— Что ты хочешь сказать этим «исчез»?

— Именно то, что сказал. И фургон, и Са‘д аль-Мани исчезли, а у меня ни малейшего понятия, как это произошло и где они могут быть. Вероятно, они воспользовались…

Мулай Массури внезапно почувствовал, как у него предательски ослаб сфинктер. Он метнулся к уборной, недослушав собеседника. Когда он вернулся, лицо его приобрело пепельный оттенок, словно за несколько минут он постарел на десятки лет. Можно было вообразить, что все темные духи, все эти зловещие гри-гри, которых до сих пор умудрялись держать на расстоянии, внезапно обрушились на крошечный оазис, уничтожая даже слабую надежду на счастливое будущее для новобрачных, но в первую очередь для него самого.

Случилось худшее из возможного. Им доверили охрану одного из лидеров исламского джихада… и они его «потеряли». Если они не найдут его, их жизни будут стоить меньше, чем экскременты, которые Мулай Массури только что в панике исторг из своего тела.

— Да смилуется над нами Аллах… — прошептал он, а затем, повысив голос, спросил: — Что произошло?

— Пока не знаю… — прозвучал искренний, почти жалобный ответ. — Четверо самых надежных людей несли охрану, а этот египтянин-дантист, который, между прочим, больше времени уделял женщинам, чем своему пациенту, клялся, что Са‘д аль-Мани под седативами и не должен был проснуться до утра.

— Ты его видел? Са‘д аль-Мани?

— Да, спящего. Клянусь, он походил на чудовище. Для такой операции требуется стерильная операционная, а не фургон. В итоге все обернулось пыткой.

— А какие у нас были варианты? — угрюмо спросил Мулай Массури. — Отправить его в Бамако, Дакар или Алжир? Да его бы сразу схватили в аэропорту! А в его состоянии он бы и минуты допроса не выдержал.

Почтенный имам Сонго Бабангаси, больше известный под ласковым прозвищем Баба́, неторопливо опустился на подушки в роскошном шатре, взялся за мундштук кальяна, словно собираясь затянуться, но передумал и остался сидеть с ним в руке.

— И как ты думаешь, сколько времени ему понадобится, чтобы рассказать все тем, кто его забрал? — спросил он с явным намеком.

— Все зависит от того, кто за этим стоит.

— В таком случае первым делом мы должны проверить список гостей и выяснить, кого не хватает.

— Ты что, совсем рехнулся?! — Мулай Массури чуть не взорвался от ярости. — Ты всерьез думаешь, что я могу признаться своему сыну, невестке или этому животному, моему свояку, что мы потратили миллионы на самую роскошную свадьбу, которую когда-либо видел Мали, не потому, что мы такие щедрые родители, а потому, что у какого-то сраного воронеголового разболелись зубы?! Лучше бы он продал свой нос, чтобы купить себе челюсть, прежде чем являться сюда!

— Напомню тебе, что речь идет о Са‘д аль-Мани.

— А я напомню тебе, что ты всегда ненавидел, когда этот чертов сумасшедший приходил учить тебя, седовласого имама, как правильно толковать Коран! Твоя обязанность была — поставить его на место, но ты его боишься.

— Потому что он дикарь! — вздохнул Баба. — И умеет окружать себя зверями еще более свирепыми, чем он сам.

— Признаю́ … потому что сам его боюсь. И боюсь, что нам это дорого обойдется. Я потратил целое состояние на амулеты, чтобы отогнать злых духов от свадьбы своего сына, а в итоге оказалось, что я сам их и призвал… Бедный мальчик…

— Сейчас не время для сожалений, нужно искать выход, — мрачно заметил имам, пытаясь справиться с растущим ужасом. — Ты никого не подозреваешь среди гостей? — А кого я могу заподозрить? Кафир не спрашивал меня о моей родне, мне тоже не показалось уместным любопытствовать. — Мулай Массури вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — А что обо всем этом думает египтянин?

— Что его наняли, чтобы попытаться совершить чудо в совершенно неподходящих условиях. Его работа — вырывать зубы, а не разыскивать своих пациентов, когда они исчезают. Единственное, чего он хочет, — как можно скорее убраться отсюда.

— А ты что об этом думаешь?

Добродушный, всеми уважаемый имам Сонго Бабангаси, чьи последователи даже помыслить не могли, что он тайно сочувствует фанатикам, способным сжечь автобус с двадцатью девочками только потому, что они осмелились пойти в школу, медленно втянул дым из кальяна, возможно, надеясь, что это поможет ему упорядочить хаос в мыслях.

