Мулай Массури часто говорил, что если Кафир Тарак, его нынешний сват, покупал верблюдов, то он покупал людей. И, хотя эта фраза не совсем соответствовала действительности, доля правды в ней все же была.

Первое, что он делал каждое утро, — усаживался на балконе в задней части своего дома, откуда открывался вид на небольшой стадион, где усердно тренировались полсотни парней.

Обустройство этого участка земли, где раньше даже самой жалкой былинки не росло, трибунами, раздевалками и душевыми стало удачной инвестицией.

Во время одной из поездок в Европу Мулай Массури понял, что футбол перестал быть просто спортом — он превратился в прибыльнейшее предприятие, способное приносить миллионы и притягивать к себе власть имущих, благодаря «сырьевой базе», которая, в отличие от нефти или золота, могла быть обнаружена где угодно.

Чтобы найти золото, алмазы, изумруды или сапфиры, требовались огромные капиталовложения. А чтобы найти паренька, способного пинать мяч по полю так, чтобы за него сумасбродные русские олигархи, кичливые арабские шейхи или амбициозные европейские бизнесмены были готовы выложить сумму, в сто раз превышающую стоимость любого драгоценного камня, — требовались всего лишь пустырь, мальчишка и мяч.

С того самого момента, как мальчик подписывал едва ли читаемый им контракт, он на двадцать лет становился частью «Академии Массури». Взамен он получал тренировки, завтрак, обед и твердое обещание — десять процентов от суммы, которую его хозяин выручит в день, когда решит «продать» перспективного игрока.

В среднем до подписания контракта пребывание мальчиков в академии не превышало шести месяцев — именно столько, как правило, требовалось тренеру, чтобы понять, вырастет ли из юнца футбольная звезда или перед ним очередной «картофель», которому прямая дорога на соляные копи или по «какао-маршруту».

Учитывая столь скромные жизненные перспективы — либо надрываться, перетаскивая натрон, либо остаться без руки, вскрывая какао-бобы, — мальчишки на поле рвали жилы. Особенно после того, как им показывали журналы с фотографиями футболистов, которые, как писали, вышли из такой же нищеты, но теперь жили в роскошных особняках, гоняли на спортивных авто и наслаждались вниманием красавиц, готовых преследовать их, размахивая трусиками.

Африка стремительно превращалась в главную кузницу талантов европейского футбола, и в некоторых престижных клубах уже чуть ли не половину команды составляли игроки с Черного континента. Правда, гораздо чаще случалось так, что вся эта самоотверженность, без дураков, кровь и пот на тренировках приводили к тому, что юный спортсмен переходил из одной команды третьего дивизиона в другую, а затем и вовсе оказывался парковщиком в каком-нибудь захудалом городке.

Как и в любом другом деле, рынок диктовал свои правила, провалы были неизбежны, но с годами все же стало очевидно: инвестиции в будущих «гладиаторов» футбола приносили куда больше дивидендов, чем вложения в фондовый рынок.

Мали подарил миру футболистов такого уровня, как Кейта, Кануте и Диарра, и пусть Мулай Массури пока не обнаружил ни одного настоящего «алмаза», способного принести целое состояние, у него было с полдюжины подающих надежды ребят, внушавших оптимизм. Особенно выделялся один долговязый вратарь с реакцией мангуста.

Массури обожал наблюдать, с какой ловкостью тот отбивал пенальти, и как раз этим он и занимался, сидя на балконе, когда что-то блеснуло на долю секунды по ту сторону поля. Почти сразу он почувствовал невыносимую боль в груди и даже не успел поднять руку к ране.

Лишь спустя два пенальти сам вратарь заметил, что президент академии мертв.

* * *

Сонго Бабангаси проснулся, как обычно, пошел в ванную, как обычно, прочел свои молитвы, как обычно, и направился в столовую, намереваясь позавтракать — опять-таки, как обычно. Но на этот раз ему навстречу вышла не старая служанка, к которой он привык, а последний из всех возможных человек, кого бы он хотел увидеть, — и этот человек сразу же резко приказал:

— Садись!

Он подчинился по двум причинам: во-первых, сопротивление было бы бесполезным, поскольку незваный гость держал в руках оружие, а во-вторых, его ноги дрожали так сильно, что если бы он не сел, то наверняка рухнул бы на пол.

