Давно в этих землях не видели свадьбы столь роскошной, с таким количеством знатных гостей. Но и случай был особенный: жених — сын владельца крупнейших в стране месторождений натрона, а если выстроить всех верблюдов отца невесты в караван, то хвост исчез бы за горизонтом.

Натрон скалывали массивными плитами, и верблюды перевозили их за сотни километров. Это означало, что бизнес отца невесты был тесно связан с бизнесом отца жениха.

И наоборот.

Древние египтяне называли натрон «солью богов», ибо он был незаменим в искусстве мумификации. Сохранилась легенда, что однажды некий фараон приказал доставить ему ценный минерал из пустыни, где были соляные озера. После почти пяти месяцев пути шестьсот верблюдов привели груз на берег Великого Нила, откуда его на кораблях отправили в Луксор. Стоило это очень дорого, но и теперь, тысячи лет спустя, добыча натрона приносила большие деньги, а слияние двух семей означало, что вся прибыль очень скоро сосредоточится в одних руках, и первенец пары станет одним из самых богатых людей страны.

Для праздника выбрали уединенный оазис, где поставили почти сотню великолепных шатров, расписанных узорами и цветами (роспись определялась племенной принадлежностью гостей). У озера установили сцену, на которой с утра до ночи выступали музыканты, танцоры, фокусники, сказители и поэты.

Объясняя это желанием соблюсти древние традиции, устроители свадьбы запретили приезжать на машинах — авто оставались в двух километрах от оазиса, где для них соорудили наклонные навесы, оберегающие не только от палящего солнца, но и от северо-восточного ветра, несущего мелкий песок, который мог бы проникнуть в мотор.

Под запретом также были компьютеры, мобильные телефоны и любая радиотехника, а ночное освещение обеспечивали факелы, костры и лампы, заправленные душистыми маслами.

Гости (текст приглашений составлял Суилем Баладе, изрядно поломав голову, чтобы не задеть чьи-либо чувства и не вызвать недовольства) были предупреждены, что от них требуется соблюдение строгого этикета. До оазиса предстояло добраться на оседланных дромедарах, никаких европейских костюмов — вместо них традиционные одежды, соответствующие статусу, оружие исключалось, как и наркотики, и на протяжении всей грандиозной церемонии следовало воздержаться от споров о политике и религии.

Благодаря своему влиянию, а также щедрым взяткам две могущественные семьи добились невозможного: активисты Национального движения за освобождение Азавада, правительственные войска, спецподразделения и исламские фундаменталисты согласились на временное перемирие, признав, что бывают случаи, когда согласие, мир и любовь должны взять верх над политическими распрями, ненавистью и насилием.

Следуя древнему обычаю, брачный ритуал был проведен в мечети Кидаля уважаемым и добросердечным марабутом (имамом) Сонго Бабангаси, другом обеих семей. Однако жених и невеста на церемонии отсутствовали, что также было по правилам.

Союз заключался не по воле родителей, а по взаимному влечению молодых, но они, выросшие в пустыне, привыкли чтить традиции и нисколько не возражали, чтобы их свадьба была традиционной — ради уважения к предкам.

Родители научили их главному — как выживать среди беспощадных песков. Пустыня не менялась, напротив, она становилась еще более жестокой по отношению к тем, кто в ней жил, а значит, самым ценным для молодых был опыт, переданный старшими.

По традиции невеста и ее лучшая подруга располагались в небольшой шелковой хаиме, которую каждое утро разбирали и тут же возводили заново, делая ее все просторнее и роскошнее. Тем самым девушки доказывали, что готовы исполнять женские обязанности в кочевом быту и что брачный союз принесет достаток, счастье и многочисленное потомство.

Бабушки молодоженов решали куда более сложную задачу — отпугивали злых духов гри-гри — эти паршивцы с незапамятных времен завидовали счастью людей и считали свадьбы лучшим временем для своих коварных проделок.

Искусные мажарреры вырезали из серебра несметное количество амулетов, призванных удержать гри-гри и им подобных подальше от оазиса. Ведь поговаривали, что они способны лишить мужчин силы, а женщин — страсти. Если и правда так, хуже и не придумаешь, потому что первая брачная ночь, когда супруги не смогут в полной мере насладиться друг другом, сулила мрачное будущее не только им самим, но и их потомству.

