Как убить человека, находящегося без сознания… и как оставить в живых убийцу детей?

Вопросы, которые он никогда не хотел бы себе задавать. В первый раз спустить курок было непросто, но тогда он хотя бы знал, что перед ним наемники, и, если они допустили, что их застигли врасплох, значит, заслужили выстрела.

Но теперь у него не было такого оправдания. Его пленник был без сознания, связан по рукам и ногам, прикован к носилкам, лишенный возможности двигаться, защищаться… молить о пощаде.

Что делать?

Что бы сделал любой человек на его месте?

Сидя в тени фургона и глядя на гору песка, нависшую над ним словно топор палача, Гасель Мугтар поймал себя на мысли, что не отказался бы от того, чтобы эта гора вдруг обрушилась и погребла его под собой. По крайней мере, это избавило бы его от необходимости делать выбор.

Он устал.

Безмерно устал.

Ночь была долгой, тяжелой, полной тревоги. А день… день принес разочарование и горечь.

Кто он такой, чтобы решать, кому жить, а кому умереть?

Но как же тогда этот психопат, который позволил себе вершить судьбы невинных?

Гасель стиснул зубы. Он был туарегом, и его задача, его долг были предельно ясны: убивать тех, кто того заслуживает. И здесь, у подножия этой песчаной громадины, закон туарегов точно так же должен превалировать над любым другим.

Он подумал о Заир и ее мудрых советах.

О ее проницательном взгляде, о том, как она ступает босыми ногами по горячему песку, о том, как она держит в руках книги. Заир знала, что такое добро и зло. Она бы смогла ему сказать, как поступить. Но… может ли она быть объективной после столь страшной утраты своего брата?

Он подумал и о том, что бы сказали его мать или добрая Галия Мендала. И вдруг с изумлением понял, что ищет ответ в воображаемых словах трех женщин, хотя, казалось бы, в вопросах насилия последнее слово остается за мужчинами.

Но, быть может, причина крылась в том, что именно мужчины вершат насилие, а женщины — терпят его.

Как же ему хотелось послушать, что они скажут!

Если бы хоть одна из них сказала: «Этот человек заслуживает смерти», рука не дрогнула бы. Потому что, если бы он спросил совета у мужчины, ответ был бы однозначным: «Убей».

Он сам был мужчиной. Но в этот момент осознал, что ведет себя скорее как женщина, склонная к прощению, а не к мести.

Но что это было с самого начала? Месть… или справедливость?

Эта тонкая, почти невидимая грань стиралась слишком часто. И он не мог сказать, на какой стороне находился с той самой ночи, когда начал свой путь палача.

«В конце концов, решение принимал не я, а имаджеган, старший, которого я не мог ослушаться», — пришла мысль.

Слабое оправдание… как и любое другое, когда тебе велят прикончить человека, а тот не может даже пошевелиться.

Внутренняя борьба продолжалась, когда он заметил вдалеке движущуюся пыльную колонну.

Возможно, это были люди Са’д аль-Мани, отправившиеся на его поиски. А может, и нет. Но мысль о том, что этот выродок снова будет убивать, если оставить его в живых, вынудила принять решение.

Как бы он смотрел в глаза родным его следующих жертв?

«Я мог это предотвратить… но позволил ему уйти, чтобы он продолжил свои злодеяния…»

Что за абсурд? Никогда он этого не скажет.

Тело налилось свинцом, он тяжело поднялся на ноги и вошел в фургон, раскаленный, как печь.

Террорист, чье лицо напоминало безобразную маску, дышал тяжело, жадно хватая воздух.

Трудно было поверить, что эта бесформенная тварь, эта бесхребетная слизь сумела убедить кого-то взорвать себя во имя Аллаха. Но так и было.

И он не мог позволить, чтобы это повторилось.

В бардачке автомобиля Гасель нашел пистолет и, стиснув челюсти, поднес к ненавистному лицу подушку. Уперев в нее дуло, чтобы заглушить звук выстрела, нажал на спуск.

