Грузовик почти не отличался от сотен других, что ежедневно наматывают тысячи километров, перевозя людей, животных, воду, топливо или провизию с одного конца пустыни в другой. А пустыня эта простирается на половину одного из крупнейших континентов планеты.

Однако внимательный наблюдатель мог бы заметить нечто странное: в кузове не было ни женщин, ни стариков, ни детей. Поэтому отсутствовал и привычный хаос из коз, кур и кроликов, обычно сопровождающий такие поездки.

Пассажиров было только пятеро, а с ними — один бессовестный осел с явными наклонностями к эксгибиционизму.

Юссуф, уже долгое время наблюдавший за этим ушастым субъектом с вершины мешков с мукой, не смог сдержаться:

— Не понимаю, как ты уговорил этого грязного хауса с совиным лицом взять его с собой? Зря ты не оставил его в Кидале. Судя по нашему маршруту, он просто сдохнет с голоду.

— В Кидале его бы уже давно зажарили на шампурах. А для этого у нас еще будет время, — невозмутимо заметил Омар аль-Хебир.

— Ты что, съел бы того, кто оказался одним из твоих лучших друзей?

— И тебя съем, если понадобится, — голос прозвучал так же спокойно. — Молись, чтобы до этого не дошло.

— Верю, что ты на такое способен… — протянул Юссуф и после долгой паузы спросил: — А ты вообще знаешь, куда нас везут?

— Да какая разница? — отозвался Омар. — Главное, что у нас с собой воды и еды на два месяца. Учитывая, как обстоят дела, я бы счел за счастье, если бы этот срок совпал с моим «сроком годности».

Что верно то верно. Еще на прошлой неделе он бы и не осмелился загадывать на два месяца вперед. Зная, что Омар не расположен болтать, Юссуф вновь уставился на дюны, сменявшие одна другую, — огромные и как будто нарисованные по трафарету. Было такое чувство, что они едут по кругу — картинка не менялась. Со стороны похоже на бескрайний пляж, усеянный гигантскими обнаженными женщинами, чьи тела — пышные бедра, груди, ягодицы и даже тщательно выбритые подмышки — томятся в ожидании могучих аргонавтов, которые прибудут из иных миров овладеть ими. Грузовик двигался среди этих дюн, словно крошечная мышь, убегающая от опасности.

Как и сирены из мифов, что заманивают моряков в гибельные волны, дюны тоже пели. Но их песня была другой — стон перед исчезновением. Резкий порыв ветра мог стать той самой каплей, что переполняла чашу и вызывала мощный, оглушительный обвал: тысячи тонн скрипучего песка обрушивались вниз, превращая совершенные формы в жалкие лохмотья, словно изодранные медвежьими когтями. Не песня — предсмертный хрип пустынных существ, рожденных и умирающих по воле ветров. В дюнах не было прочности, присущей барханам, — тем требовались годы, чтобы измениться. А в этих краях ветер не знал покоя: терзая землю, он превращал ее в зыбкое ничто. Зная об этом, в скором времени водитель остановил грузовик, указывая рукой:

— Дальше нельзя. Если поедем — земля нас проглотит.

Несколько самых знойных часов они провели под тентом, а с наступлением сумерек начали разгружать машину. Когда сгустилась темнота, из бесконечного лабиринта дюн бесшумно появились трое бедуинов, ведя с собой двадцать верблюдов. При свете фар началась погрузка, особенно тщательно укрепляли гирбы — мехи с водой. И только ближе к полуночи караван вновь тронулся вглубь эрга.

Омар аль-Хебир замыкал шествие, ведя на поводке своего осла, который, судя по виду, предпочел бы провести ночь в объятиях сна, нежели переставляя ноги. И хотя Омару было не по душе подгонять животное, он знал — если не делать этого, его друг рухнет посреди песков. Вдалеке слышался вой гиен, и осел, столь ослиный в своей глупости, не сможет справиться с хищниками пустыни.

