Ему нравились породистые верблюды — высокие, стройные, с длинными ногами, позволявшими бегать, словно газелям, с блестящими горбами, полными плотного жира, что свидетельствовало о значительных запасах энергии для долгих путешествий.

Кафир Тарак, выросший среди этих животных, так как его отец был верблюдоводом, питал особую любовь к таким созданиям. На рынке он подходил к продавцам, которые даже не утруждали себя расхваливать товар — все знали, что он платит сразу и без торга и забирает именно тех животных, которых сам и выберет.

Если бы речь шла о лошадях, можно было бы сказать, что Кафир Тарак не искал резвых скакунов для бегов на ипподроме, а предпочитал крепких и покладистых тяжеловозов, способных пройти сотни километров без остановки, ни разу не лягнув вожака.

Его караванам требовались покорные, терпеливые и выносливые животные. Поэтому, совершая покупку, он тут же писал на спине верблюда точный вес, которым его следовало нагружать.

— Часто десять лишних килограммов — это разница между тем, что верблюд будет идти спокойно весь день, не жалуясь, и тем, что он будет сбрасывать груз каждые три часа, задерживая всех остальных, — пояснял он. — Тот, кто считает, что все верблюды одинаковы, столь же глуп, как и тот, кто полагает, что все люди одинаковы. Если удается определить, кто на что годен, и не перегружать его, все работает как надо.

С такой философией и благодаря своему мужеству, которое не раз толкало его в самые негостеприимные части пустыни, чтобы открыть новые маршруты, пользуясь которыми можно было заниматься контрабандой (в приграничных регионах это совсем не осуждалось, но надо было проявлять осторожность), — Кафир Тарак сколотил более чем приличное состояние, снискал уважение сограждан и в данный момент чувствовал себя особенно счастливым: его старшая дочь путешествует по Европе в компании своего новоиспеченного мужа и вскоре, возможно, сделает его дедом. А это значит, что кровь его рода не исчезнет в веках.

Он только что приобрел три десятка животных, о которых теперь придется заботиться и кормить их в течение нескольких недель, прежде чем отправить их в пустыню вместе с сотней других, и собирался насладиться отдыхом на уединенной скамье в тени акации, когда с удивлением заметил, что она уже занята каким-то туарегом. Тот почти повелительным жестом пригласил его сесть рядом.

— Метулем, метулем! — первым заговорил назойливый незнакомец. — Разман Джуха передает тебе привет.

— Метулем, метулем! — отозвался Кафир Тарак, присаживаясь. — Как поживает мой старый друг? Я глубоко опечалился, узнав о смерти его сына. Я знал Турки еще с тех пор, как он был совсем крошкой.

— Он никак не может обрести душевный покой, — вздохнул собеседник. — И это одна из причин, по которой я вынужден был потревожить тебя. Он просил передать, что некоторых из имаджеганов тревожит твое бездействие по поводу происходящего в Мали.

— Меня никогда не интересовала политика, — резко возразил караванщик. — Все, что я умею, — это работать и давать работу. Своим людям я приказал стрелять только в разбойников. Именно поэтому меня уважают все стороны конфликта, которых я уже не в силах сосчитать и которые, клянусь Аллахом, сами, похоже, не знают, за что дерутся. Они меня не трогают, потому что знают — я могу быть опасным врагом.

— А тебе не важно, что фанатики устраивают резню невинных? — спокойно спросил Гасель Мугтар. — Они превращают этот мир в ад.

— Мне не все равно… — искренне отозвался Кафир Тарак. — И очень даже не все равно! Но что я могу поделать, если даже великие державы не могут остановить это? За пятьдесят лет я понял: безбрежные пустыни куда менее опасны, чем крошечный мозг фанатика. И доказательство тому — Сад аль-Мани, который за полгода уничтожил больше людей, чем Сахара за полвека.

— Сад аль-Мани больше никого не уничтожит, — сказал Гасель.

Кафир Тарак с растущим удивлением окинул взглядом его профиль, пораженный не только словами, но и тем, с какой уверенностью это было произнесено.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что сказал.

— Он вернулся в Канаду?

— Он больше никуда не вернется.

— Он мертв?

— Вполне.

— Откуда ты знаешь?

— Я сам убил его.

Караванщик всегда был человеком немногословным, но на этот раз он действительно онемел и остался сидеть, словно ему ногой врезали в живот. Наконец, прокашлявшись пару раз, он спросил почти с восхищением:

— Ты хочешь сказать, что ты — один из палачей Эттебеля? Увидев утвердительный кивок, он почесал лоб, снова онемел и, поднявшись, обошел акацию кругом, будто желая разглядеть своего собеседника с другой стороны, как если бы перед ним был инопланетянин или неизвестный науке зверь. — Сколько людей ты убил? — наконец выдавил он.

