Весть о гибели любимого имама Бабангаси от руки ненавистного Са’д аль-Мани, который, ко всеобщему возмущению, осмелился оставить на месте преступления свою метку, потрясла до глубины души жителей города, и без того изможденных бедами.

К изнуряющей жаре, войне, засухе, голоду, СПИДу и эпидемиям добавились безумные зверства истинного исчадия ада — чужака, который словно поклялся добить все хорошее, что еще оставалось в Кидале. Потому никого не удивило, что очень скоро вспыхнули волнения, и кто-то — так и не выяснили, кто именно, — решил взять правосудие в собственные руки, перерезав горло сапожнику Шалиму и брадобрею Бахару, которых давно считали сочувствующими джихаду.

Как и в Сирии, Ливии, Тунисе, Египте и прочих мусульманских странах и городах, Кидаль оказался расколот между теми, кто убивал по одной причине, и теми, кто убивал ровно по противоположной. Хотя, по сути, все убивали из-за разной, глубоко личной трактовки слов Пророка, который в своей первой заповеди ясно указал: Его последователи обязаны быть едины в следовании заветам.

Но на деле эта вера ныне разрасталась во все стороны, на триста шестьдесят градусов, и каждый видел ее только под тем углом, который ему был удобен.

Убедившись, что, судя по всему, сезон охоты на фанатиков официально открыт, около полусотни жителей Кидаля, всерьез озабоченных сохранностью своих голов, спешно бежали в сторону границы с Алжиром. Однако, пока одни джихадисты выбирали путь бегства, другие, ранее покинувшие Кидаль из страха перед теми же фанатиками, наоборот, начали возвращаться — в надежде жить спокойно, не опасаясь услышать грохот взрыва, возможно, разорвавшего на куски кого-то из их близких.

Жизнь не раз показывала, что та война, в которой ты знаешь, кто враг, а кто друг, куда более терпима, чем постоянная террористическая угроза. Потому что страх перед неизвестным — самый тяжелый из всех страхов.

Тем временем измученный Суилем Баладе должен был собрать в кулак всю оставшуюся храбрость и сообщить своей угасающей жене, что ее верный друг и духовный наставник Сонго Бабангаси убит. Впервые в жизни ему надо было солгать Галие — изображать скорбь и боль, которых в действительности он не испытывал. Но… Сама мысль о том, что, если он скажет правду — скажет, что тот, кто не раз поддерживал ее в трудные минуты и кому она, без сомнения, доверяла свои самые сокровенные мысли, на деле был террористом, убийцей и лжецом, — ужасала. Галия этого удара не переживет. Гораздо лучше позволить ей прожить отпущенные дни в уверенности, что, когда Аллах позовет ее к себе, тот самый «святой человек» встретит ее у врат рая, распахнет створы перед ней и проведет внутрь, как она того заслуживает.

Суилем старался, но все же ему не удалось уберечь супругу от новой волны страданий — не только из-за утраты человека, что был для нее источником утешения при жизни, но и из-за нескончаемого потока бед, обрушивающихся на родной город, в котором ей вскоре предстояло умереть. — Сколько еще джихад будет измываться над самыми слабыми? — спросила она с отчаянием в голосе. — Они уничтожают сотни невинных, чтобы добраться до одного виновного, и тратят в тысячу раз больше на оружие для борьбы с так называемыми врагами, чем на пищу, чтобы спасти тех, кого называют своими друзьями…

— Это скоро закончится, — ответил ее муж с уверенностью, не допускавшей сомнений. — Как бы ни старались их просроченные вожаки удерживать молодежь в невежестве, новое поколение уже начинает понимать: отсталый фанатизм — путь в никуда. Так же, как христианство в Средние века перешло от костров и пыток к внезапному, великолепному Ренессансу, так и мы, мусульмане, перестанем убивать девочек за то, что они ходят в школу, и встретим новое время — время прогресса, согласия и ясности, которое напомнит о золотых веках Кордовы и Дамаска.

— Ты это увидишь?

— Мы оба это увидим.

— Если ты врешь обо мне, — сказала она, даря ему одну из тех улыбок, которые заставляли забыть обо всем, — как я могу верить в то, что ты говоришь о себе? Но мне хватит и того, если ты пообещаешь: однажды это случится, даже если мы этого и не увидим.