Зубы, причинявшие Са›д аль-Мани нестерпимую боль, разлетелись в разные стороны.

Отбросив оружие, он вышел наружу и прищурился. Вдали, на севере, растворялась в мареве пыльная колонна. Кто бы там ни был — он был им благодарен. Сами того не ведая, эти люди помогли ему принять одно из самых тяжелых решений в жизни.

Гасель отдохнул еще час. Потом понял: оставаться здесь, рядом с телом человека, которого только что убил, он больше не может. Вернулся в фургон, засунул за пояс пистолет, взял остатки воды и припасов. Дальше можно было полагаться только на собственную сноровку. Он завел мотор, развернул машину передней частью к подножию дюны, прижал к педали газа тяжелый ящик с инструментами, включил передачу — и, выпрыгнув, стремительно отскочил в сторону.

Жесткий удар был смягчен толщей песка, но, как он и рассчитывал, бархан вскоре зашевелился. Словно зверь, испуская тихий, предсмертный стон, гора медленно поползла вниз, поглощая все, что было под ней.

Теперь море песка растянет на века свой медленный прилив. И лишь спустя столетия оно, быть может, обнажит высохшее, мумифицированное тело канадца, который странным образом оказался в сердце пустыни.

* * *

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты мылся?

— А ты что, вообразил, будто от тебя пахнет розами? — мгновенно парировал тот, кто вполне справедливо почувствовал себя оскорбленным.

— Я не хотел тебя задеть… — пояснил Омар аль-Хебир, указывая на сильно выцветшую табличку, едва различимую над входом в здание на другой стороне улицы. — Но там написано, что можно помыться, вывести вшей, постричься и купить чистую одежду.

Юссуф бросил взгляд на вывеску, затем перевел глаза на спутанные космы своего спутника, на плотный слой грязи, покрывавший все, что не было скрыто одеждой, и на саму одежду — всю в пятнах и рваную.

После этого он оглядел самого себя и с мрачной обреченностью произнес:

— Не думаю, что это хорошая идея… Снимать с себя все это дерьмецо и отмываться — это ж часы займет.

— А у нас есть дела поважнее? — отозвался Омар. — Нам бы не помешало сменить внешний вид и попытаться затеряться в толпе. Ведь за километр видно, что мы чужаки. — Твоя правда… А осла во двор впустят?

— Сомневаюсь. Хотя, если подумать, он чище нас обоих.

Так и было. Осел выглядел, по крайней мере, терпимо. Но владелец заведения оказался строгим: животное осталось на улице.

Более того, он и им не позволил приблизиться к стойке ближе, чем на два метра, — черная линия на полу четко указывала границу.

— Все личные вещи — на полку, — объявил он, показывая на стену. — Всю одежду, абсолютно всю, — вон в те тазы. Потом — в воду. Мойтесь как следует, щеткой и мылом. И постарайтесь держать голову под водой как можно дольше. Может, хоть часть тварей смоет.

Заведение было до крайности скромным, но до удивления упорядоченным. Пока двое оборванцев не провели в воде добрые полчаса, хозяин к ним даже не заходил. Пока они мылись, он поставил кипятить в тазах их одежду, добавив в воду темную струю экстракта корня амайиля, способного выжечь все живое, но оставлявшего после себя удушливый запах, который держался часами, если не днями.

Потом им выдали зеркала, ножницы и, главное, — машинки, которые по виду больше подходили для стрижки овец, чем людей.

— Хотите выйти отсюда чистыми — сбривайте все подчистую, — порекомендовал владелец. — Голова — как шар для бильярда, борода — мягче, чем попка младенца… — Потом он мрачно добавил: — Болезни питаются войной, жарой и грязью. СПИД, туберкулез, чесотка, тиф, понос косят не хуже бомб. Так что смотрите: своими вшами, блохами, лобковыми и постельными, не делитесь направо и налево…

Когда спустя некоторое время они снова предстали перед его глазами — отмытые, с обритыми до блеска головами, — мужчина едва сдержал смешок. Выглядели они так, словно только что были извлечены из материнской утробы. — Если вы в Кидале ничего важного не забыли, советую убраться отсюда как можно скорее, — бросил он, ухмыльнувшись.

