Прошло два часа с начала полета, когда Амени уже в четвертый раз повторил свой вопрос:

— Ты уверен, что хочешь это сделать?

— Уверен.

— Это безумие…

— В детстве я часами занимался этим.

— Это не то же самое, — попытался вразумить его пилот. — Ты уже не мальчишка, и это вовсе не игра. Скорее всего, ты погибнешь.

— Хочешь сказать — почти наверняка. Но ты же сам знаешь, что у нас нет другого выхода. Сколько осталось до Эль-Салеба?

— Минут десять.

— Тогда дальше лететь нельзя — нас могут заметить, и какую-нибудь бедную деревню поблизости сотрут с лица земли раньше времени. Давай вон к тем дюнам слева.

Долговязый пилот по привычке выразил свое недовольство глухим ворчанием, одновременно поджигая толстую сигару. Казалось, курение помогало ему сосредоточиться перед столь рискованным маневром, ведь приборы показывали, что они летят на высоте меньше пятидесяти метров — и настолько медленно, что самолет рисковал свалиться в штопор.

Многочисленные дюны типа «сейф» поднимались прямо по курсу самолета, словно гигантские переплетенные ятаганы. Их острые гребни были настолько узкими, что и коза с трудом удержалась бы на вершине, не сорвавшись вниз. Но именно такие дюны и манили детей — по ним они с восторгом скатывались, словно европейские и американские ребятишки — по склонам гор, укутанных свежим, пушистым снегом. Вместе с другими мальчишками Гасель не раз карабкался на кручи, чтобы затем, сжимая в руках мешок у самого подбородка, спуститься вниз. Если им удавалось сохранить равновесие, они добирались к подножию целыми и невредимыми. Но стоило углу наклона оказаться чуть круче, и они мчались вниз с бешеной скоростью, кувыркаясь через голову, или останавливались с обожженным от трения задом.

— Иногда мы подкладывали кусок шины, — с улыбкой признался туарег. — Но тогда либо резко тормозило, либо выбрасывало в воздух. Весело было, черт побери.

— Допускаю. Но одно дело — взобраться на дюну, и совсем другое — соскочить на нее с борта летящего самолета, — рассудительно заметил сомалиец. — Я полечу как можно ниже, но инерция впечатает тебя в песок — хребет точно переломишь.

— Если увидишь, что я сломал спину, — сказал Гасель, пытаясь сохранить спокойствие, которое на самом деле давно его покинуло, — передай полковнику Курбе, чтобы он бросил своих людей на Эль-Салеб. Но, если я выживу — дай мне те три дня, о которых мы договорились. Думаю, подойдет вон та дюна, что загибается вправо. Она не больше сорока метров, а уклон кажется терпимым.

— Предупреждаю: с этой высоты все выглядит обманчиво, — сухо заметил пилот. — И сравнить дистанцию тоже не с чем.

— На это времени нет — сравнивать, — отрезал туарег. — Пусть будет что будет. И если я погибну, прошу тебя — не вини себя.

Самолет еще снизился, шасси, как казалось, едва не цепляли за острые гребни песчаных хребтов. Когда они оказались над выбранной Гаселем дюной, он выбросил в пустоту холщовую сумку — в ней было все, что могло ему пригодиться в предстоящие дни. Оба проследили за ее падением: сумка летела не больше двадцати метров, с хрустом ударилась о песок, замерла, будто раздумывая, и начала медленно скользить вниз, пока не остановилась у подножия.

— Сработало! — воскликнул Гасель Мугтар с радостью. — Я же говорил — сработает!

— Разумеется, сработало, — пробурчал пилот. — Все падает. Но от такого удара у тебя печень вылетит. Я по-прежнему считаю, что парашют — безопаснее.

— Все равно бы врезался, — возразил туарег, уверенно покачав головой. — Да еще и в стропах запутался. Нет уж, лучше я сам.

— Но…

— Никаких «но»! — почти взорвался Гасель. — У этих бедных людей остались считаные часы жизни, и я не намерен сокращать им это время, если ты вдруг решишь набрать высоту, чтобы выбросить меня. Мы понимали, на что идем. И отступать теперь — трусость.

— Согласен, — мрачно подтвердил пилот. — Но мне начинает казаться, что если я опущусь еще ниже, то вместе с этим корытом мы рассыплемся на части.

