спасти заложников не удастся, а продолжать убивать незнакомцев он больше не мог.

Он закрыл глаза и погрузился в пустоту — без снов, без видений. Только пустота.

А когда снова открыл, все оставалось прежним… за одним исключением: рядом с ним сидел еще один человек — с белыми спутанными волосами и длинной бородой.

С трудом поднявшись на ноги, он выбрался наружу, где его ослепил яростный свет солнца, бивший прямо в глаза.

Когда зрение привыкло к ослепительной белизне, он заметил, что осел мирно отдыхает в тени, а Юссуф прячется за камнями, наблюдая за округой.

— Что происходит? — спросил туарег.

Юссуф обернулся, медленно оглядел его с головы до ног, словно и вправду был удивлен его появлением, потом бурк нул:

— Фу ты, я думал, ты уже мертв.

— Пока нет.

— Вижу.

— А Омар?

— Ушел.

— Ушел?.. — переспросил Гасель с недоверием. — Никогда бы не подумал.

— Были у него причины… — ответил Юссуф уклончиво, делая жест рукой и предлагая устроиться рядом. — Восемь причин, если быть точным.

Гасель подчинился и сквозь расселины между камнями действительно разглядел восемь всадников, следовавших по ясно различимым следам на песке — следам, которые неумолимо вели к входу в рудник.

Он спросил себя, почему смерть до сих пор не забрала его — хотя бы для того, чтобы избавить от необходимости быть свидетелем новой бойни.

— Что мы можем сделать? — прошептал он.

— Ждать.

— Ждать чего?

— Пока их станет семеро.

— Не понимаю… — почти простонал он. — К чему ты клонишь?

— А к тому, что куда приятнее, когда за тобой гонятся семь ублюдков-джихадистов, а не восемь. И для этого лучше подождать. — Он вытянул руку, указывая на одного из всадников, и добавил с решимостью: — Видишь?.. Теперь их всего семь, потому что тот, что в белом тюрбане, уже шатается, и, если я не ошибаюсь, следующим будет щуплый по его правую руку.

Туарегу не составило труда убедиться: всадник в белом тюрбане все больше заваливается в седле, пока не рухнул на землю, и в тот же миг голова всадника справа от него разлетелась на куски.

Юссуф расплылся в широкой улыбке:

— Теперь их шесть. А если так и дальше пойдет, ни один не доживет до вечера. — Он дружески положил руку на плечо Гаселя. — Как видишь, Омар оказался хорошим учеником. Благодаря тому, что ты был хорошим учителем.

— У него мое ружье?

— Ты что, правда думаешь, что на таком расстоянии можно убивать камнями?

— А где он?

— Не забывай, он туарег. А как туарег, ты должен знать: если один из вас спрячется, даже другой туарег его не найдет… — Юссуф коротко усмехнулся, словно с восхищением наблюдая за неким изящным трюком, и воскликнул: — Осталось только пятеро!

Действительно, третий боевик валялся на песке, а его напуганные до смерти товарищи судорожно метали взгляды в разные стороны, тщетно пытаясь определить, откуда так метко стреляют.

— Теперь моя очередь, — бросил Юссуф и начал стрелять из своего «АК-47». — Дадим им прикурить!

— Они слишком далеко, — выдавил Гасель, которому даже говорить было тяжело. — Единственное, чего ты добьешься, — это впустую потратишь патроны.

— У нас их достаточно. Если поднять прицел повыше — пули пролетят рядом, и этого хватит, чтобы окончательно добить их страхом, — ответил Юссуф, перезаряжая автомат. Потом бросил взгляд на Гаселя и фыркнул с досадой: — Тебе бы лечь… Омар и я с этим справимся.

— Хочу это видеть… Потому что, скорее всего, это будет последнее, что я увижу.

— А, понимаю.

На звуки выстрелов начали подтягиваться заложники — они появились как раз вовремя, чтобы увидеть, как одна из пуль попала верблюду в брюхо. Тот взвился на дыбы, сбросив всадника. Джихадист кинулся бежать, но спустя пару десятков шагов пуля в спину уложила его лицом в песок.

— Осталось четверо… — прокомментировал Юссуф с таким спокойствием, будто пересчитывал коз, и дал еще очередь. — Проклятый сын паршивой козы выщелкивает их одного за другим как в тире.

Похоже, сами джихадисты пришли к тому же выводу: они без слов повернули своих верблюдов и пришпорили их. Те помчались, поднимая клубы пыли.

— Всё, уже не вернутся… — заметил Юссуф, в голосе которого звучала едва сдерживаемая радость, такая редкая в его жизни. Он ухватил туарега за руку, помог подняться и усадил на холмик песка. — Сиди тут… Эта чертова дыра — не лучшее место, чтобы умереть.

Заложники, увидев удаляющихся всадников, подошли ближе. Вскоре из-за скал появился Омар аль-Хебир. Он неторопливо подошел к телам и хладнокровно добил того, кто, по его мнению, слишком походил на живого. Затем ухватил за поводья двух верблюдов, которые с полным равнодушием взирали на агонию третьего, и неторопливо приблизился к Гаселю.

— Это твое, — сказал он, протягивая ему винтовку.

— Можешь оставить себе, — последовал твердый и спокойный ответ. — Я все равно больше не смогу ею пользоваться.

— Жаль… Превосходное оружие. Но, если его найдут у меня, будут неприятности. Потому что отныне я всего лишь бедный бедуин, бегущий из слишком жестокой страны…

В этот момент их перебил отдаленный рев моторов. Они подняли глаза и увидели, как в небе на горизонте появляется военный самолет. Через несколько мгновений из него начали выпрыгивать парашютисты.

Юссуф, наблюдая, как небосклон покрывается белыми куполами, вскарабкался на верблюда и не удержался от колкости:

— Французы опаздывают… Как всегда.

Омар аль-Хебир махнул рукой, давая знак ослу следовать за ними, а затем повернулся к Фабио ди Нунцио и сказал:

— Помните о нашей договоренности, доктор. Вы под присягой подтвердите, что стали свидетелем гибели двух жестоких наемников, переметнувшихся на службу исламскому джихаду, — Омара аль-Хебира и Юссуфа Кассара, погибших и погребенных в натроновом карьере, где удерживали вас в плену.

— Я дал слово — и сдержу его.

— Надеюсь, потому что в противном случае я вернусь… и перережу глотки всем, кто вам дорог.

После этого он с уважением склонил голову перед Гаселем Мугтаром.

— Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Враги, способные сделать нас лучше, — редкость.

Тот, кому были адресованы, быть может, самые искренние слова, какие этот человек когда-либо произносил, с трудом поднял руку, снял головной платок и открыл лицо.

Тем самым Гасель Мугтар показывал: он настоящий туарег, отдавший жизнь за слабых и не боявшийся даже злейших врагов.

Остальные лишь прятались за вуалью.

Мадрид, ноябрь 2013