Он вел машину медленно, не включая фары, правой рукой держась за руль, а левой сжимая прибор ночного видения. Двигаясь по колеям, оставленным предыдущими автомобилями, старался не оставлять следа. Только когда за спиной растворилось в ночи багровое сияние костров, он свернул с дороги и направился строго на восток.

Несколько раз он останавливался, выходил из машины и осматривался, выбирая участки с твердой песчаной коркой. Главное — не угодить в ловушку зыбких дюн и не наткнуться на острый камень, способный разорвать покрышку. Опыт, накопленный за тысячи километров, проведенных в песках, подсказывал: лучше потерять полчаса на разведку, чем потом безнадежно застрять на целый день. Теперь рядом не было ни расторопного Абдула, ни пассажиров, которые могли бы помочь с починкой машины, подложить под колеса подпорки или, в крайнем случае, поменять проколотую шину в кромешной темноте.

Впрочем, один пассажир был — тщедушного вида парень, которому не повезло заснуть в фургоне, пока египтянин наслаждался празднеством. Когда спустя какое-то время пассажир издал приглушенный стон, Гасель, не раздумывая, снова огрел его камнем — зачем рисковать?

Когда на горизонте забрезжил рассвет, он наконец увидел то, что хотел: бескрайнее море барханов. Эти барханы ползут и ползут вперед под натиском ветра, который веками не меняет направления. Они безжалостно поглощают все на своем пути — оазисы, деревни и даже целые города, превращая их в миражи. Песчаный океан не знал жалости, как и ветер, который будет гнать пески вперед до конца времен, пока Земля не остановится.

Те, кто провел среди барханов хотя бы одну ночь, слышал их странную песню — еле уловимую мелодию, рожденную трением миллиардов песчинок друг о друга. В зависимости от состава и плотности песка этот шепот звучит по-разному: американские пески напевают в до-мажоре, а африканские — в минорных тонах.

Главной особенностью барханов была их форма — узкие, вытянутые полумесяцы, высокие гребни которых, подобно сомкнутым лапам хищника, сходились у самой земли. Крупные барханы оставались неизменными десятилетиями, но иногда, после землетрясения, дождя или даже громового раската, их хрупкое равновесие нарушалось, и тогда песок обрушивался вниз лавиной, погребая под собой все живое.

Когда солнце уже стояло высоко в небе, Гасель остановил машину в самом центре песчаного полукруга, вершина которого возвышалась не меньше чем на шестьдесят метров над его головой. Он неспешно поел и напился — в фургоне всего было в избытке, — затем совершил молитву и, наконец, решил внимательнее рассмотреть своего пленника.

Это был самый отвратительный человек, которого ему доводилось видеть. И дело было не только в отталкивающей внешности: острый, словно клюв, нос и почти отсутствующий ввалившийся подбородок, — но и в том, что теперь его лицо опухло, а под глазами залегли глубокие тени. Из уголка рта стекала густая зеленоватая слизь, распространявшая зловонный запах гниющей падали.

Очевидно было, что этот проклятый психопат, Са‘д аль-Мани, испытывал мучения — и, хотя он их, безусловно, заслужил, смотреть было неприятно. Впечатленный увиденным, Гасель задумался о странных прихотях судьбы: он, простой водитель грузовика, выросший в крошечной деревушке в Нигере, держит в руках нить жизни кровавого террориста, рожденного в огромном мегаполисе по ту сторону земного шара. И помогла этому банальная вещь — зубы мудрости, чей рост у большинства людей вызывает лишь легкий дискомфорт.

Египтянин успел вырвать их. Два зуба лежали на металлическом подносе. Они были настолько огромными и с такими длинными корнями, что больше походили на зубы лошади, чем человека. Будто сама природа решила наказать этого ублюдка по-настоящему мучительным способом. Это все равно что наделить чемпиона по велоспорту хроническим геморроем. Но такие вещи иногда случаются, ибо пути Господни, как известно, неисповедимы.

Гасель использовал ремни носилок, чтобы надежно обездвижить своего пленника, и вскоре погрузился в глубокий сон. Но внезапный яростный рев вскоре разбудил его. Са‘д аль-Мани бился в конвульсиях, тщетно пытаясь вырваться из пут. Его глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, ногти глубоко вонзились в ладони, изо рта и ноздрей вырывалась пена. Он рычал, требуя морфина.