Бросив тревожный взгляд на пассажира, который уже высунул полтуловища из кабины, сомалиец направил нос самолета прямо на хребет дюны. Сбавил скорость еще на одну ступень — и в тот же миг в кабине завыл сигнал угрозы столкновения с землей.

Как только Гасель Мугтар шагнул в пустоту, сомалиец выжал рычаг газа до упора и одновременно рванул штурвал на себя. Старушка «Сессна» в последний момент оправдала свою репутацию и с трудом взмыла вверх. Лишь когда машина выровнялась, он сумел снова взглянуть вниз и, к своему изумлению, увидел туарега целым и невредимым: тот лежал у подножия дюны и, подняв руку, показал большой палец вверх — мол, все в порядке.

Амени описал еще один круг, чтобы убедиться, что Гасель начал подниматься. Выдохнув, он ответил туарегу тем же жестом, хотя и пробормотал себе под нос, что тот выжил по чистой случайности, иначе и не скажешь. Затем развернулся на юго-восток и взял курс на Кидаль.

Как только самолет скрылся за горизонтом, Гасель снова рухнул на песок — боль в груди резала дыхание, левая рука почти не двигалась, ноги подкашивались; все тело болело так, словно его вышвырнули на скорости под сотню километров в час прямо на каменную стену.

Скрипя зубами, он был вынужден признать: сомалиец оказался прав. С высоты все выглядело обманчиво — дюна была значительно выше, склон — круче, а песок — плотнее, почти как цемент. В момент удара ему показалось, что он потеряет сознание. Когда изо рта пошла кровь, он не сомневался: это был безрассудный, почти идиотский поступок.

Но его бодрила мысль о шестерых невинных, чья «вина» заключалась лишь в том, что они пытались помочь другим невинным. Эти люди вот-вот погибнут — их обезглавят, — и всего сутки назад сам полковник Курбе признал: с учетом того, что пленники находятся в руках религиозных фанатиков, готовых умереть вместе с заложниками, даже вся армия Франции вряд ли сможет спасти их.

— Мы ставим всё на одну карту… — возмущался полковник, не скрывая раздражения и недовольства тем, что ему отводилась малопочетная роль приманки.

— Потому что у нас она единственная, — спокойно ответил Амени. — Чем больше людей мы пошлем к Эль-Салебу, тем больше шансов, что их заметят. А значит — больше вероятность резни. Вы готовы на этот риск?

В этот критический момент суровый десантник удивил всех. Он вырвал сигару изо рта пилота, глубоко затянулся, выдохнул с тяжелым вздохом, вернул сигару и пробормотал:

— Три года держался… и все ради этой затяжки!

Затем он повернулся к туарегу и задал прямой вопрос:

— Скажите честно, каковы шансы освободить их? Только правду, пожалуйста.

— Никаких, — спокойно ответил Гасель. — Но все же больше, чем если мы объявим, что Са’д аль-Мани мертв.

— Никогда не понимал, зачем я требую честности, если заранее знаю, что ответ мне не понравится, — подавленно проворчал Курбе. — Не мог ты, в конце концов, соврать? Ну хоть раз?

— Ложь во спасение требует благосклонных ушей, — сказал туарег; эту фразу он слышал от Заир. — Мы перешли точку невозврата. Теперь только два варианта: либо идти до конца, либо отступить.

— Ладно! — сдался выдохшийся полковник. — Считай, что я заранее признал поражение. Даю тебе три дня. На четвертый я сам высажусь туда со всей ротой. Если не смогу спасти заложников, хотя бы верну их тела. — Он снова выхватил сигару у пилота, жадно затянулся, будто хотел унять дымом бушующий внутри гнев, и закончил тоном, не допускавшим возражений: — Не потерплю, чтобы им отрезали головы и развесили фото в соцсетях, на радость садистам и извращенным ублюдкам. Либо все живы, либо все мертвы.

Туарег молча кивнул. Он сам признавал: пусть план и не идеальный, но все же он позволял, в случае провала, уравнять счет — пролить кровь виновных за кровь невинных.

Сейчас это сомнительное утешение таяло, потому что боль в груди становилась невыносимой, а кровь изо рта шла и шла.