— Больше, чем хотел бы, но меньше из тех, кто это заслуживает.

— Не знаю, кто были те остальные, но ясно, что паршивая коза Са’д аль-Мани точно это заслужил. Как ты его нашел? Если ты искал его в Адрар-Ифорасе, тебе чертовски повезло, я хорошо знаю ту местность — это хитросплетенный лабиринт.

— Нет, я нашел его не в Адраре… — Гасель Мугтар нарочно затянул паузу, понимая, какое впечатление произведут его следующие слова: — Я нашел его на свадьбе твоей дочери…

— Что ты несешь?! — прорычал возмущенный караванщик, инстинктивно хватаясь за кумью на поясе. — Забери свои слова обратно, или я выпущу тебе кишки, будь ты трижды палач Эттебеля.

— Прости, но я не могу этого сделать, потому что это — правда… — Туарег жестом пригласил его снова сесть, понимая, что собеседник нуждается в опоре. — Твой сват Мулай Массури и твой большой друг имам Сонго Бабангаси использовали тебя самым подлым и отвратительным образом, какой только можно представить…

Затем он кратко изложил события, произошедшие на свадьбе, опустив жестокие методы, к которым ему пришлось прибегнуть, чтобы вырвать из канадца имена его соратников. Закончив, он дружески хлопнул растерянного караванщика по предплечью — человека, на которого словно обрушились все небеса сразу.

— Мне жаль… — тихо сказал он.

Ответа не последовало — униженный Кафир Тарак не мог ни слова вымолвить, он отвернулся, будто боялся, что сдерживаемая слеза все же скатится по щеке, неуместная на лице одного из самых отважных караванщиков Сахары. — Вот как действуют экстремисты, способные поставить свою идеологию выше всего остального, — добавил Гасель Мугтар. — Если они предают Бога, то уж точно предадут друзей и даже собственную семью. Это как болезнь, для которой еще не найдено лекарства.

— Ты его нашел.

— Ошибаешься. Убийство — это не лекарство, это всего лишь решение. Да, оно избавляет от больных, но не лечит саму болезнь.

— В таком случае я буду убивать больных, чтобы не дать болезни распространяться дальше.

— Это справедливо. И если я рассказал тебе все, зная, что это ранит тебя, то только потому, что, если ты убьешь Мулая Массури, у тебя будут проблемы с твоим зятем. А если я убью Сонго Бабангаси, у меня будут проблемы с имаджеганами, — туарег развел руками, словно показывая, что ничего не утаивает. — Таким образом, самым логичным было бы…

* * *

«Толстяк, который играет в шахматы» был одним из немногих обладателей двойного подбородка в Кидале. А отрастил он его, вероятно, потому, что проводил часы, развалившись в кресле у своей забегаловки, словно огромный паук, поджидающий недотепу, готового проиграть пару франков в шахматной партии.

В городе почти не осталось таких простачков, которых он бы не обчистил, так что, не колеблясь, одарил одной из своих самых обворожительных улыбок двух приближавшихся чужаков.

— Желаете сыграть? Тысяча франков за партию, — указал он на шахматную доску:

— Мы едва умеем играть… — извинился Омар аль-Хебир. — Но хозяин вашей помывочной сказал, что ты можешь помочь с… с некоторыми документами.

Потный пузан замешкался, бросил беспокойный взгляд по сторонам, протер указательным пальцем верхушку белого короля, словно заметив на нем пылинку, и, наконец, без особого энтузиазма произнес:

— Если разговор о бумагах, один из вас должен уйти.

— Дело интересует нас обоих.

— Но говорить я буду только с одним…

— И почему это? — вмешался Юссуф с явным раздражением.

— Потому что, если я скажу что-то одному и он проговорится, мое слово будет стоить столько же, сколько его. А если скажу двоим и они проговорятся, мое слово уже будет вдвое слабее. — Он дьявольски ухмыльнулся: — Я ясно выразился?

— Без сомнений.

— В таком случае пусть один отойдет. — Толстяк сделал короткую паузу и с показной насмешкой добавил: — Осел может остаться.

Омар аль-Хебир молча кивнул своему бывшему помощнику, дав понять, что лучше подчиниться, и уселся напротив, одновременно щелкнув по уху осла, приказав тому стоять спокойно и не устраивать представлений.

— Хороший у тебя осел… — заметил шахматист.