Туарег сел рядом, слегка склонил голову, словно желая рассмотреть пленника получше, и после паузы спросил с нарочитым спокойствием:

— Теперь ты понимаешь, что чувствует несчастный, когда одна из твоих бомб отрывает ему ноги?

— Кто ты? — выдавил связанный, на удивление сносно говоря по-арабски.

— Твой палач.

— И кто же назначил тебя на эту должность?

— Эттебель.

— В таком случае выполняй свою работу.

— Как бы не так… — с презрением усмехнулся туарег. — Меня не заставляют быть быстрым — только эффективным. И, прежде чем выполнить свою работу, мне хотелось бы узнать, какого дьявола ты явился сюда, чтобы усложнить жизнь тем, у кого и без того проблем хватает.

Ответа ожидаемо не последовало.

Гасель пожал плечами, протянул руку к полке, достал коробку, полную капсул, и продемонстрировал пленнику.

— Это то, что тебе нужно? — спросил он с насмешкой. — Морфин?

Канадец молча кивнул.

— Я не способен на пытки. Но, так как боль причинил тебе не я, у меня нет обязанности ее облегчать. И это не делает меня палачом. Единственное, что я могу, — ввести тебе немного морфина. А введу или нет — это зависит только от тебя.

— Развяжи меня, и я тебя убью, — прохрипел пленник, собрав последние силы.

— Ты не убиваешь, кретин, — усмехнулся туарег. — Ты приказываешь убивать. А это не одно и то же.

Он открыл несколько ящиков, пока не нашел шприц, который продемонстрировал с видом победителя, будто держал в руках ценнейший трофей.

— Вот то, что тебе нужно, — сказал он. — Ты расскажешь мне то, что я хочу знать?

— Я пришел, потому что Аллах велел мне… — забормотал канадец, запинаясь.

— Аллах не нуждается в убийцах, — резко оборвал его туарег. — Это убийцы нуждаются в Аллахе. И, кстати, я здесь не для того, чтобы говорить о Боге. Я здесь, чтобы говорить о людях.

— У меня пересохло в горле…

— В воде я не могу отказать даже злейшему врагу, — признал туарег, поднес флягу к губам канадца, и тот сделал несколько жадных глотков. — Впрочем, тебя уже ничто не спасет. Сегодня я приведу в исполнение вынесенный тебе приговор. Но у тебя есть выбор — умереть быстро и без боли или терпеть самые страшные муки.

— Ничто не может быть хуже того, что я уже испытываю…

— Ошибаешься.

Гасель Мугтар, хотя и говорил твердо, ненавидел все это. Ему было мерзко прибегать к таким бесчеловечным методам, но дело было не только в исполнении приказа, а в спасении многих жизней. Этот изможденный, дрожащий человек был не просто террористом — он был предводителем группы фанатиков, но… когда он исчезнет, его место займет другой.

Исламский экстремизм подпитывался двумя одинаково отвратительными путями: одержимые одиночки, цель которых — умереть, утащив с собой как можно больше других людей, и хорошо организованные ячейки с жесткой структурой подчинения. Убийство канадца может быть оправдано или осуждено — все зависит от точки зрения. Но убить его, не выяснив, кто придет ему на смену, — было бы верхом безрассудства. Гасель знал: смерть Са‘д аль-Мани не искоренит террор в Северном Мали. Как только весть о его исчезновении разлетится среди боевиков, один из его приближенных тут же объявит себя новым лидером. — Мне нужны имена твоих людей в Кидале, — произнес он наконец — и получил в ответ полный презрения взгляд.

Туарег на мгновение задумался, затем грубо повернул голову пленника, заставив его взглянуть на песчаный вал за окном фургона.

— Видишь эту гору? — спросил он ровным голосом. — Как бы ты ни изворачивался, она станет твоей могилой. Вопрос лишь в том, когда — после смерти или при жизни.

Он выдержал паузу, несколько раз кивнул сам себе, затем добавил:

— Я смогу сделать так, чтобы воздуха тебе хватило на два, может, три дня.

Страх перед тем, что его заживо похоронят в раскаленной металлической коробке, где он будет медленно задыхаться, пересилил все другие чувства. Канадец задрожал и хрипло прошептал:

— Ты не посмеешь… Аллах отправит тебя прямиком в ад.