До заката оставалось два часа. Борозды, что он оставил в песке при падении, ясно выдавали его местоположение, и даже самый никчемный стрелок мог бы подстрелить его с вершины любой ближайшей дюны.

Он мысленно призвал на помощь ночь — но ночь, как и день, никого не слушает. Она приходит, когда ей положено, и не раньше. Поэтому, хоть он и планировал отправиться в путь, только когда звезды покажут дорогу, стало ясно: в его состоянии времени на дорогу потребуется гораздо больше. Он должен идти уже сейчас.

Когда жара начала спадать, Гасель, скрипя зубами, поднялся, выдав мучительный стон, о котором тут же пожалел. У него не было права стонать. Он туарег. Сейчас он там, где должен быть. И если суждено умереть — то именно здесь, в песках, где и положено умирать мужчинам его народа.

Последним туарегом будет тот, чьи кости обглодает солнце посреди пустыни, пока он пытается помочь другим. Все прочие — лишь люди, прячущиеся за вуалью.

* * *

Пришли двое — бедуины, хотя в темноте они мало чем отличались от других людей, будь то бедуины или кто бы то ни было еще. Один из них выделялся властным, почти презрительным тоном. Не удостоив их даже кратким приветствием — что считалось серьезным оскорблением, — он бросил команду:

— Забираем все, что сможем, особенно воду. В путь.

Они повиновались без единого слова — за это им, в конце концов, платили. И уже через несколько минут все пятеро походили на вьючных животных, за которыми, понурив голову, плелось еще одно животное — осел, груженный до предела. Будто понимая свою участь, он не осмеливался возражать: стоит ему замедлиться или сбиться с пути — он попадет на растерзание гиенам.

Шли быстрым шагом почти два часа, пока не спустились по пологому склону в глубину какого-то карьера, вход в который был замаскирован столь искусно, что даже днем, пройди кто мимо на расстоянии менее десяти шагов, ни за что бы не заметил.

Заброшенная штольня походила на пещеру. Вскоре один из провожатых откинул тяжелую занавесь, и они увидели небольшое помещение с высоким потолком, освещалось оно двумя масляными лампами. В глубине жались к стене шесть закованных в цепи пленников. Напротив них, развалившись на потертом ковре, сидел юнец с озлобленным лицом, с автоматом наперевес и перевязью, набитой гранатами. Он взглянул на вошедших, и по его взгляду было ясно: несмотря на удушающий запах гнили и испражнений, несмотря на духоту, он чувствовал себя здесь вольготно — гордый собой и тем делом, что ему доверили.

Они оставили принесенные припасы на полу, получили приказ от провожатых следующей ночью повторить ходку и двинулись обратно, уже втроем. Теперь первым бежал осел — спеша укрыться в знакомом месте, где чувствовал себя куда безопаснее.

Когда добрались, неразговорчивый мавританец, чье лицо выражало отвращение к увиденному, коротко заявил, что ложится спать.

Выждав несколько минут, Омар аль-Хебир тихо спросил Юссуфа:

— Что думаешь?

— Французы Са’д аль-Мани не отпустят, — буркнул он. — А значит, им отрежут головы.

— Ты видел там радиостанцию?

— У нас была такая же в Триполи. Да, заметил, конечно.

— С ее помощью можно связаться с любой точкой мира, если антенна подходящая…

Они надолго замолчали, провожая взглядом мигающие огоньки пассажирского самолета. Когда самолет окончательно исчез из виду, Юссуф процедил:

— Терпеть не могу фанатиков. А похитителей еще сильнее ненавижу.

— Зато нам хорошо заплатят.

— Заплатят — да. Но только если все пойдет по плану. А здесь дело пахнет керосином. По этому чертову юнцу видно, что он мечтает пробиться в рай, прихватив с собой неверных.

— Я слышал, будто один суданский имам обещает по пять девственниц за каждую голову, отрубленную во имя джихада.

— Пять девственниц за одного неверного? — притворно удивился Юссуф. — Не знал, что у гурий нынче скидки.

— Беда в том, — с серьезным видом добавил Омар аль-Хебир, — что этих пяти девственниц для удовольствий хватит дня на три, ну, максимум на пять, если не торопиться… И если уж они девственницы, то только потому, что слишком молоды, а у меня нет педофильских наклонностей. — Он покачал головой и подвел итог: — Лучше римская шлюха, делающая тебе отменный pompino, чем весь гурийский рай.