Правда заключалась в том, что он никогда не испытывал ни малейшей симпатии к этому выскочке, молодому самозванцу, который, казалось, получал удовольствие, раздавая все более жестокие приказы, словно хотел проверить, насколько далеко можно зайти. Но была и другая правда: он всегда верил, что, наигравшись в кровавые игры, парень рано или поздно устанет убивать и вернется в родную Канаду, оставив его на посту лидера джихада в регионе. Тогда, заручившись финансовой поддержкой своего доброго друга Мулая Массури и сумев нейтрализовать туарегов, он мог бы претендовать на президентское кресло в новой независимой республике на севере Мали.

Но теперь этот проклятый воронеголовый террорист бесследно исчез. А это означало лишь одно: вскоре ему, Сонго Бабангаси, придется держать ответ перед куда более серьезными инстанциями. Его прежняя влиятельность, его будущая власть, да и сама его жизнь оказались под угрозой. Надо было действовать быстро.

Покусывая верхнюю часть густой бороды, он наконец принял решение:

— Думаю, лучшее, что мы можем сделать, — это позволить египтянину уехать… но проследить, чтобы он никуда не доехал.

— Что значит «не доехал»?

— Куда бы он ни собирался… — последовал циничный ответ. — Если он доберется до пункта назначения, то, что сейчас известно лишь нам троим, очень скоро разлетится по всему миру. Только представь заголовки: «Знаменитый лидер исламистов Са‘д аль-Мани исчез во время свадьбы в оазисе Мали». И знаешь, кого первыми призовут к ответу? Организаторов этой свадьбы. То есть тебя и меня.

— И моего свояка.

— Кафир ничего не знал. Он бы оскорбился, а ты ведь не забыл, что он туарег, который сколотил состояние, проводя караваны прямо до врат ада? У него две тысячи верблюдов, и, уверяю тебя, он бы с легкостью заставил их всех пройтись по нашим костям.

Имам слегка хлопнул по подушке рядом с собой, приглашая собеседника сесть поближе. Разговаривать о таких делах в полный голос было опасно.

— Нам надо решить эту проблему так, чтобы никто больше о ней не узнал… иначе считай, что мы уже мертвецы.

* * *

Старый бедуин терпеливо ждал своей очереди, а как только Суилем Баладе пригласил его сесть на стул, он сделал это быстро и с почтением, какое обычно бывает у человека, чувствующего себя не в своей тарелке.

Темнокожий кочевник с почти белыми волосами и мозолистыми руками выглядел растерянным, казалось, ему больше хотелось исчезнуть, чем сидеть в этой комнате. Однако, преодолев сомнения, он положил на стол банкноту в тысячу франков и, смущенно потупив взгляд, пробормотал:

— Надеюсь, этого хватит, чтобы оплатить ваши услуги, потому что у меня нет возможности дать больше.

— Это зависит от того, кому вы хотите написать.

— Я не знаю.

Теперь уже Суилем Баладе выглядел озадаченным. Он медленно протер очки, а затем, словно хотел проверить, не ослышался ли, уточнил:

— Вы действительно не знаете, кому хотите написать?

— Вот почему я прошу вашего совета, господин. И вот почему не знаю, хватит ли этих денег, чтобы оплатить ваш совет и письмо.

— О чем должно быть это письмо? И кто его отправитель?

— Отпра… Кто?

— Отправитель, то есть тот, кто посылает письмо.

— В этом-то и проблема, господин… Я не хочу, чтобы об этом стало известно.

— В таком случае, боюсь, не смогу вам помочь. Я не пишу анонимных писем.

— Вы не пишете… чего? — переспросил бедуин.

— Анонимные письма, — повторил Суилем, с трудом сдерживая раздражение. — То есть послания без подписи, содержащие оскорбления или угрозы.

— Но я вовсе не хочу никого оскорблять или угрожать, господин! — возмутился старик, все больше нервничая. — Напротив!

Суилем Баладе начал уставать от этого бессмысленного разговора, но годы работы научили его терпению, особенно с теми, кто испытывал робость перед печатной машинкой, а у него их было две.

— Ладно, — вздохнул он, делая последнюю уступку. — Расскажите, что вас тревожит, и я посмотрю, смогу ли помочь.