— Где Абуйя? — спросил он едва слышно.

— Кто-то предупредил ее, что сегодня лучше не приходить.

Последовала долгая пауза: имаму нечего было сказать, а Кафир Тарак просто смотрел на него, будто все еще не мог поверить, что этот «человек Божий», за которого он бы не глядя поручился, осмелился осквернить священную церемонию свадьбы его любимой дочери.

Пути Всевышнего и вправду казались ему неисповедимыми, но этот путь — такой низкий, изворотливый и мерзкий — он никак не мог признать делом Аллаха. Это могло быть делом только шайтана.

— Почему ты так поступил? — наконец спросил он.

— Меня заставили.

— Кто?

— Са’д аль-Мани.

— Лжешь. Эта проклятая канализационная крыса не знала наших обычаев настолько глубоко. Мне точно известно, что ты сам организовал свадьбу при помощи Мулая, который, кстати, уже заплатил за свою вину.

— Ты его убил?

— Не я. Но сути это не меняет. Если поторопишься, то догонишь его, и вместе отправитесь в ад.

— Я никогда не попаду в ад. Аллах понимает мою борьбу и благословляет ее.

— Если ты еще раз произнесешь такую богохульную ересь, я отправлю тебя проверять это лично… — предупредил тот, кто явно не шутил. — Так что просто отвечай. За каждый правильный ответ получишь еще несколько секунд жизни. Где египтянин?

— Какой египтянин?

— Тот самый стоматолог, что лечил Са’д аль-Мани.

— Он мертв.

— Я не спрашивал, жив он или нет. Это и так ясно — вы его прикончили. Я спрашиваю, где он зарыт.

— Где-то в пустыне, наверное. Люди Са’д аль-Мани увезли его тело.

— Если они такие же профаны, как в деле охраны своего босса, то рано или поздно его труп сам вылезет из могилы, — бросил караванщик с язвительной усмешкой, хотя настрой у него был далеко не шутливый. Он быстро сменил тон и задал новый вопрос:

— Как ты думаешь, что случилось с этим безумцем из Канады?

— Не знаю… — ответил священнослужитель, и все указывало на то, что он говорил правду. — Клянусь, я не знаю, что произошло в ту ночь. Будто сама земля поглотила фургон.

— Так и есть, — спокойно ответил его противник. — Более или менее. И чтобы ты не покинул этот мир в неведении, еще раз разъясню: он мертв.

— Я понял, понял.

Можно было бы подумать, что Кафир Тарак получает удовольствие от того, что прозвучит дальше. Широко усмех нувшись, он добавил:

— Ты понял, и это хорошо. Однако, поскольку лишь немногие знают, что его больше нет, никто особенно не удивится, что он, перед тем как исчезнуть, совершил чудовищное преступление, которое не может не привести в ярость жителей Кидаля.

Лицо Сонго Бабангаси побледнело почти сразу, но теперь можно было поклясться, что даже волосы у него начали седеть на глазах — так, как рассказывают, бывает с теми, кто переживает непереносимый ужас.

— Что за преступление? — прошептал он, едва шевеля губами.

— Такое, которое обеспечит, что память о нем и память о его последователях будет проклятием во веки веков…

Караванщик вынул из кармана клочок бумаги, на котором был нарисован кленовый лист, и положил его перед имамом.

— Узнаешь этот знак? — спросил он.

Бабангаси не осмелился даже кивнуть, и Кафир с нажимом постучал по рисунку пальцем:

— Это он обычно оставлял после бойни. Как подпись. Не говори мне, что ты об этом не знал.

У имама не оставалось иного выхода, кроме как кивнуть. Выглядело это так, будто на большее у него уже не хватало сил.

— Ты знал. Ты позволял. И, смею предположить, даже одобрял… — продолжил Кафир Тарак, и невозможно было понять, что в нем преобладает: ярость или отчаяние перед лицом безвыходной ситуации. — Как ты мог смотреть в глаза детям, которые приходили целовать твою руку, зная, что, быть может, уже на следующий день их растерзает эта тварь?

— Торжество истинной веры требует жертв.