— Скорее осел, чем хороший. И честно говоря, он меня уже утомил, — отрезал Омар. — Так что насчет документов? — Если бы вы были малийцами, я бы мог помочь. Но по акценту слышно — вы из Нигера, Ливии или Чада. А это уже усложняет дело. Одна женщина утверждает, что ее отец приехал в город на грузовике, где были двое наемников, устроивших бойню среди сенауди.

— И ты в это поверил?

— То, во что я верю, имеет значение только за этой доской. Но я точно знаю, что любого, кто поможет наемникам, расстреляют на месте.

— Мы хорошо заплатим.

— Пули, нужные для расстрела, стоят недорого. А в моем случае они тем более не будут потрачены впустую — при моей комплекции даже слепой не промахнется. — Он несколько раз отрицательно помотал головой, словно давая понять возможным свидетелям, что отказывается от любого сговора. Но затем, понизив голос, сказал: — Я не буду рисковать, делая вам документы, и не знаю никого, кто бы смог помочь с этим. Но… я знаю одного человека, которому нужны наемники.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что если вы, допустим, были у кого-то наемниками, чего я не знаю и предпочитаю не знать, то я мог бы поговорить с одним моим приятелем, который заинтересован в ваших услугах. В обмен на услуги — какие, меня это не волнует — он хорошо заплатит и поможет вам выбраться из города. Я ясно выразился? — похоже, эта фраза была у него любимой.

— Абсолютно.

— В таком случае возвращайся на закате. Но не приближайся ко мне и не здоровайся. — Он властным жестом велел уходить и совсем тихо проговорил: — Если мой друг решит, что вы ему подходите, я сведу вас. В противном случае — желаю удачи. Она вам пригодится.

Омар аль-Хебир выхватил у осла слона, которого тот начал жевать втихаря, вернул фигуру на шахматную доску, встал и пересек площадь, ощущая себя уязвимым, как никогда прежде. Манера этого скользкого типа говорить и вести себя все сильнее утверждала его в мысли, что он бродит без цели по враждебной территории, где его жизнь висит на волоске. Стоит любому прохожему указать на него как на «подозреваемого в терроризме», и его тут же растерзает жаждущая крови толпа. Особенно — крови чужаков. В Кидале расовая, национальная, политическая и религиозная ненависть была настолько ощутима, что даже искры не требовалось, чтобы вспыхнул пожар — потому что этот пожар уже горел в каждом уголке каждого дома.

Грязное стекло закусочной на углу отразило расплывчатый, почти карикатурный образ человека с огромными ушами, обритого наголо, изможденного, с впавшими глазами и одетого так нелепо и неуместно, что ему стало стыдно за самого себя.

Омар выругался себе под нос, проклиная глупую идею сходить в помывочную. По правде говоря, впервые за долгое время ему не приходилось чесаться от укусов насекомых, но цена, которую он за это заплатил — не в денежном выражении, — была чрезмерной. Он всегда был воином-туарегом, пусть и отступником, — и его внешний вид должен был соответствовать. Но теперь его личность, казалось, была смыта дешевым мылом. Оставалось надеяться, что его отвага, давным-давно подтвержденная, никуда не делась.

Юссуф попытался приблизиться к нему, но он жестом велел ему держаться на расстоянии, и, только добравшись до глухого угла и убедившись, что за ними никто не следит, Омар коротко пересказал разговор с жирным шахматистом.

— Вернемся на площадь на закате, — завершил он. — Но поодиночке.

— А если это ловушка?

— Мы угодили в нее еще тогда, когда ливийцы восстали против Каддафи, — напомнил он. — С того самого момента все, что мы делаем, — это пытаемся сбежать. Но мы оба знаем, что в любой момент капкан может захлопнуться.

Они разошлись с горьким чувством, что достигли конца длинного пути, который начался в тот день, когда они решили служить покойному диктатору. С фатализмом, свойственным их беспокойной профессии, оба признали: кто берется убивать за деньги, должен быть готов и свою смерть соизмерять в денежном эквиваленте. Если ненадежный шахматист сдаст их властям, экстремистам, туарегам или друзьям сенауди — он просто расплатится с ними их же монетой.

Каждый выбрал себе место, где можно было немного отдохнуть и поразмышлять о том, что их ждет. А когда зной немного спал, они снова пошли к площади, порознь.

Толстяк все так же сидел на своем месте и почти в той же позе, как будто за все это время даже в туалет не сходил. Казалось, он полностью был сосредоточен на партии с бородатым стариком, похожим на козла. Увидев приближающихся чужаков, он протянул руку и с наигранной медлительностью передвинул на доске ладью. На них он даже не посмотрел, и это заставило Омара аль-Хебира предположить, что шахматист так и не смог связаться с кем-либо, кто был бы заинтересован нанять их. Но, когда он уже собирался покинуть площадь, к нему подошел мужчина с сигаретой в руке, прося прикурить.