— Это обязательно случится! — твердо ответил он.

— Твоего слова мне достаточно… А что думает Гасель?

— Он редко делится своими мыслями. Ему хватает и того, что каждое утро приходится бороться с самим собой. И боюсь, он на грани того, чтобы сдаться.

Суилем знал, о чем говорил. После того как туарег так неблагородно расправился с канадским террористом, застрелил с большого расстояния Мулая Массури, а потом перерезал глотки Шалиму и парикмахеру Бачару, он чувствовал себя не человеком, а старой змеиной шкурой, которую ветер гоняет по пустыне, пока ее не задержит какой-нибудь колючий куст и не разорвет на лоскуты.

Он уже сбился со счета, сколько казней совершил по приказу «зебр», и люто ненавидел то, что его превратили в полицейского, прокурора, судью, палача, тюремщика и могильщика в одном лице. Именно поэтому в одну из ночей, когда они, как обычно, втроем сидели во внутреннем дворике и наслаждались прохладным ветром, Гасель решился признаться друзьям, что подумывает бросить грязную работу, которую на него возложили.

Суилем, впрочем, пока не счел нужным рассказывать ему, что, как предупредил старый пастух, в город, возможно, прибыли двое из группы Омара аль-Хебира. Справедливо рассудив, что сейчас не время, он ограничился сухим предупреждением:

— Это может стоить тебе жизни…

— Какой жизни?.. — мрачно возразил туарег. — Ложиться спать с лицами убитых перед глазами и просыпаться с мыслями, кого придется убить сегодня? Имаджеганы лишили меня семьи, работы, надежд… Но им не удалось отнять главное — чувство стыда, которое меня душит. Мне отвратительно быть мясником, единственное отличие которого от ритуального палача — это то, что я не поворачиваю головы своих жертв в сторону Мекки, прежде чем перерезать им глотку.

— Послушай, дорогой… — заговорил Суилем с той мягкостью, за которой пряталась сталь. — Я понимаю, что тебя мучает совесть, но совесть — она, знаешь ли, тварь эгоистичная. Она заботится только о себе и плевать хотела на все остальное в тебе. Ломаешь ногу — болит нога, не совесть. Когда полицейский выбивает из тебя душу в допросной — страдает тело, не совесть. Но, стоит хоть чуть-чуть задеть ее, она устроит такую расплату, что у тебя и волосы на пальцах начнут ныть.

— Не понимаю, к чему ты клонишь… — устало пробормотал туарег.

— Клоню к тому, что умирать с чистой совестью — звучит красиво, но толку от этого немного. То, что тебя заставляют делать, — ужасно, но если ты все бросишь, найдутся те, кто назовет это дезертирством… и прикажут пустить тебе пулю в лоб.

— Дезертирство… от чего? — с горечью произнес Гасель Мугтар. — Разве это не просто еще один спор о том, как по-разному понимать одного и того же Бога? Шииты против суннитов, католики против протестантов…

— Именно так… — с сожалением подтвердил Суилем. — Почти всегда все сводится к этому, потому что на самом деле важен не Бог, а предлог. Предлог, чтобы убивать — или умереть «за что-то».

— Что ж, я дошел до той точки, когда мне проще умереть за что-то, чем убивать кого-то…

— Не существует ничего, ради чего стоило бы умирать… — мягко перебила Галия Мендала. — В этом я разбираюсь и вскоре разберусь еще лучше. Но запомни: время сеять и собирать — всегда короткое, а вот время вырывать сорняки не заканчивается никогда. Тебе выпала участь вырывать сорняки — и ты должен продолжать.

— Я никогда не хотел становиться земледельцем.

— А я — писарем, — заметил Суилем Баладе, наполняя стакан чаем. — Да, я понимаю, что писать письмо — не то же самое, что перерезать человеку глотку. Но у нас нет выбора. — Он ласково провел рукой по волосам жены, как делал всегда, с трепетом в каждом движении, и добавил: — Галия пыталась стать хорошей медсестрой, мечтала однажды стать врачом. Но продажные политики разворовали деньги, предназначенные для больницы, в которой не было даже минимальных санитарных условий. Ты жалуешься, что тебе приходится заставлять замолчать фанатиков, которые требуют, чтобы мы оставались невежественными и беспомощными, легкой добычей для любой болезни. Но я тебе клянусь: если когда-нибудь мне выпадет возможность занять твое место, я сделаю это с радостью. Я буду горд уничтожать их.