Возможно, гри-гри были всего лишь плодом воображения, но старухи, пусть даже неграмотные, хорошо знали, что воображение имеет обыкновение подшучивать над людьми в самые неподходящие моменты.

Серебряные амулеты и заклинания, несомненно, принесли пользу, ибо на третий день праздника в оазисе по-прежнему царила радость и звучал смех.

С самого рассвета гости веселились — участвовали в верблюжьих скачках, соревновались в стрельбе холостыми зарядами (винтовки выдавались устроителями) и даже играли в футбол. Парни из клуба, который спонсировал отец жениха, умудрялись демонстрировать виртуозное владение мячом даже на зыбкой песчаной почве.

С наступлением вечера, позволив гостям насладиться великолепным закатом, во время которого стаи перелетных птиц чертили в небе путь на север, в оазисе разожгли костры. После пира, достойного царей: на вертелах без остановки жарились бараны, козлята, кролики и куры, многие расположились у сцены, ожидая выступления прославленного поэта, прибывшего из самой Мекки — священной колыбели Пророка. А пока его не было, публику развлекали фокусники, комедианты, музыканты и танцовщицы. Те, кто хотел, мог отойти и насладиться всевозможными сладостями и выпить чая.

И вот наконец человек, имеющий великую честь родиться в тени Каабы в Святом городе, начал нараспев читать стихи о великих подвигах самого благородного и славного из всех правителей Аравии.

Гасель Мугтар (он тоже был на свадьбе) всегда задавался вопросом, как получилось, что так быстро, меньше чем за столетие, исчез дух человека, который продемонстрировал не только невероятный ум, но и глубокую любовь к свободе, согласию и справедливости.

Будучи отцом почти сотни детей, он стал прародителем целой вереницы паразитирующих «принцев», которые беззастенчиво растрачивали огромные богатства, принесенные нефтью, и в стране героического пращура установили жестокий диктаторский режим, игнорируя наследие человека, которому обязаны всем.

По мнению Гаселя, Сауд Аравийский[16] заслуживал того, чтобы родиться туарегом. Пусть в его жилах никогда не текла кровь Народа Вуали, Копья и Меча, но душа явно смотрела на мир сквозь призму суровой аскезы и братства — качеств, неизменно рождающихся в людях, закаленных беспощадной средой. Туареги веками жили в пустыне. Они были словно семена ачеб, которым не нужны плодородные земли и близость к колодцу, но стоит пролиться дождю, как они пробуждаются и покрывают пустыню изумрудной зеленью, превращая ее в цветущий край, пусть и ненадолго. Но эти семена не исчезают, нет — они спят до нового дождя, который, быть может, придет лишь через пятнадцать лет, но все равно придет.

Тот человек, почти двухметровый великан, который еще юношей поклялся вернуть трон, похищенный у его отца, несомненно, должен был родиться туарегом. Ведь он осмелился бросить вызов всесильной Османской империи и фанатикам, пытавшимся навязать ему свои жесткие догмы. Неслучайно президент Рузвельт назвал его самым умным правителем из всех, кого знал. Но его великое наследие растворилось в бурных волнах черного золота.

Гасель Мугтар прекрасно понимал, что баллада о подвигах героя может тянуться часами, а то и днями, и потому выбрал подходящий момент, чтобы незаметно ускользнуть. Он притворился, будто идет к уборным, хотя на самом деле намеревался укрыться в песчаных дюнах, прежде чем кто-либо заметит его исчезновение.

Перед тем как уйти, он бросил взгляд на элегантного, холеного египтянина, который уже дважды выходил из лагеря под предлогом того, что должен «крутануть мотор фургона, иначе разрядится батарея». Гасель надеялся, что прелести пышнотелой сенегальской дамы, сидевшей рядом, не дадут этому господину покинуть вечеринку раньше времени.

С собой у него был ночной прицел, который он обычно крепил к своему ружью. Отойдя на безопасное расстояние, туарег растянулся на вершине бархана и, прищурившись, начал изучать через прицел стоянку автомобилей. Как всегда, ему пришлось запастись бесконечным терпением — отыскать нужную машину среди десятков других было задачей не из легких, как и вычислить, где стоят охран ники.