— Аллах и так имеет достаточно причин отправить меня в ад, одной больше, одной меньше — неважно, — равнодушно ответил туарег. — Но именно такие, как ты, загнали меня в этот угол. Предлагаю сделку: назовешь имя — получишь дозу морфина. Дашь еще одно — добавлю. А после третьего, думаю, боль оставит тебя окончательно.

Он выдержал паузу, затем жестко продолжил:

— Обещаю, что после четвертого имени все закончится. Канадец молчал. Только кулаки сжал, пытаясь совладать с новой вспышкой боли, исходившей из его изуродованного рта. Затем бросил взгляд в окно и едва слышно прошептал:

— Сапожник Шалим.

Гасель Мугтар сдержал слово. Он ввел часть дозы, и Са‘д аль-Мани закрыл глаза, дожидаясь облегчения. Едва уловимый вздох сорвался с его губ.

Спустя минуту он добавил:

— Некий Бачар… Он брадобрей, больше ничего о нем не знаю.

Новая инъекция принесла почти полное облегчение.

— Ибрагим Муса, работает в аэропорту, — выдохнул он, заметно расслабившись.

— Этот мне не нужен, — последовал быстрый ответ. — Он был всего лишь осведомителем. И он уже мертв.

— Ты его убил?

— Как говорится, скромность — мое главное достоинство. — Туарег усмехнулся. — Кто еще? Давай имена, и, если они не будут значимыми, сделка сорвана.

— Сонго Бабангаси.

На этот раз Гасель замер, словно получив удар под дых. Ему и самому сейчас бы не помешала доза морфина, чтобы переварить услышанное.

— Этого не может быть! — потрясенно воскликнул он.

— Может…

— Сонго Бабангаси? Имам?

— Он хуже всех. Жалкий лицемер, только и ждущий момента занять мое место.

— Вот уж не ожидал! — пробормотал Гасель, вводя остаток морфина. — Ну и ну… Наш добрый Баба… Кто бы мог подумать!

— Буду признателен, если ты покончишь с ним, — прохрипел пленник. — За его лживость и раболепие.

— Сделаем что сможем… Но нужен еще один. Если это тот, о ком я думаю, значит, ты говорил правду.

Человек, знавший, что ему осталось недолго, глубоко вздохнул, пожал плечами, показывая, что ему уже все равно, и наконец произнес:

— Мулай Массури…

* * *

Там она и стояла — припаркованная недалеко от двух боевых самолетов сил быстрого реагирования. При виде авиетки у Омара аль-Хебира вырвалось проклятие:

— Шайтан бы их побрал!

Он было сделал шаг вперед, но Юссуф схватил его за плечо и кивнул в сторону военных, стоявших у взлетной полосы.

— Даже не думай, — предостерег он. — Они стреляют без предупреждения. Не будут кричать «стой» и не спросят документы. Здесь полно фанатиков, готовых взорвать себя, а с собой прихватить хотя бы один из самолетов, если не людей.

— Но мы же не можем просто стоять и смотреть! — прошипел Омар.

— Это всего лишь авиетка.

— Ты прав, — признал Омар, с трудом сдерживая ярость. Вид ненавистной «Сессны» приводил его в бешенство. — Просто самолет. Но его пилот где-то рядом, и я бы отдал два года жизни, лишь бы прикончить эту свинью.

— Ты говоришь так только потому, что знаешь — у тебя нет этих двух лет, — хмыкнул Юссуф. — Но обещаю, мы его убьем. Даже если это последнее, что мы сделаем.

Они оба помнили того, кто подстроил ловушку с фальшивой авиакатастрофой. Высокий, тощий, чернокожий. Но им так и не удалось рассмотреть его лицо. А в Кидале, как и по всему Мали, чернокожие встречаются гораздо чаще, чем белые.

Кроме того, они знали: Кидаль сейчас — одно из самых опасных мест на планете. Опасное не только для честных людей, но особенно — для преступников. Французские патрули хватают любого, кого подозревают в связях с джихадистами. И, хотя Омар аль-Хебир и его бывший напарник не были экстремистами, уже один их внешний вид говорил о том, что к ним стоит присмотреться.