— Да мы бы не прочь, но как? — спросил Омар аль-Хебир. — Чтобы сесть в грузовик или автобус, французы требуют документы, а мы… всего лишь пастухи и никогда никаких бумаг не имели.

— Если вы пастухи, тогда я — капитан дальнего плавания, — сухо ответил мужчина. — Потому что таких шрамов у пастухов не бывает… разве что козы у них вооружены автоматами. Но я не лезу не в свое дело. Если хотите узнать побольше о бумагах, поищите толстяка, который играет в шахматы в кафе на рыночной площади. Этот толстяк — хозяин заведения, а значит, знает многих.

Он щелкнул пальцами, словно внезапно ощутил потребность избавиться от этих типов, смахивавших на кого угодно, но только не на законопослушных граждан.

— На тех полках найдете чистую одежду, — добавил он. — Секонд-хенд, конечно, но, если хотите забрать свою, придется подождать, пока выветрится. Дезинфектант, — ввернул он умное слово, — раздражает кожу.

Раз уж их внешность кардинально изменилась: вместо заросших наемников — бритые тибетские монахи, они решили добавить последний штрих: нарядились в широкие штаны, пестрые блузы и крошечные шапочки вроде тех, что носят местные. Преображение было столь разительным, что, когда они покинули помывочную, осел их попросту не узнал.

Спустя несколько шагов Омар аль-Хебир был вынужден вернуться и раздраженно прикрикнуть:

— Ты чего застыл как истукан? Ждешь, что тебя тоже подстригут? Пошли!

Бедное животное не спешило с решением. Оно явно было потрясено произошедшей метаморфозой, а обонянием не могло воспользоваться: инстинкт заставил осла отвернуть морду, едва он учуял легкий, но все равно отталкивающий запах амайиля. Он колебался: остаться на месте или последовать за голосом, который узнал. В конце концов, проявляя мудрую осторожность, он двинулся следом на безопасном расстоянии. В этих двоих едва ли можно было узнать людей, оставивших его у дверей. От тех несло потом и верблюдом.

Троица бродила без цели по запутанным переулкам, пока вдруг Юссуф не замер как вкопанный, вскинул руки к небу.

— Проклятье!.. Улетел, улетел! — издал он яростный, отчаянный вопль.

Омар аль-Хебир взглянул на него с тревогой, но, уловив направление взгляда, понял, что вызвало такую бурю эмоций. Как человек, способный сохранять хладнокровие даже в самые мрачные моменты, он спокойно произнес:

— А чего ты ждал? Это же самолет.

— Говорил же тебе, что наша затея с помывкой — плохая идея. Этот черный ублюдок воспользовался моментом и смылся! — злобно бросил Юссуф.

— Перестань. Этот черный ублюдок не знал ни того, что мы в Кидале и ищем его, ни тем более о том, что мы вдруг решили помыться, — невозмутимо ответил Омар. — Так что хватит стенать, и давай лучше подумаем, что мы будем делать дальше, потому что этот город стал для нас тюрьмой, где нам в итоге легко могут отрубить головы.

— Но ведь мы дали клятву отомстить за наших товарищей… — напомнил подавленный Юссуф.

Омар аль-Хебир, не изменив своей железобетонной выдержке, крепко схватил его за руку и подтолкнул в тень чахлых акаций. Разговаривать под палящим солнцем могут только безумцы, а любой нормальный человек, если желает провести беседу без лишней спешки, первым делом ищет укрытие от жары.

— Слушай внимательно, — сказал он, когда они устроились в тени. — Мы такие, какие есть, и давно уже пора это принять. Потому что, если мы всерьез хотим мстить за товарищей, то тебе придется убить меня за Туфейли, а мне тебя — за Ахмеда. Это ведь так?

— То были крайние обстоятельства, — пробормотал Юссуф. — Нам нужна была вода, чтобы выжить.