Сохранив в памяти каждую деталь, он убедился, что времени у него предостаточно, и принял решение подойти с тыла, делая долгие остановки, чтобы лишний раз убедиться: повода для тревоги нет. Добравшись до брезентового ограждения, защищавшего стоянку от ветра, Гасель проскользнул внутрь и с удовлетворением отметил, что его расчеты были верны. В десяти метрах слева стоял тот самый фургон, который он искал.

Двери были заперты, но окна оставались приоткрытыми, позволяя воздуху свободно циркулировать. Гасель подкрался ближе и заглянул внутрь — на высокой кушетке лежал мужчина и, кажется, спал. Он устроился в тени и принялся ждать.

Как и в предыдущие две ночи, ровно в полночь небо расцвело огненными всполохами фейерверков. На сей раз они знаменовали завершение праздника и потому были особенно красочными. Как и ожидалось, охранники, не устояв перед зрелищем, отвлеклись.

Гасель завернул камень в свой тюрбан, размахнулся и разбил переднее пассажирское стекло. Просунул руку внутрь и быстро отпер дверь. Мужчина на кушетке даже не шелохнулся, и туарег без лишних колебаний оглушил его камнем.

Работая водителем грузовика, Гасель научился понимать механику едва ли не лучше, чем самих людей. Он знал, что у него есть почти десять минут, пока длится огненное представление, и потому не торопился. Ловко выбирая нужные провода, он замкнул контакт. Двигатель тихо, почти ласково заурчал.

В небе рассыпались водопады разноцветных огней, и зачарованные стражники не могли отвести взгляда от столь редкого зрелища в этих глухих краях. Никто из них не заметил, как позади, в тени, завелся фургон с потушенными фарами, плавно развернулся и, словно призрак, растаял в непроглядной темноте.

* * *

Они прибыли в Кидаль на закате. Омар аль-Хебир уже собирался исчезнуть на одной из узких улочек, когда услышал оклик:

— Эй, приятель… Ты забыл осла!

— Дарю его тебе.

— И зачем мне осел?

— Для того же, для чего и мне.

Юссуф приблизился, ведя упрямое животное за ухо, и с явной насмешкой протянул поводья.

— Тебе бы быть осторожнее. Если уж притворяешься жалким пастухом, готовым отдать последнюю монету за спасение своего единственного животного, то не можешь так просто бросить его. Это вызовет подозрения. Не забывай, нас ищут.

Омар понял, что тот прав, и недовольно буркнул:

— Уйти я хотел не от него, а от тебя. Хотя, в сущности, разницы нет. Ты знаешь, что у меня при себе крупная сумма. — А ты знаешь, что при себе у меня, — ответил бывший помощник, поглаживая спину осла. — Вот потому-то нам и стоит держаться вместе в этом вонючем месте, где мы никого не знаем.

— Пожалуй, что да, — согласился Омар. — И чтобы нам не пришлось подозревать друг друга, потому что, как известно, чем меньше между друзьями интересов, тем крепче дружба, лучше будет, если этой ночью каждый спрячет свое добро там, где сочтет нужным, а завтра встретимся здесь.

— Чем меньше соблазн, тем меньше опасность, — усмехнулся Юссуф, уходя. Прежде чем раствориться в темноте, он вскинул руку и бросил через плечо:

— Береги осла! Сегодня ночью только он будет тебя охра нять.

Оставшись в одиночестве, Омар аль-Хебир размышлял, какого черта он делает на этой пустынной площади, откуда уже разошлись последние пассажиры грузовика. Вскоре все вокруг погрузится в непроглядный мрак, и ему придется прятаться в лабиринте улиц, на которых объявлен комендантский час. В любой момент его может остановить патруль, обыскать, проверить, не носит ли он оружия… И тогда обнаружится вещь, куда более опасная, чем оружие, — широкий пояс из плотной парусины, набитый почти двумястами тысячами долларов.