К тому же их приговорили к смерти туареги… Исполнение приговора было неизбежным. Более того, вполне возможно, что их безликий палач уже следит за ними… Прямо сейчас.

Преследуемые, без документов и без оружия, в душном, враждебном городе… Осознав это, они отошли подальше от пустоши-аэродрома и присели в тени стены, обдумывая, какие у них остаются шансы на месть. Рядом с ними с привычной ленцой устроился осел — он уже сжевал все, что могло хоть отдаленно считаться съедобным.

— Ты что вытворяешь? — шикнул Омар, отвесив животному подзатыльник, от чего больше пострадало его собственное запястье. — Хочешь привлечь к нам еще больше внимания? Ложись, как нормальный осел!

Но тот даже не шелохнулся.

Юссуф, не сдержав улыбки, покачал головой.

— Вот уж не думал, что доживу до такого… Даже ослы перестали тебя уважать.

— Предпочитаю неуважение осла, а не человека, — отрезал Омар аль-Хебир. — Во всяком случае, я никогда без причин не убивал животных. Он это чувствует.

— Ты правда считаешь, что животные думают?

— Этот — да. Не сомневаюсь. Хотя, скорее, он не думает, а именно чувствует. Он вырос среди людей, которые никогда не причиняли ему зла, и у него просто нет причин бояться.

— Прекрасно! — усмехнулся Юссуф, изображая согласие. — Мы сидим здесь, зная, что нас могут казнить без суда и следствия в любую минуту, но, вместо того чтобы искать выход, ведем познавательную беседу о чувствах существа, официально считающегося иррациональным. Должно же быть слово, которое описывает эту ситуацию, но, увы, я его не знаю.

— Абсурд? — предположил Омар не слишком уверенно.

— Это больше, чем абсурд. Но неважно. Вопрос в другом: будем дальше лицезреть причиндалы этого животного, а они у него размером с мешок фиников, или займемся тем, ради чего сюда пришли, — найдем и прикончим того, кто убил наших людей?

— Если только осел не забьет его копытами, у нас и убивать-то нечем, — напомнил Омар. Затем, немного подумав, добавил: — Хотя, если разобраться, привлекая к себе столько внимания, это животное делает нас почти невидимыми.

— Верно… — охотно согласился Омар. — Никому и в голову не придет, что парочка идиотов с ослом может представлять опасность. А если я чему-то и научился в этой профессии, так это тому, что лучше выглядеть дураком, будучи опасным, чем выглядеть опасным, будучи дураком… Так что…

Он осекся: неподалеку от них парень, приподняв джеллабию, справлял нужду. Рядом с ним на земле лежал старенький приемник, из которого доносились истеричные крики, беспорядочная пальба и охрипший голос ведущего, тщетно пытавшегося перекричать хаос.

— Что случилось? — спросил Омар, кивнув на радио.

— Переворот. Свергли президента Мурси, — отозвался юнец.

— Мурси? Того, что в Египте? — изумился Омар. — Как так? Он меньше года у власти! Его же демократически избрали! Кто его сверг?

— А я откуда знаю? — буркнул мальчишка, заканчивая свое дело, после чего присыпал лужицу песком, подобрал радио и добавил: — Говорят, он набрал в правительство слишком много «Братьев-мусульман»[17], а эти гребаные фанатики везде все портят. Убивают, чтобы прийти к власти, а когда приходят — все просирают…

Пиная жестяную банку, он скрылся за углом.

— Помнишь, Каддафи тренировал нас? Он думал, элитные войска однажды помогут «Братьям-мусульманам» свергнуть Мубарака, чтобы установить в Египте «исламистскую демократию»… — задумчиво произнес Юссуф.

Омар кивнул.

— С тех пор прошло три года… — продолжил Юссуф, уже насмешливо. — Каддафи мертв. Мубарак сидит пожизненно. «Исламистская демократия» рухнула. А так называемые элитные войска узнают обо всем этом от пацана, который мочится на улице. Ну и жизнь…

— Когда что-то крутится, все может вернуться в исходную точку, чего никогда не бывает, если идет по прямой, — глубокомысленно заметил Омар. — Да, мы в дерьме. Да, мы в худшем месте в худший момент. Но мир вокруг — хаос. И мы, если помнишь, профессионалы, привыкшие жить в хаосе.