— Что такое pompino?

— Минет, но по-итальянски, культурно.

— Ну ты и нахватался в Риме… — усмехнулся Юссуф. — Мне трудно судить — ни с гуриями, ни с римскими шлюхами я не кувыркался. А вот с этим фанатиком, которого мы видели, я бы рядом стоять не хотел. То, что мы сделали с сенауди, забудется — в конце концов, это аборигены. А вот участвовать в казни полдюжины европейцев — это уже совсем другая история.

— И что мы можем сделать? — спросил Омар, начиная дрожать — ночной холод усиливался.

— Вот ты и скажи — ты ж у нас голова. А я со своей стороны дам тебе клятву, хоть ты и знаешь, как я к клятвам отношусь. Клянусь, пока все это не закончится, не трону тебя ни пальцем, ни умыслом.

— Хм, весьма трогательно, и я клянусь тебе в том же.

— Тогда…

— Дай подумать. Если мы сейчас рванем отсюда, за нами погонятся не только туареги и дружки тех самых сенауди. Нас начнут преследовать джихадисты. А для этих ребят границ не существует.

— Да уж, идем по жизни, обзаводясь все новыми и новыми недругами… — с усмешкой заметил Юссуф. Он тоже дрожал, но, похоже, наслаждался этим — как будто ему хотелось выгнать из себя накопившийся за день жар. — Когда я решил стать наемником, я, конечно, ожидал, что у меня будут враги… но не в таком количестве.

— Кто-то сказал, что величие человека определяется величием его врагов. — Омар аль-Хебир задумчиво перевел взгляд в темноту. — Хотя, наверное, этот умник имел в виду качество, а не количество… В последнее время, — добавил он с легкой тоской, — единственным достойным противником, которого я могу так назвать без всякой натяжки, был тот чертов стрелок, посланный эттебеллем.

* * *

Ощутив резкий приступ слабости, Гасель оперся на винтовку, но сумел устоять.

Первые шаги были адом: казалось, каждая нога жила собственной жизнью, и теперь ему приходилось тратить половину усилий только на то, чтобы двигаться вперед, не падая. Хотя он никогда не пил, сейчас чувствовал себя так, как, вероятно, чувствуют себя пьяные, — и вскоре его накрыла почти неодолимая тяга лечь на песок и заранее признать поражение.

Судя по его состоянию, разумнее всего было бы спрятаться и выждать несколько дней. В конце концов десантники высадятся в этом районе и вытащат из шахт засевших там джихадистов. А потом — кто знает, может, кто-то из своих спохватится и начнет его искать.

Боль пронзила грудь, он снова сплюнул кровь и был готов послать все к черту — но тут ему вспомнилось обещание, данное им этим утром. И он заставил себя двигаться, даже если и мог пройти лишь пару шагов.

— Пообещай мне, что вернешься. Суилем будет в тебе нуждаться. Ты его лучший друг, а теперь даже нашего Бабы больше нет рядом, чтобы его утешить.

— Ты всегда была для него лучшим утешением.

— Не говори глупостей, — упрекнула она его, как упрекают ребенка. — Умерший не может быть утешением, особенно если лежит под землей.

— Ты знаешь, как я ненавижу, когда ты так говоришь…

— А как еще мне говорить, если мое время истекает и, возможно, мы больше никогда не поговорим? — произнесла она с горькой улыбкой. — В том сундуке ты найдешь немного денег, которые я откладывала втайне от Суилема. Он все пичкал меня таблетками, но они ничем не помогали…

Чем ближе она к могиле, подумал Гасель, тем ярче ее красота. С каждым днем наружу все больше прорывается внутреннее сияние этой удивительной женщины.

— Я хочу, чтобы ты убедил его покинуть Кидаль. Этот город проклят. Здесь слишком много фанатизма, слишком много крови и слишком много ненависти.

— Он не согласится. Он хочет быть рядом с тобой.

— Тем более ты должен объяснить ему, что, оставаясь в Кидале, он будет рядом лишь с моим прахом. А душа моя — она встретится с ним где угодно, только не здесь… — На мгновение она замолчала, а затем вдруг озорно добавила: — Ну, желательно — в Париже.