— Шевелись, пока я тебе спину не сломал! — пригрозил он, размахивая веткой акации, которую специально прихватил с собой. — Если тебе суждено стать ужином, так лучше уж для того, кто за него заплатит!

Спустя почти час борьбы погонщик устал. С глухим вздохом он привязал поводок к хвосту самого большого верблюда и злобно пробурчал:

— Ну вот, теперь либо поднажмешь, либо он потащит тебя за собой и будет тащить, пока шкуру не сдерет… да еще и насрет сверху.

* * *

Жан-Пьер Курбе, высокий человек внушительной комплекции, с носом, как у орла, и голосом, который мог бы с легкостью перекричать бурю, привык отдавать приказы. Он излучал самодовольную гордость своим воинским званием полковника, и стоило ему появиться в доме Суилема Баладе, как он с нарочитой важностью распахнул свою джеллабу, демонстрируя форму.

Он рухнул в кресло, которое жалобно застонало под его тяжестью, словно готовое сдаться без боя, и положил ладони на стол, покрытый простенькой клеенчатой скатертью. В этом жесте ощущалась суровая решимость человека, который с этого момента брал ситуацию под свое командование.

— Ну что ж… — сказал Курбе. — Я явился сюда посреди ночи в этом дурацком наряде заклинателя змей, — он потряс джеллабу, — только потому, что господин Амени умолял меня. По какой-то нелепой традиции считается, что пилоты должны доверять друг другу… Так в чем дело?

— Са’д аль-Мани, — коротко ответил Гасель.

Мышцы на руках полковника напряглись — словно он собирался оттолкнуться и тут же покинуть эту скромную столовую-кухню. Но он лишь стиснул челюсти с таким звуком, будто где-то в ночи лопнул канат, и зарычал, как раненый зверь:

— Мое правительство уже заявило, что не имеет ни малейшего представления о его местонахождении и тем более о каких-то там пытках, которым мы его якобы подвергли! Так что считать разумным вызывать меня ради обсуждения этого ничтожного типа — глупая провокация!

Гасель Мугтар поднял руку, как бы умоляя о спокойствии. Он медленно достал из кармана изящную серебряную коробочку — такие бедуины используют для хранения амулетов, — открыл ее с почтительной осторожностью и протянул через стол.

— Вот все, что осталось от Са’д аль-Мани.

Жан-Пьер Курбе наклонился ближе, чтобы разглядеть в свете единственной лампочки, висевшей под потолком, два огромных зуба, лежавших в коробочке. Он фыркнул и затем с мрачным юмором буркнул:

— Многовато чести для такого ублюдка и отступника… А остальное где?

— Под миллионами тонн песка.

— Неплохое, надо признать, местечко, — произнес полковник, прищурившись, — но хотелось бы все же понять, черт побери, как я должен удостовериться, что эти жалкие останки принадлежат именно этому жалкому человеческому отбросу.

— Есть два пути, — последовал спокойный ответ. — Первый — потратить драгоценное время, отправив останки канадской полиции, и надеяться, что они сумеют сравнить ДНК с образцами от родственников. Второй — поверить мне на слово: я выстрелил ему в рот, и мне нет смысла лгать.

— А может, ты хочешь получить за него награду…

— Вот уж не собираюсь. Не хочу, чтобы его последователи устроили расправу над туарегами, которые не имеют к этому никакого отношения. Все, что я сказал, не должно выйти за пределы этой комнаты.

Высокомерный полковник резко переменился в лице. Он машинально потянулся к голове в поисках фуражки, но, поняв, что сейчас не в штабе, просто почесал лоб. Затем внимательно оглядел троих мужчин за столом, как командир перед опасным рейдом.

— Я солдат, а не политик, — сказал он уже более миролюбиво. — А значит, терпеть не могу терять время, которого у меня и так нет. Благодарю господина Амени, что он остался верен нашему «воздушному кодексу», но хотелось бы все-таки понять, о чем именно идет речь?

— О заложниках, — вмешался Суилем Баладе, крутя в пальцах один из тех самых зубов. — Их жестоко обезглавят, как только станет известно, что от Са’д аль-Мани остались только два зуба. Экстремисты все равно обвинят ваших десантников. И напомню: среди заложников есть француз.