— Пока в жертву идут другие…

— Я готов умереть за свои убеждения.

— Поздновато спохватился, — прозвучало в ответ с иронией. — С одной ногой в могиле тебе захотелось стать мучеником. И знаешь что? Станешь. Только не во славу того, во что ты веришь, — экстремистского ислама, который придумали выродки вроде Са’д аль-Мани, а во славу того, во что ты не веришь, — мирного, сострадательного ислама, который проповедовал сам Мухаммед.

Теперь дрожали не только ноги религиозного старца — вся его фигура содрогалась, потому что разум отказывался принимать то, о чем он уже начинал догадываться.

— Я не понимаю… — пробормотал он. — Что ты собираешься сделать?

— Все просто до безобразия, мой старый друг, которому я когда-то безгранично доверял, — произнес караванщик с ледяным спокойствием. — Перед тем как исчезнуть навсегда, не оставив даже тени, обожаемый тобою Са’д аль-Мани хладнокровно убьет морабита, которого любили все — за его смирение, доброту и бесчисленные жертвы во имя беднейших…

Он сделал театральную паузу, чтобы придать вес следующему вопросу:

— Угадываешь, кто станет его последней жертвой?

— Нет… Этого не может быть!

— О, может, и еще как, — уверенно кивнул Кафир Тарак. — Его последняя жертва — не кто иной, как всеми любимый, всеми восхваляемый имам Баба Бабангаси. И, чтобы унизить имама в полной мере, мерзавец даже осмелится оставить свою метку — ту самую, с кленовым листом, — на бездыханном теле. А затем Баба Бабангаси будет похоронен как святой, к могиле которого толпами станут приходить те, кто ненавидит насилие и молится о мире… Не кажется ли тебе это зловещей насмешкой? — на этот раз в голосе караванщика прозвучала неприкрытая, темная радость, когда он закончил: — О тебе будут помнить не за то, кем ты был, а за то, кем ты не был. Хотя, полагаю, лучше уж паломники преклоняют колени перед фальшивым праведником, чем перед настоящим дьяволом.

Сонго Бабангаси выглядел так, будто уже не принадлежал этому миру — словно разум его пересек ту грань, за которой лежит только вечность. Невозможно было сказать, мучает ли его страх скорой гибели или же в равной мере — осознание, что он станет символом всего, что все гда презирал.

Годы вынужденной сдержанности, натянутых улыбок детям, унизительных визитов в лагеря беженцев, прикосновений к зловонным прокаженным и костлявым умирающим, чья болезнь могла перейти и на него самого, — все это оказалось напрасным. А ведь только прошлой ночью он лег спать с мыслью, что стал наследником Са’д аль-Мани и будет ключевой фигурой в переговорах с «Братьями-мусульманами».

Это был безжалостный, поистине дьявольский удар судьбы. Он отказывался верить, что его смерть может причинить непоправимый ущерб делу, за которое он боролся, и при этом он чувствовал — его жизнь обернется фарсом, который переживет века. Бесконечные поколения бедуинов будут склоняться перед гробницей «святого», будто бы олицетворявшего мир и любовь к ближнему.

Он снова покачал головой — как игрушка, заводной болванчик, чья единственная функция — отказывать. Ни одной мысли в голове, кроме тупого, отчаянного «нет» в ответ на несправедливость небес.

А Кафир Тарак в это время вел внутреннюю, не менее мучительную борьбу: с одной стороны, он ощущал мрачное удовлетворение — вот она, расплата, вот отмщение за позор, который пришлось вытерпеть. Но с другой — мысль о том, что именно ему предстоит нажать на спусковой крючок, вызывала у него отвращение.

— Почему вы постоянно тащите нас в бездну?.. — неожиданно спросил он, и голос его был полон неподдельной горечи. — Почему вы не можете просто позволить каждому жить в мире со своей верой? Я всегда считал себя хорошим верующим… но теперь меня одолевают сомнения. Если, чтобы быть истинно верующим, нужно лгать и убивать, то, пожалуй, я предпочту присоединиться к тем анимистам — верблюжьим погонщикам, которые уверяют, что вера — всего лишь бесполезная ноша, источник раздоров, мешающих движению каравана.