— Вода, конечно, повод весомый, этим можно оправдать почти все. Но не в этом случае. Поверь, я бы с радостью вспорол брюхо этому грязному пилоту — не только за наших парней, но и потому, что он посмеялся над нами. Но я достаточно профессионал, чтобы понимать: месть — это частенько кратчайший путь к катастрофе.

Он на мгновение замолк и ласково провел ладонью по спине осла, который наконец осмелился подойти ближе.

— А раз уж мы и так почти на границе этой самой катастрофы, искать к ней короткие тропы нам ни к чему. Лучше пойдем и найдем того толстяка, что играет в шахматы. Посмотрим, что он может для нас сделать.

* * *

Путь назад для Гаселя, имевшего, в общем-то, достаточный запас воды и провизии, знавшего точно, где находится Кидаль, превратился в почти приятную прогулку. Шел он по ночам, а в самые жаркие часы дня находил намек на тень, садился и погружался в размышления — о том, что произошло, и о том, что еще может случиться в ближайшие месяцы.

Са’д аль-Мани теперь покоился под тоннами песка, что означало лишь одно: на одного врага истинного ислама, проповедующего мир, равенство и справедливость, стало меньше. Но в то же время его смерть значила не больше, чем одна-единственная песчинка, ведь враги подлинного ислама размножались слишком быстро.

Гаселя не удивило признание канадца, что богатый и влиятельный владелец обширных соляных шахт Мулай Массури был его сообщником — об этом, похоже, уже давно догадывался Суилем Баладе. Но то, что тот упомянул морабита Сонго Бабангаси — человека, которого Гасель до этого считал воплощением добродетели, согласия и умеренности, — вот это поразило его до глубины души.

В час, когда день клонился к закату и песчаное море переливалось всеми красками, он вспомнил, что последователи Старца с горы имели право лгать, притворяться и даже показательно отрекаться от своей веры, если это служило достижению их целей. И невольно задумался — а не лучше ли иметь дело с безумными фанатиками вроде Са’д аль-Мани, чем с хитрыми, лживыми обманщиками вроде Бабангаси?

С первыми понятно, как поступать — свинец в лоб. Поразмышляв еще немного, он пришел к выводу, что это — лучший способ и для вторых. Ведь если перед тобой змея, то и действовать надо по-змеиному — не упрашивать, а уничтожать. Змея всегда останется змеей.

Однако, вернувшись в Кидаль и поделившись с уравновешенным Суилемом Баладе своим намерением устранить имама, тот отреагировал совсем не так, как ожидал Гасель. — Казнь Са’д аль-Мани и так стала тяжелейшим опытом. Тебе сейчас нужно остынуть, — сказал он, пристально глядя ему в глаза. Похоже, он отказывался признать, что человек, которого они оба уважали как верного последователя Аллаха, проводника божественных идей, мог оказаться частью исламской джихадистской сети. — Ты уверен, что он сказал, будто Бабангаси — один из них? Мне в это трудно поверить!

— Мне тоже… — вздохнул Гасель с явным сожалением. — Я несколько раз говорил с ним на свадьбе, и, как мне казалось, он просто излучал доброту… — Туарег замолчал, прежде чем добавить: — Хотя обмануть такого, как я, большого труда не стоит.

— Не пытайся казаться глупее, чем ты есть, — Суилем не удержался от ехидной ухмылки. — Обмануть тебя — титанический труд… Если ты говорил с Бабой несколько раз, то я общался с ним по два-три раза в неделю на протяжении многих лет. И ни разу мне даже в голову не приходило, что он может притворяться, когда я слышал от него о «священной обязанности укротить овец, что обратились в волков». — Вот почему я и считаю, что начинать нужно именно с него, — твердо заявил туарег. — У него нет ни семьи, ни привязанностей в Кидале. Это значит, что, если хоть что-то случится с Башаром, Шалимом или особенно с Мулаем Массури, он исчезнет, заподозрив, что Са’д аль-Мани их выдал.