— Хорошо! Хорошо, хорошо! — заговорил Жан-Пьер Курбе, быстро потирая ладони, словно они зачесались, подгоняя его к действию. — Беру ситуацию под контроль. Пошлем к черту этих бумажных засранцев… Что у нас еще? — Минутку… — перебил его Гасель Мугтар, искренне сбитый с толку. — Каких еще засранцев?

— Бумажные засранцы? — переспросил Курбе. — Это те, кто не способен на инициативу. Двигаются только по бумажной команде, одобренной, проштампованной и подписанной начальством. Они питаются подписями — и, соответственно, извергают их. Но в моем полку таких уже нет, так что через час можем начинать операцию. Есть хоть какое-то представление, где держат этих бедолаг?

— Есть одна идея, которая кажется нам вполне вероятной… — впервые заговорил сомалиец, закурив одну из своих вонючих гаванских сигар. — Но мы также знаем, что, как только паренек, который носит гранаты словно боевые медали, увидит десантника, он взорвет себя вместе с заложниками. Тогда и от голов ничего не останется.

— Мы проговаривали этот риск. По мнению наших психологов, эти безмозглые фанатики, похитившие людей, так жаждут славы, что предпочтут бойню освобождению Са’д аль-Мани. Но вы все еще не ответили на мой вопрос. Есть ли у вас хоть малейшее представление, где их прячут? — В старом руднике натрона.

— Мы тоже это предположили… — признал полковник, и в его голосе вдруг проскользнула явная досада — возможно, он надеялся на информацию куда более точную. — Но таких шахт слишком много. На их осмотр годы уйдут. По этому пути мы никуда не придем.

— А вот мы так не считаем, — твердо возразил Суилем Баладе. — У нас есть основания полагать, что речь идет о весьма конкретной зоне.

— И какие же это основания? Сами понимаете, я не могу рисковать, не зная всех деталей.

Писатель бросил взгляд на своих товарищей, и те синхронно помотали головами — нет.

— Сказать вам просто так я не могу, — твердо произнес Суилем. — Это поставит под угрозу людей, которые предпочли остаться в тени, чтобы защитить свои семьи. — Он сделал паузу, а затем с холодной усмешкой добавил: — Если вы принимаете наши условия — отлично. Но если начнете вести себя как один из этих бумажных засранцев, то разговор окончен.

— Сам виноват… слишком много болтаю, — пробормотал француз, явно недовольный собой. — Ладно, каков ваш план?

— Прежде чем мы изложим его, от вас требуется пообещать, что вы не будете докладывать своим начальникам, — вмешался Амени. — Как пилот — пилоту.

— Как пилот пилоту клянусь на Библии, что не скажу ни слова.

— Библия нам, мусульманам, не указ, — напомнил сомалиец. — А на Коране ваша клятва тем более не имеет смысла. — Да что ж ты, мать твою! — вспылил десантник, теряя терпение. — Клянусь матерью, что меня родила! Давайте уже без цирка — какого черта вы задумали?

Вместо ответа Суилем Баладе развернул карту и положил мощную лупу на конкретную точку.

— Мы предполагаем, что их держат здесь. Это значительно сужает круг поиска.

Жан-Пьер Курбе наклонился, чтобы разглядеть место. Он долго всматривался, оставаясь в неудобной позе, будто хотел запомнить каждый контур. Наконец выпрямился и, приложив руку к пояснице, поморщился.

— Эль-Салеб! Теперь понятно… — пробормотал он. — Это уже не территория размером с Францию, а всего лишь с Корсику. Потихоньку идем в нужном направлении!

— Если присмотритесь, то заметите: бόльшая часть территории там покрыта дюнами типа «сейф», — добавил Гасель Мугтар, — их гребни вытянуты, как лезвие ятагана.

— И какое, черт побери, это имеет отношение к натрону?