Услышав, что у него нет зажигалки, незнакомец бросил:

— Если свернешь на улицу слева, у фонтана найдешь того, кто скажет тебе, где его искать.

Сразу после этого он развернулся и с той же просьбой подошел к другому прохожему.

Омар аль-Хебир свернул на указанную улицу, Юссуф последовал за ним на безопасном расстоянии. У проржавевшего фонтана, вода из которого, судя по всему, не текла уже много лет, сморщенная старушка указала им на приоткрытую дверь, ведущую во двор, заваленный всяким хламом. Они зашли — и тут же оказались лицом к лицу с четырьмя мужчинами и нацеленными на них автоматами «АК-47». Без лишних слов их завели в ветхий глиняный дом с соломенной крышей, в глубине которого была лестница, ведущая в подвал. Стены подвала почти полностью были оклеены картами региона с множеством отметок и надписей.

Им жестом приказали сесть — на разных концах длинного стола, — и оба подумали, что, возможно, их дни закончатся здесь, под землей, хотя они всегда были уверены, что погибнут под палящим солнцем пустыни.

После напряженной тишины командир группы — человек с орлиным носом и глазами совы из народа хауса — задал единственный вопрос:

— Значит, вы наемники?

Когда те кивнули, он усмехнулся:

— В таком-то пестром тряпье и в этих нелепых шапочках — никогда бы не подумал. А доказать можете?

— И как ты предлагаешь это сделать? — с вызовом отозвался Омар. — Не слышал, чтобы кто-то выдавал удостоверения наемника.

— Очень просто… — последовал зловещий ответ. — Я готов нанять только одного из вас. Значит, тот, кто убьет другого, докажет, что он умеет исполнять приказы.

— А кто кого должен убить?

— Можете решить жребием, — равнодушно пожал плечами хауса. — Нужна всего лишь монета.

— Это несправедливо, — возмутился Юссуф. — Да, мы наемники, и мы давно работаем вместе. Если уж пришло время решить, кто из нас лучше, монета тут не поможет.

— Хорошо! — с живым интересом согласился командир, как будто только и ждал этого. — Как бы вы предпочли умереть?

— Выбирай сам.

Хауса подозвал своих людей, они пошептались, затем главарь попросил Омара аль-Хебира протянуть руку, вложил ему что-то в ладонь и сжал его пальцы. То же самое он проделал с Юссуфом.

— Говорят, в вашей профессии лучше тот, кто меньше колеблется, когда надо стрелять… Это правда?

— Возможно, не лучший, но уж точно тот, кто имеет больше шансов дожить до старости, — иронично отозвался Омар. — Хотя, как поется в одной песне: «Если ты дожил до старости — значит, был плохим наемником».

— До старости вам далеко, так что еще есть шанс доказать свою ценность… — Хауса сделал паузу, словно намеренно подогревая напряжение. — Как только я ударю по столу, тот из вас, кто первым зарядит оружие и убьет другого, получит работу. — После еще одной паузы он предупредил: — И помните: у каждого только одна пуля. А нас здесь четверо, так что не вздумайте играть с нами.

— Мы и не думали…

Один из боевиков положил незаряженный револьвер перед Омаром, другой — перед Юссуфом.

— Вы были близкими друзьями? — неожиданно спросил хауса, совсем не к месту.

— Иногда да, иногда нет.

— Будете сожалеть о том, что собираетесь сделать?

— Один, возможно, будет. Второй — вряд ли, мертвые не сожалеют.

— Слишком спокойно вы себя ведете, хотя понимаете, что можете уйти отсюда вперед ногами… — раздраженно пробурчал командир.

— Предполагаю, ты не настолько глуп, чтобы вытаскивать труп вверх ногами по такой крутой лестнице, — холодно ответил Омар. — Головой вперед вытаскивать удобнее. Меньше крови.

— Смотрю, ты храбрый малый. Уверен, что выживешь?

— Нет. Юссуф отличный стрелок. Но чего ты ожидал? Чтобы мы дрожали? Нанял бы ты человека, который дрожит перед лицом смерти?

— Наверное, нет…

— Тогда хватит пустых разговоров. Давай уже начнем.

Хауса, похоже, обиделся, хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он ударил по столу стволом своего оружия.

Омар аль-Хебир и Юссуф уставились друг на друга — с неотрывной, почти маниакальной сосредоточенностью.