Гасель знал, что он не лжет. И что, как только этот несчастный человек больше не будет вынужден ежеминутно заботиться о хрупкой женщине, словно созданной для него одного, он отодвинет пишущую машинку… и возьмет в руки автомат. Чтобы стереть с лица земли всех Са’д аль-Мани и всех Сонго Бабангаси, каких только породила эта планета.

* * *

Отряд из шести вооруженных до зубов боевиков в разгар ночи напал на лагерь беженцев на границе с Алжиром. Они обезглавили французского сотрудника гуманитарной миссии и похитили еще шестерых, среди которых были итальянский врач и бельгийская медсестра.

Вскоре в соцсетях появилось снятое наспех видео, в котором террористы заявили, что через две недели они начнут ежедневно казнить по одному заложнику, если французские десантники немедленно не прекратят пытки над их лидером Са’д аль-Мани и не отпустят его на свободу.

Главную роль в записи играл дерзкий юноша с открытым лицом, на груди которого крест-накрест были ремни с ручными гранатами. Он клялся на Коране, что не отойдет от заложников ни на шаг и будет счастлив взорваться вместе с ними, если кто-нибудь решится на глупую попытку освобождения.

Новость вызвала бурю в СМИ, хотя захваты заложников с целью обмена на пленных давно уже стали обычным делом. И все равно для командования французской армии запись прозвучала как гром среди ясного неба — никто не знал, что десантники вообще имели какое-либо отношение к захвату Са’д аль-Мани. Да, они месяцами пытались устранить его. Да, они бы не колеблясь использовали пытки, чтобы выведать у него все о джихадистах. Но, к сожалению, сообщение было очень далеко от истины, хоть французы были бы рады оказаться причастными к поимке столь важного преступника.

Совсем недавно в самом центре Кидаля джихадисты похитили двух известных журналистов Radio France Internationale сразу после интервью с лидерами туарегов. Спустя несколько часов были найдены изрешеченные пулями тела похищенных, несмотря на то что одной из них была женщина.

Поэтому, когда высокопоставленный чиновник из Министерства иностранных дел позвонил полковнику, командующему десантом, и весьма дипломатично поинтересовался, где, черт возьми, находится всех доставший канадский ублюдок, полковник сдержанно и предельно официально попросил не лезть ему в задницу, потому что он ни малейшего понятия не имеет, где этот сраный ублюдок может быть.

Офицер имел полное право негодовать — ведь только один человек во всем мире, безвестный туарег, знал, где на самом деле находился Са’д аль-Мани, и еще двое — Суилем Баладе и Кафир Тарак — знали, что он уже мертв.

Справедливо будет сказать, что после этого видео кровь похолодела у всех троих, потому что шестерых невиновных собирались обезглавить, если им не удастся воскресить мертвеца — или, в крайнем случае, продемонстрировать труп с лицом, изуродованным пулей, угодившей прямиком в рот.

Подлинность тела могли бы подтвердить отпечатки пальцев, но тело находилось под миллионами тонн песка, и всем было известно, что при попытке тронуть дюну высотой в шестьдесят метров, чем больше песка выкапываешь, тем больше его сыплется обратно.

Гасель Мугтар правильно предположил, что пройдут века, прежде чем медленное море барханов обнажит фургон. Так он оказался перед проблемой с почти невозможным решением: живого террориста, с которым можно было бы вести переговоры, не было, но и тела мертвого террориста, которое можно было бы предъявить в качестве доказательства, — тоже.

— Все, что я могу сделать, — это рассказать правду… — сказал он.

— Я того же мнения, — ответил Суилем Баладе с заметной иронией. — Но кто тебе поверит? Полмира, включая Галию, которой мне пришлось солгать, уже приняло за истину версию, по которой кровожадный Са’д аль-Мани убил добродетельного имама Сонго Бабангаси… — он скорчил рожицу, будто пытался достать кончиком языка до носа, и, конечно же, у него это не вышло. После чего добавил: — А теперь, значит, появляется полусумасшедший туарег, который утверждает, что за пять дней до гибели Бабангаси он уже убил его предполагаемого убийцу и даже не может точно сказать, где его похоронил.