— Самое прямое. Месторождения натрона образуются только в низинах и на плотных грунтах. Если сверху образовались дюны — найти их практически невозможно, — пояснил туарег. — Когда-то там действительно добывали натрон, но после отмены рабства работы свернули: содержание рудника стало дороже, чем выгода, да и доступность местности — просто адская.

— Хорошо! Хорошо, хорошо, хорошо… — вновь повторил полковник, будто это помогало ему упорядочить мысли. — Спорить с туарегом о форме дюн — все равно что спорить с моей бабушкой, из какой рыбы лучше варить буйабес. Значит, цель уже достаточно ясна. Что вы хотите от меня?

— Чтобы вы отправили основную часть своих войск в Адрар-Ифорас.

— Что вы сказали?

— Бросьте своих десантников на Адрар.

— Но если заложники вовсе не там, а в Эль-Салебе, мы просто выставим себя дураками! — возмутился Курбе.

— Шесть человеческих жизней стоят и не такого позора, — спокойно ответил Гасель. — А уж поверьте, если все пройдет удачно, лавры героев достанутся вашим десантникам, а стыд за провал растворится в безвестности.

— Все равно не совсем понимаю…

— Да все просто! — вмешался Суилем Баладе. — Если вы создадите видимость, что все ваши силы заняты поисками в лабиринтах пещер за триста километров от предполагаемого нами местонахождения заложников, есть шанс, что похитители расслабятся. Тогда появится шанс застать их врасплох.

— Значит, речь идет о маневре отвлечения? — переспросил полковник, расплываясь в широкой ухмылке. — Хорошо! Хорошо, хорошо, хорошо… Вы были бы отличным офицером-десантником.

— Сомневаюсь. Я бы не прыгнул с парашютом, даже зная, что приземлюсь в раю.

— Именно так это и ощущается в первые секунды, — рассмеялся Курбе. — Правда, иногда рай заканчивается приземлением на кактус…

Он вдруг резко осекся, его глаза широко раскрылись, и он выпрямился, словно пружина выстрелила в позвоночнике.

— Господи Всемогущий! — воскликнул полковник, принимая стойку, как будто перед ним вдруг возник призрак.

Остальные обернулись к двери, встревоженные внезапным появлением Галии Мендалы. Она выглядела столь растерянной, что едва осмелилась прошептать:

— Добрый вечер… Простите, что потревожила… Я не знала, что у тебя гости…

— Ты никогда не мешаешь, милая, — отозвался Суилем Баладе, поспешно поднимаясь и подходя к ней. — Позволь представить тебе полковника Курбе, он помогает нам найти заложников. — Затем хозяин дома повернулся к французу, чтобы завершить знакомство: — Полковник, моя жена Галия.

Жан-Пьер Курбе, все еще ошеломленный, с приоткрытым ртом, словно от удара по солнечному сплетению, с трудом пришел в себя и наконец сбивчиво выдавил:

— Ваша жена… С глубочайшим уважением должен сказать — вы самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

— Спасибо, — улыбнулась она, и эта улыбка еще больше подчеркнула ее утонченную, почти неземную красоту. — Очевидно, вы француз.

— Да будь я хоть марсианином, мадам… Вы достойны того, чтобы вас запечатлел мой великий предок — сам Гюстав Курбе.

— О, вы преувеличиваете, но все равно благодарю вас… — Женщина с огромными, темными, словно тающие звезды, глазами повернулась к мужу. Видно было, как тяжело ей даются слова: — Ты не мог бы выйти, дорогой? Я не могу найти свои таблетки.

Когда супруги покинули комнату, десантник с привычной стремительностью рухнул обратно в скрипучее кресло. Некоторое время царила тишина, затем он прошептал, все еще под впечатлением:

— Она… ослепительна.

— Тогда попробуйте представить, какой она была до болезни, — заметил Гасель Мугтар.

— Это серьезно? — полковник вопросительно посмотрел на него, потом, явно подавленный, сказал: — Завтра я могу отправить ее в Париж на одном из наших самолетов. Учитывая, что она жена человека, сотрудничающего с армией, правительство покроет все расходы. Обещаю: она получит лучшее лечение из возможных.