— Аллах поразит всех неверных.

— Если бы это было так, я не понимаю, зачем Он вообще создал человечество, прекрасно зная, что Ему придется истребить подавляющее большинство тех, кто даже не подозревает о Его существовании. И чем больше мы об этом говорим, тем сильнее я понимаю этих верблюжатников… и тем больше я боюсь за свою веру. Так что, пожалуй, пора заканчивать.

Он взвел курок, но в ту же секунду приговоренный к смерти старик, будто внезапно озаренный догадкой, вскинул руку и схватил с полки книгу.

— Подожди! — почти всхлипнул он. — Подожди одну секунду, умоляю! Посмотри на это!

— Что это?..

— Коран.

— Твое время, чтобы прибегать к Корану, уже прошло.

— Но это не обычный Коран! — с отчаянной поспешностью воскликнул Бабангаси. — Это инкунабула, почти семиста лет от роду!

Кафир Тарак посмотрел на редкий том, переплет которого был выполнен из мягкой овечьей кожи — той, что сдирают с ягнят в утробе овцы. Он не был знатоком книг, но даже ему было ясно: перед ним сокровище, произведение искусства, чья ценность ускользала от измерений и слов.

— Где ты его достал? — спросил он, чуть прищурившись.

— Когда французские парашютисты вынудили Са’д аль-Мани оставить Тимбукту, он унес с собой самые ценные книги и документы из библиотек. И теперь, когда и он, и Мулай мертвы… я один знаю, где они спрятаны. Оставь меня в живых, и я скажу тебе где. Ты разбогатеешь, но, если убьешь, никто их не найдет. А между прочим, это — достояние всего человечества.

— Я уже достаточно богат, — скривился караванщик. — И мне плевать, что там считается достоянием человечества, если человечество при этом спокойно смотрит, как тысячи детей умирают от голода всего в пятидесяти километрах отсюда…

Он вытянул губы, чтобы сделать длинный, презрительный выдох, и, проворчав, с отвращением добавил:

— Не думаю, что это стоит усилий… Но, если уж ты так настаиваешь, могу предложить тебе нечто за твою информацию.

— Что?.. — обреченный вскинул голову, и в его глазах мелькнула слабая надежда.

— Час.

— Час?..

— Один час. Если расскажешь мне все, что ты знаешь об этих книгах, я обещаю, ты проживешь еще один час, хоть это и нарушит мои планы — меня жена ждет. Но, если промолчишь или попытаешься солгать… покончим с этим делом прямо сейчас. И я еще успею к обеду.

— Но час — это ничто!

— Уверен? Миллиарды мертвых отдали бы все, что у них было, за один-единственный час… Или нет?

* * *

Услышав глухой удар, Омар аль-Хебир и Юссуф встретились взглядами — пристальными, почти одержимыми, но не пошевелились.

Экстремисты, стоявшие напротив, были настороже — казалось, они только и ждали повода покончить с этими грязными наемниками, которые, по их мнению, не воспринимали угрозы всерьез. Но любопытство было сильнее желания нажать на спуск. Они всматривались в каждый их жест, мысленно заключая пари, кто из двоих осмелится атаковать первым.

Однако ни Омар, ни Юссуф не двинулись.

Стояли и не моргая продолжали смотреть друг на друга, будто превратились в каменные статуи. Когда послышалось учащенное сердцебиение, было ясно: оно принадлежит не им.

Прошло почти две минуты.

Мужчина с лицом совы начал проявлять признаки беспокойства. Но стоило одному из его товарищей — тому, чье сердце готово было вот-вот вырваться из груди от плохо скрываемого волнения, — приставить дуло к виску Юссуфа, он поднял руку, приказав ждать.

Прошла еще одна длинная минута.

И еще одна.

Дуэлянты продолжали невозмутимо смотреть друг на друга, словно вся эта сцена была театральной постановкой.

Наконец хауса не выдержал и буркнул:

— Да что ж это такое? Вы что, любите друг друга так сильно, что убить не можете? Если это из-за любви — похороним вас вместе.

Омар аль-Хебир, слегка повернув голову, метнул в говорившего долгий уничижительный взгляд.