— Я точно знаю.

— Да хоть бы и так — все равно невозможно достать его оттуда. — Суилем посмотрел ему прямо в глаза и снова повторил: — И я спрашиваю: кто тебе поверит?

— Полагаю, никто… — признал Гасель, совершенно обессиленный от абсурдности ситуации. — Но что еще мне остается? Эти дикари убьют шестерых бедняг, единственная вина которых в том, что они пытались помочь умирающим от голода.

Суилем Баладе, который в тот момент наслаждался редкой роскошью — чашкой настоящего кофе, привезенного Амени из Тимбукту, что позволяло на несколько дней отказаться от привычного цикория, ответил, допив последнюю каплю:

— Достаточно полистать газеты, чтобы убедиться: каждый день те же дикари убивают десятки невиновных в самых отдаленных уголках мира — и даже без предлога вроде освобождения какого-нибудь из своих лидеров. По-моему, лучшее, что ты сейчас можешь сделать, — это посоветоваться с Кафиром Тараком. Этот хитрый караванщик всегда отличался здравым умом. Вдруг ему придет что-то в голову.

Но, сидя на лавке из дерева акации, даже благоразумный Кафир Тарак не мог придумать ничего, что позволило бы обменять недоступный труп на живых людей.

— Рассказать правду было бы контрпродуктивно, — первым делом заявил он. — Если ты публично признаешь, что застрелил Са’д аль-Мани, когда тот был без сознания, тебя сочтут мерзавцем, а джихадисты не упустят возможности устроить неистовую охоту на туарегов… Разве не так?

— Несомненно. Но моя обязанность — попытаться спасти заложников. У тебя есть хоть малейшая догадка, где их могут держать?

— А ты вообще представляешь себе размеры Мали? — ухмыльнулся тот. — Наверняка представляешь… но вот я объехал эту страну вдоль и поперек и могу уверенно сказать, что здесь есть миллион мест, где можно спрятать шестерых человек, и не только на две недели, но и на двадцать лет.

— Хочешь сказать, что их уже можно считать мертвыми? — с отчаянием спросил Гасель.

— И их, и еще многих. Эти безумцы никогда не признают отказа, и, как только головы этих несчастных будут отрезаны и показаны всему миру, они тут же захватят новых заложников и будут продолжать гнуть свою линию.

— Да хранит нас Аллах…

— Лишь Он один и может, но я начинаю бояться, что даже Он уже не в силах совладать с теми демонами, которых по неведомой мне причине Сам и помог породить.

Они долго молчали, осмысливая сказанное — страшную мысль, граничащую с богохульством. Перед ними раскинулся суетливый рынок: торговцы спорили, продавали и покупали верблюдов. Но, когда Гасель встал и пошел прочь, словно нес на плечах тяжесть самого массивного из этих животных, караванщик окликнул его:

— Подожди… кажется, мне кое-что пришло в голову.

Гасель тут же вернулся к лавке и сел рядом, глядя на него с тем напряжением, с каким утопающий вглядывается вдаль, заметив что-то похожее на остров.

Кафир Тарак некоторое время хранил молчание, будто сам не верил в то, что собирался сказать. Наконец, он заговорил — с очевидной неохотой, словно выкладывал последнюю карту из рукава:

— Перед смертью Сонго Бабангаси показал мне экземпляр Корана, который Са’д аль-Мани украл из библиотек Тимбукту. Он утверждал, что этот ублюдок унес с собой и другие древние книги и что Мулай Массури спрятал их в одном из заброшенных рудников, в местности, которую местные называют Эль-Салеб.

— И почему же ты не поехал за ними? Насколько я слышал, книги очень ценны.

— Именно поэтому, — ответ прозвучал с такой неоспоримой логикой, что возразить было невозможно. — Если я их сейчас найду и верну, любой чиновник или военные могут просто прибрать их к рукам, и они исчезнут навсегда. Са’д аль-Мани, Мулай и Бабангаси мертвы, и я один знаю, где находятся эти книги. Уверяю тебя, они в безопасности — место крайне труднодоступное. — Он сплел пальцы обеих рук, словно этот жест мог придать вес его словам, и торжественно закончил: — Клянусь будущими внуками, и пусть Аллах не дарует мне их, если я нарушу слово, — как только все уляжется, я сам заберу книги, отвезу их в Тимбукту и верну законным владельцам.