С этим доводом Суилем Баладе вынужден был согласиться, хотя нельзя не отметить, что на его согласие во многом повлиял факт личного разочарования в человеке, к которому он всегда испытывал симпатию и доверие.

Доброжелательный и услужливый имам частенько наведывался к Галие Мендале в самые тяжелые для нее моменты и проявлял такую мягкость, такую человечность, что ей становилось легче, и она с покорностью принимала тяжелую ношу, посланную ей Аллахом.

Иногда Баба оставался ночевать в комнате для гостей, и, прежде чем лечь, они подолгу беседовали на заднем дворике, обсуждая события дня и сетуя на то, как разделился мир — одна его половина будто бы несется безумным вихрем вперед, в то время как другая топчется на месте или даже отступает назад.

— В прошлом месяце я находился в лагере беженцев, когда мне позвонил друг и сообщил, что смотрит Гран-при Монако, — рассказывал однажды Бабангаси во время таких посиделок. — Мне показалось абсурдным, что он слышит рев моторов в Монако, в то время как я — стоны умирающей от голода девочки… — Имам сделал горькую паузу, сжав с решимостью кулак. — Эта несправедливость должна закончиться! Наша обязанность — помочь построить более справедливое и уравновешенное будущее…

Теперь Суилему оставалось признать: если за всеми этими благородными речами, за убежденной нравственностью скрывался лукавый лицемер, подстрекавший террористов к бойне, — он заслуживает самого сурового наказания.

Пышное свадебное торжество закончилось, молодожены уехали на медовый месяц, гости вернулись по домам, и перемирие подошло к концу — в любой момент в городе мог взорваться очередной заминированный автомобиль.

— Ладно… — прошептал он, опасаясь, что его жена может услышать, — покончим с этим самозванцем. Но я не хочу, чтобы Галия узнала, какой свиньей оказался тот, кто ее утешал. Ей было бы стыдно, и по праву… — Желваки заходили, казалось, он перемалывает свою злобу и разочарование за годы самообмана, но вскоре он справился с собой и поднял руку. — Согласен, если только убью его лично я.

Гасель Мугтар немедленно возразил:

— Уверен, ты бы справился. Но ты отлично справляешься с другим. Я бы, например, никогда бы не догадался, что свадьба может стать идеальным поводом, чтобы египетский стоматолог тайно лечил канадского террориста посреди пустыни.

Суилем кивнул.

— Когда начинает плохо пахнуть, первым делом нужно выяснить не чем воняет, а откуда идет запах. В этом нам помогает не только обоняние. Я родился в Кидале, всегда здесь жил, знаю здесь всех и чувствую, когда что-то идет не так. Приглашения заказал Мулай Массури, которому я никогда не доверял, и я сразу понял, что что-то не сходится. — Он шумно выдохнул, будто подводя итог своим размышлениям. — Согласно строгим местным нормам, брак между двумя самыми влиятельными семьями региона не организуют за пару дней… разве что невеста беременна. Но, насколько мне известно, она беременной не была. Так что мне оставалось только сопоставить факты.

— А я мало что знаю об этом городе, о его людях и о ваших обычаях, — заметил туарег. — Так что нет, мы не поменяемся ролями. Твоя задача — находить информацию и сопоставлять факты, как ты говоришь. Моя — убивать. К тому же тебе нужно думать о двух жизнях: своей и Галии. — И все же я считаю, что ты должен держаться в стороне. Многим из тех, кто возложил на тебя эту миссию, не понравится, если ты убьешь «человека Бога», основываясь лишь на признании умирающего террористом.

— Именно в час смерти люди говорят правду.

— Или нет! — возразил Суилем Баладе, в голосе которого все больше звучала тревога из-за возможных последствий столь щекотливой ситуации. — Одно дело — устранить Са’д аль-Мани, что все только приветствуют. И совсем другое — убить уважаемого морабита, которого некоторые считают святым. Мы должны найти способ наказать его, не оскорбив своих же и не рискуя расколоть общину.