— Видите ли, господин… — начал бедуин, понизив голос. — Обычно я пасу скот недалеко от границы с Нигером. Но вот решил приехать сюда, чтобы привезти хоть что-то моим внукам. Там все плохо, но здесь еще хуже… Бедные дети умирают с голоду.

— Понимаю. Семья — это святое.

— Семья и друзья… — педантично уточнил кочевник. — До великой засухи сенауди позволяли моему скоту пить из их колодца. А теперь моя дочь рассказала мне, что их всех убили. Люди теперь ищут виновных, чтобы отомстить.

— Это правда, — кивнул Суилем Баладе, в глазах которого вспыхнул живой интерес. Разговор неожиданно приобрел совершенно иной оттенок. — Убийц разыскивают по обе стороны границы. Ты что-то знаешь об этом?

— Не уверен, господин… — Бедуин замялся, словно взвешивал, стоит ли говорить дальше, но все же продолжил: — Когда я ехал в Кидаль, в наш грузовик сел один человек. Сказал, что сбился с пути во время песчаной бури. Меня удивило, как он вообще оказался в пустыне во время бури, но я не придал этому значения. Однако на следующий день в машину сел еще один человек, который утверждал, что он пастух. Но, клянусь Аллахом, не был он никаким пастухом! Я всю жизнь пасу скот и пастуха бы сразу узнал. Они сделали вид, что не знакомы, но я заподозрил, что это ложь. А когда мы прибыли в город, они ушли вместе.

— И это заставило тебя думать, что они могут быть из тех, кто напал на сенауди?

— Я всего лишь бедный старик, господин, — вздохнул бедуин, понизив голос. — Не хочу никого обвинять, не хочу вмешиваться в то, что меня не касается… Но из благодарности к тем, кто делился со мной водой, я должен сообщить кому следует… Хотя не знаю, кто это должен быть… Возможно, один из этих двоих сейчас в Кидале. А может, и оба.

Суилем молча взял банкноту, посмотрел на нее, а затем протянул обратно старику.

— Ты правильно поступил, и я не могу взять с тебя деньги. Я сам позабочусь о том, чтобы об этом узнали нужные люди. — Он взял в руки карандаш и листок бумаги. — Ты сможешь их описать?

— Описать? — cтарик нахмурился. — Что вы имеете в виду? Два бедуина. Ни высокие, ни низкие. Ни толстые, ни худые. Одеты, как все, кто живет в пустыне.

— Туареги?

— Я не слышал, как они говорили друг с другом.

— У них были амулеты? Те, что носят туареги?

— Ни одного, насколько я помню.

— Оружие?

— На виду — нет.

— И тебя это не насторожило?

Старик посмотрел на писаря так, будто снова начал жалеть, что вообще решил сюда прийти. Достал из кармана грязный платок, громко высморкался и сказал:

— В тех местах, где я пасу скот, уже даже гиены не водятся, господин. Никакое животное не нападет на человека. А на границе, где никто толком не знает, где она проходит, носить с собой ружье — верный способ получить пулю в лоб от перепуганного до смерти солдата, который стреляет, не задавая вопросов.

Объяснение было логичным. Большинство границ в этом регионе провели европейцы много лет назад, и какие-либо отметки давным-давно скрылись под толщей песка.

Старик, который предпочитал не называть своего имени — возможно, из страха перед местью или просто чтобы избежать лишних вопросов со стороны властей, чья потребность копать слишком глубоко, даже на пустом месте, уже не раз доводила людей до беды, — годами пас свой скот у колодца сенауди и прекрасно знал местность, поэтому его догадки могли быть верными. Значит, кто-то из наемников Омара аль-Хебира действительно мог добраться до Кидаля на попутном грузовике.

Суилем Баладе долго обдумывал услышанное. Наконец он открыл ящик стола, достал из него конверт, вложил туда пятьдесят тысяч франков[18] и протянул бедуину.

Глаза старика мгновенно расширились от изумления.

— Это для твоих внуков, — сказал Суилем.

— Но… я ведь не за деньги это делаю, — замялся старик, словно ребенок, которому предложили лакомство, но он сомневался, можно ли его брать.

— Да, знаю. Но иногда за добрые дела полагается награда. Не беспокойся — если твоя информация окажется полезной, правительство вернет мне эти деньги.

— Правительство возвращает деньги?! — cтарик смотрел на него с нескрываемым удивлением. — Никогда бы не поверил.

— Ну, если не правительство, то друзья сенауди, — невозмутимо ответил Суилем.