Гасель Мугтар вышел из спальни Галии Мендалы, зная, что смерть совсем рядом. Но при этом он знал и другое: болезнь не победила ее. Она сохранила свой ум, красоту и даже мрачное чувство юмора.

А раз женщина может проявить такую стойкость — он не имеет права сдаваться. Гасель приказал своим упрямым ногам прекратить ныть и вести его в Эль-Салеб.

Цель он заметил незадолго до рассвета. Позади остались одиннадцать часов движения на автопилоте, боль, изнеможение — и теперь, обнаружив, что путь окончен, он едва не рухнул, как марафонец, пересекший финишную черту.

Воля любит такие злые шутки: требует от человека все — а в последний момент может отобрать даже то малое, что осталось: «Я довела тебя — а дальше ты сам». Именно воля истинная хозяйка судьбы. Без воли человек даже не человек. Но Гасель Мугтар родился и вырос в самой беспощадной из пустынь, а потому научился хватать волю за горло и выжимать все до капли, чтобы продолжать путь.

Когда он понял, что под ногами наконец-то твердая поч ва, а не зыбкий песок, он вытащил из мешка прибор ночного видения и медленно, с усилием, провел им перед собой, пока вдалеке не различил небольшой курган из камней — знак того, что когда-то здесь добывали натрон. Заброшенный рудник — закрытый раньше времени из-за низкой продуктивности. Но с его трехметровой глубиной и узкой галереей, оставленной в рассыпчатой породе, он все же мог послужить укрытием от солнца.

Гасель спустился вниз, лег под уступом и позволил времени идти. Ему необходимо было поспать, но никто никогда не был хозяином своего сна — сон приходит и уходит, как вздумается, упрямый и ненадежный. И на этот раз сон заставил себя ждать. Однако в конце концов явился — и остался надолго.

Когда Гасель открыл глаза, небо снова темнело. Он прополоскал окровавленный рот, выпил немного воды и осторожно прощупал грудь, пытаясь понять, не сломаны ли ребра.

Левой рукой двигать все еще было тяжело, но ноги послушались, когда с наступлением ночи он решился высунуться наружу.

Это место, без сомнения, было одним из самых мрачных, какие он видел. Здесь стояла такая тишина, что даже дыхание ящерицы прозвучало бы как барабанная дробь у гренадеров.

Гасель достал из сумки горсть фиников, вытащил косточки, завернул мякоть в тряпицу и сжал, пока те не превратились в пасту — жевать он почти не мог, но нужно было что-то съесть.

Он долго сидел, глядя на звезды и размышляя обо всем, что произошло с того дня, как полковник Курбе доверил ему спасти европейцев. Тогда в нем еще теплилась искра надежды, что все получится, — ведь он еще не столкнулся лицом к лицу с безмерностью Эль-Салеба.

Но теперь, с горьким ощущением, что его будто выбросили на далекую планету, не имеющую ничего общего с тем миром, к которому он привык, его уверенность рушилась. Но еще раньше разрушилась вера. Он не хотел принадлежать к религии, которая допускала в свои ряды таких, как Са’д аль-Мани, Сонго Бабангаси, или тех, кто рубит головы во имя Аллаха. Теперь ему было ближе убеждение, что истинные боги — это сами люди, злые и корыстные, выдумывающие себе богов, чтобы прикрывать ими свои преступления.

Он перестал молиться — и решил, что больше не будет склоняться перед Тем, кто позволяет всему этому случаться и молчит, не удосуживаясь ни воззвать, ни вмешаться.

Его заставляли лгать, убивать и пытать, и потому он задался вопросом: сколько мужчин, исповедовавших самые разные религии, утратили свою веру, пройдя по извилистым, тернистым дорогам, по которым не хотели идти, но были вынуждены?

Он бы с радостью, как и миллионы до него, нашел ответ на такие мучительные вопросы, но Эль-Салеб — последнее место на земле, где можно было их искать.

Холод усиливался. В ночи загоготала гиена. Гасель попытался определить, откуда доносился звук, и тут заметил, что вдалеке что-то движется — но это были не гиены.

Это были люди. Они словно возникли из небытия и столь же бесследно скрылись.

Он собрал свои пожитки и, прихрамывая, двинулся в ту сторону, где они исчезли.