— Это очень щедро, — с искренней благодарностью признал Амени. — Но, боюсь, уже слишком поздно.

— Я настаиваю! Надо всегда сохранять надежду… особенно когда речь идет о столь исключительном человеке.

— Ее подлинная исключительность не в том, что вы увидели, — тихо, но с уверенностью в голосе произнес туарег. — А в том, чего вам уже никогда не доведется увидеть.

* * *

На рассвете они вышли к древнему ложу высохшего моря или, быть может, соленого озера — отголоску тех славных времен, когда эта часть Африки еще оставалась обитаемой плодородной землей, по которой бродили бесчисленные стада диких животных.

Природа, как всегда, оставалась капризной. Хотя перед ними раскинулась равнина шириной километров в пять, извивающаяся между высокими дюнами, ветер бывал здесь редко, и тишина казалась очень плотной и гнетущей.

Проводники позволили сделать короткую передышку, и Омар аль-Хебир воспользовался этим, чтобы отвязать от верблюда изможденного осла, который уже еле стоял на ногах. Он дал ему немного воды и ласково почесал между ушами.

— Плохое местечко мы выбрали, малыш… — пробормотал он. — Боюсь, отсюда мы не выберемся, даже если ты вдруг научишься ходить на передних ногах.

Ответом был жалобный ослиный рев. Животное плюхнулось рядом на песок, и вместе они стали ждать, пока запыхавшийся Юссуф, отдуваясь, подойдет поближе.

— Какого дьявола мы приперлись в эту чертову дыру? — простонал он. — Здесь же вообще ничего нет!

— Кое-что есть, — спокойно возразил Омар. — Или, по крайней мере, раньше было.

— Натрон?.. — спросил Юссуф, приподнимая бровь, и по лицу было видно: такая причина его совершенно не устраивала. Он добавил с сомнением: — Не думаю, что этим сумасшедшим нужен натрон.

— Конечно не нужен. Они не натрон ищут. Они ищут пустоту, что осталась после него, — Омар указал на едва заметные вдалеке холмики. — Видишь вон те насыпи? Это шлак, оставшийся после добычи. Или мне солнце башку напекло, или именно туда мы и спрячем все, что везем.

— Зачем? — Юссуф тут же поднял ладонь, словно пожалел, что задал вопрос. — Нет, молчи. Лучше не знать.

— По мне — как хочешь.

— Мы что, снабжаем похитителей?

— Ты же сам только что сказал, что не хочешь знать.

— Естественно! Я не люблю связываться с подобной швалью. От них одни беды. Из-за них на нас взъестся вся французская армия.

— Ну и пусть, — пожал плечами Омар и грубо пошутил: — Какая разница, сколько у тебя врагов? Важна только пуля, что тебя убьет, а не тот, кто ее отлил.

— Ошибаешься, — произнес Юссуф с холодной уверенностью. — Не пуля важна и не тот, кто ее сделал, а сукин сын, у которого хватит духу всадить ее тебе в тело, несмотря на кучу свободного пространства вокруг…

Омар поднялся на ноги, потому что им подали знак — пора продолжать путь. Но не прошло и двух часов, как караван снова остановился. Проводники начали убирать сети, маскирующие вход в заброшенную шахту.

— Нужно поторопиться… — сказал один из них повелительным тоном. — Мы должны управиться до того, как ударит зной.

Под землей жара была не такой беспощадной, но пот с них лил ручьем, пока они тащили вниз воду и припасы и складировали в глубине узких проходов. Тоннели были не слишком длинными, но двигаться приходилось в полутьме — спотыкаться, царапаться, биться головой о каменные своды. Изматывающее занятие, особенно в удушающем воздухе, наполненном соленой пылью, которую легкие отказывались принимать.

Но худшее ждало их на поверхности. Вернувшись наверх, они с ужасом заметили: двое караванщиков уводят всех верблюдов. Остался лишь один — угрюмый мавританец, который, казалось, открывал рот лишь для того, чтобы рыгнуть.