— Я тебе верю… но не понимаю, какое это имеет отношение к заложникам.

— Дело в том, что заброшенный натроновый рудник — отличное место не только для хранения книг, но и для того, чтобы спрятать людей. Только… если их действительно увезли в Эль-Салеб, сомневаюсь, что они выживут. Это одно из самых жарких мест на планете.

— Ты там был?

— Я — нет. Но некоторые из моих верблюжатников — да. И они его ненавидят!

Вернувшись домой, Гасель Мугтар попросил Суилема Баладе рассказать все, что тот знает о натроновых месторождениях.

Суилем, обладавший внушительной библиотекой, с помощью фотографий и рисунков из книг начал объяснять, как закладывались рудники. Геологи, предполагая наличие натрона в определенной точке, начинали рыть траншею примерно шесть метров в длину и четыре в ширину. Если выбор был верным, вскоре они достигали залежей натрона — слоистых пластов толщиной от десяти до тридцати сантиметров. После проверки качества натрон вырезали прямоугольными плитами весом не более двадцати килограммов, чтобы не перегружать верблюдов.

— Это очень тяжелый труд, которым до недавнего времени занимались только рабы, — уточнил Суилем. — Сейчас рабов нет, но способы добычи не изменились.

— Почему же не используют тяжелую технику?

— Потому что это не уран, не золото, не железо и даже не медь — всего лишь натрон, соль. И никто не знает, когда иссякнет месторождение — через месяц или через год.

— Как ты думаешь, сколько таких месторождений?

— В пустынях Северного Мали?.. — Суилем поднял брови, пораженный самим вопросом. — Тоже никто не знает. Натрон добывают несколько веков, и площадь этой зоны больше, чем вся Франция. Это одно из самых безлюдных мест на планете — если не считать Арктику и Антарктиду. — Ты знаешь, где находится Эль-Салеб?

Суилем Баладе развернул большую карту, прищурился и, вооружившись лупой, начал выискивать нужное место в пустыне. Наконец его указательный палец обвел точку.

— Примерно вот здесь… — произнес он. — Примерно в двухстах километрах к северо-западу.

— А на каком это расстоянии от лагеря, где захватили заложников?

— Я бы сказал — еще столько же.

— То есть не исключено, что их прячут там же, где и книги?

Суилем промолчал, затем встал и вышел из комнаты. Вернулся он с другой, намного более мощной лупой для счета нитей, которой обычно пользуются часовщики или картографы. Установив прибор на карту, он долго всматривался и наконец кивнул:

— Похоже, когда-то это была гигантская соляная равнина, которую со временем поглотили пески. Но кое-где остались впадины — там, где лежал натрон.

— Хорошо… — пробормотал Гасель Мугтар, словно говорил не вслух, а самому себе. И вполне возможно, что именно так и было, хотя он прекрасно знал, что его слушают. — Для похитителей заложников Са’д аль-Мани был больше, чем просто лидер. Он не входил в разряд простых смертных.

Туарег резко повернулся к Суилему:

— Ты следишь за моей мыслью?

— Кажется, да.

— Тогда представь: в какой-то момент один из них слышал, как Са’д аль-Мани сказал, что самое надежное место спрятать книги на миллионы — заброшенное месторождение в Эль-Салебе… Ты понимаешь, к чему я веду?

— Теперь я не только понимаю, — ответил Суилем с внезапной живостью. — Логично предположить, что такой человек мог решить: если Са’д аль-Мани выбрал это место для книг, то оно вполне подойдет и для сокрытия заложников.

— Что существенно сократит зону наших поисков…

— Вижу, твоя голова годится не только для того, чтобы на нее тюрбан наматывать.

— Может быть… А когда возвращается Амени?

— Когда закончит очередную доставку, которую он делает по заказу контрабандистов. Из-за повышенного спроса в последнее время цены на «футбольный клуб» сильно взлетели, и парню приходится крутиться.