— А с тобой что, идиот? — бросил он самым жестким голосом, на какой был способен. — Ты нас за дураков держишь? Как, по-твоему, мы должны убить друг друга, если оружие тридцать восьмого, а патроны — сорок четвертого калибра? Или ты хочешь, чтобы мы швырялись пулями друг другу в голову?

— Проклятые сыны бесплодного козла… — взорвался хауса, но тут же расхохотался. — Да вы, похоже, и вправду мастера своего дела!

— Не надо быть мастером, чтобы пальцами узнать калибр пули.

— Большинство солдат их не различают.

— Настоящий солдат может вслепую разобрать, собрать и зарядить свое оружие — потому что привык работать с тем, что ему дает армия. А мы вынуждены брать то, что попадется под руку. Потому и обязаны знать все на ощупь, вплоть до патронов, — буркнул Юссуф, положив пулю на стол. — Ну а теперь хватит. Ты ведь людей ищешь, да?

— Да, ищу, — ответил хауса без утайки.

— Отлично… В таком случае — сразу поясню пару моментов. Мы не работаем ради идеологии. Ни политической, ни социальной, ни тем более религиозной. Но любой приказ, сколь бы жесток он ни был, будет исполнен. Кроме одного — мы не совершаем самоподрывов. Слишком уж глупо тратить свой опыт, чтобы просто выдернуть чеку из гранаты.

— У нас есть мученики для таких дел, — заверил главарь и уселся поудобнее, будто собирался обсуждать условия контракта. — Наши герои знают, что благодаря великой жертве сразу попадут в рай. Но, увы, большинство из них понятия не имеют, как и где установить противотанковую мину.

— Мы не герои и не мученики, — спокойно отозвался Юссуф. — Мы просто делаем то, что нам велят. А мины ставить мы умеем. Как надо.

Хауса с глазами совы кивнул своим — и те бесшумно, как тени, поднялись вверх по лестнице, чтобы оставить их одних. Проводив взглядом последнего, главарь повернулся к гостям.

— Знаю, вопрос опасный… но, клянусь Аллахом, ответ я сохраню в секрете. — Казалось, ему и впрямь нелегко было решиться, но он все же спросил: — Вы… вы из той группы, что разнесла лагерь сенауди? Той, что возглавлял Омар аль-Хебир?

— Я и есть Омар аль-Хебир, — прозвучал ответ.

Тот, кто задал щекотливый вопрос, остался сидеть, будто приклеенный к стулу. Затем он тихо присвистнул.

— Если бы ты сказал это раньше, мы бы не устраивали весь этот цирк.

— Ты не спрашивал, — пожал плечами Омар. — И, как понимаешь, это не та вещь, которую рассказывают направо и налево. Если бы все, кто хочет нас убить, встали в очередь, она бы обогнула весь город.

— И каково это?

— Тревожно, — ответил Юссуф с язвительной ухмылкой. — Потому что по нынешним ценам только на пули, чтобы убить их всех, у нас бы ушли сбережения всей жизни. — Только Аллах решает, когда человеку умирать! — убежденно отрезал джихадист.

— Беда в том, что зачастую Аллах решает это внезапно и не слишком задумываясь… — спокойно парировал Омар аль-Хебир, который, казалось, вернул себе свою былую уверенность, несмотря на то что нелепый вид Юссуфа напоминал ему, каким он увидел себя в витрине дешевой забегаловки. — Ладно, раз уж ты знаешь, кто мы такие и на что способны, скажи, чего ты от нас хочешь и сколько заплатишь?

— По цене не обидим, — пообещал хауса. — Но придется немного подождать: тот, кто принимает решения, сейчас ранен.

— Са’д аль-Мани?.. — Омар напрягся и, когда собеседник едва заметно кивнул, спросил: — Что случилось?

— Похоже, его подстрелили, но теперь он вне опасности. — Хауса встал, как бы завершая сделку. — Скоро мы начнем действовать. Будет трудно, эти неверные, как скорпионы, — жалят, когда совсем не ждешь. — Он хлопнул Омара по плечу с неожиданной теплотой и добавил не без иронии: — Здесь вы будете в безопасности, но я бы на твоем месте приглядел за ослом, что вечно за тобой таскается… Вдруг это замаскированная «зебра»…