— Почему они уходят без нас?.. — в панике спросил Юссуф. Не дождавшись ответа, он повторил с еще большей тревогой: — Когда они вернутся?..

Не получив ни слова в ответ, он вспылил. Рука потянулась к кумье — изогнутому кинжалу, но вмешался Омар аль-Хебир.

— Спокойно! — жестко сказал он. — Они ушли, и нам этого уже не изменить. Так что лучше помоги мне спустить осла вниз по этой чертовой лестнице — если мы его тут оставим, у него мозги расплавятся.

Он не преувеличивал: в этом месте не выживали ни змеи, ни ящерицы, ни жуки, ни даже покрытые броней пустынные муравьи, славящиеся своей приспособляемостью. Песок разогревался почти до семидесяти градусов — и только в Ливии была однажды зафиксирована жара чуть выше.

В тени стало легче уговорить мавританца раскрыть рот. Когда ему задали вопрос с нажимом — что, черт возьми, они здесь делают, — он снизошел до ответа:

— Ждем.

— Чего ждем?..

Тот вознес руки к небу — жест, который мог означать как ожидание сошествия архангела, так и полное безразличие.

Наемники, считавшие, что видели в жизни все, были вынуждены признать: от них тут ничего не зависит.

Они провели день в самой глубокой из галерей, дожидаясь заката, и, лишь когда наступила темнота, решились покинуть свое убежище — как и большинство жителей пустыни, воздающих хвалу Аллаху за то, что Он, будучи мудр, создал день, но, будучи милосерден, не забыл и о ночи.

На остальной части земли солнце дарует жизнь, а луна — всего лишь круглый предмет для поэтических грез. Но здесь, в этой части пустыни, солнце было смертью, а луна — великой союзницей, освещающей тропы, по которым можно было выбраться из этого адского пекла.

Понадобилось около двадцати минут, чтобы песок отдал часть жара и перестал обжигать кожу до волдырей, когда соприкасаешься с ним. По мере того как остывала земля, холоднее становился и воздух, чья плотность уменьшалась с каждым часом.

Они поели, попили и, что важнее всего, наконец смогли дышать без страха, что их легкие просто сгорят изнутри. Вернулось и желание поговорить — и первым заговорил Омар аль-Хебир:

— Я сыт этим проклятым песком по самый тюрбан, — заявил он. — Всю жизнь был уверен, что умру от пули или ножа… но начинаю в этом сомневаться.

— Лишь Аллах решает, где и как мы умрем, — пробормотал мавританец, впервые за все время сложив длинную фразу.

— Пусть так. Значит, я могу ошибаться, а Он — никогда. Кто знает, может, Ему все-таки угодно, чтобы я сдох в Риме. — Бьюсь об заклад на сто тысяч франков, что нет, — вмешался Юссуф.

— По рукам. Если я сдохну здесь — деньги мне ни к чему. А если все же в Риме — значит, перед смертью успею провести парочку незабываемых ночей…

Где-то рядом хрипло захохотала гиена. Осел вздрогнул, вскинул уши, и хозяин поспешил его успокоить:

— Не бойся, малыш… Если она подойдет — вцепись ей в хвост и держи до самого рассвета. С первыми лучами она точно унесется прочь.

— Ты что, совсем спятил? — удивленно спросил Юссуф.

— Вовсе нет! Дядю моего отца как-то атаковала гиена, но он выжил — потому что эти твари не могут обернуться и укусить того, кто держит их за хвост.

— Ну, не из-за этого, я знаю. И вообще я о том, что ты пытаешься это объяснить… ишаку.

— Ну, это уже привычка. Я ведь годами пытаюсь объяснить тебе куда более простые вещи — и безуспешно.

Мавританец, с изумлением прислушивавшийся к их болтовне, потряс головой — что за нелепый разговор? Он уже собирался подняться, чтобы отойти подальше от этой парочки безумцев, но вдруг резко замер и поднял палец к губам, требуя полной тишины.

— Они идут, — сказал он.