Первым делом нужно спрятать эту «честно заработанную» сумму. Не столько из страха, что его ограбят, сколько из страха, что спросят, откуда такие деньги. Обвинят в грабеже? Плохо. Скажет, что заработал их на службе у тирана Каддафи? Еще хуже.

Как бы он ни оправдывался, итог один — веревка на шее.

Его единственным союзником был осел, благодаря которому он может сойти за простого нищего.

Животное тем временем с аппетитом обгладывало свисающие из-за стены ветви, не ведая о грозящей хозяину опасности.

До слуха донеслись слабые звуки старой песни. Омар вдруг осознал, что уже несколько месяцев не слышал музыки. Он несколько месяцев не спал в нормальной постели и не ел приличной еды.

Свет фар скользнул по ближайшей стене. Военная машина. Оставаться на месте было слишком рискованно, но и углубляться в узкие переулки, где его мог поджидать грабитель — да тот же Юссуф, — тоже не радовало.

Стиснув зубы, Омар вытащил револьвер, готовый стрелять, уловив любое подозрительное движение, вздохнул и шагнул в темный проулок, зажатый между высокими необмазанными глиняными стенами. Изредка попадались массивные двери, крепко запертые на ночь. Было очевидно: в неспокойном Кидале никто не выходил без крайней необходимости.

Едва он свернул за угол, как из переулка впереди медленно выполз еще один автомобиль, полный вооруженных людей.

Теперь доллары в поясе жгли его сильнее, чем раскаленный песок под ногами. Нужно было срочно от них избавиться.

Омар остановился, пытаясь сориентироваться и выискивая в темноте хоть какое-нибудь укрытие. Вдруг за спиной раздались осторожные шаги, едва слышные на песке. Он вжался в стену и присел, затаившись. Несколько секунд сидел неподвижно, чувствуя, как сгущается воздух. Тихо взвел курок, медленно повернулся, готовый стрелять… и встретился взглядом с парой огромных карих глаз.

— Чертово животное… — прошипел он, зло выдыхая. — Чуть сердце не остановилось! Какого черта ты здесь делаешь?

Осел, разумеется, не ответил. Будто понимая, что не время кричать, он молча следовал за Омаром, пока тот не вышел к разрушенному складу металлолома. Место было идеальным: не только для ночлега, но и для того, чтобы зарыть все, что могло стоить ему жизни, включая револьвер.

Проснулся он голодным. Из своих сбережений он извлек накануне несколько долларов — ровно столько, чтобы не тревожиться о завтрашнем дне, — и покинул укрытие, стараясь не привлекать внимания. Осел покорно последовал за ним и, когда они вернулись на площадь, тут же принялся жевать листья с чахлого деревца.

Неподалеку, в уличной лавке, которой еще вчера не было, Омар купил палочку жирного шашлыка, кусок хлеба и теплый напиток. Хлеб оказался черствым, мясо явно принадлежало любому существу, кроме барана, а питье оставляло желать лучшего. Но после стольких дней скитаний еда показалась настоящим пиршеством.

Он устроился в тени полуразрушенной стены и принялся наблюдать за тем, как вновь загружается тот самый грузовик, на котором он приехал. Машина должна была вскоре отправиться обратно, и французские легионеры тщательно досматривали пассажиров, проверяя документы и задавая одни и те же вопросы.

Ожидая, пока закончится проверка, водитель грузовика подсел к Омару. Вытащил сигарету, предложил вчерашнему знакомцу и, получив отказ, прикурил сам. Потом кивнул в сторону осла:

— И что ты собираешься с ним делать?

— Думаю, в конце концов сожру его.

— Если продашь его старику из лавки, он избавит тебя от этого, — хмыкнул водитель. — Впрочем, ты уже съел что-то такое. Уверен, твои шашлыки были из кота. Говорят, ослятина вкуснее.

Он затянулся, выпустил густой клуб дыма и серьезным тоном добавил:

— Советую тебе убираться из Кидаля как можно скорее, приятель. Это место — не просто задница мира. Это кусок дерьма. И очень скоро Са’д аль-Мани взорвет его к чертям.

Омар нахмурился.

— Кто такой Са’д аль-Мани?

— Один из тех, кто думает, что Бог все сделал неправильно, и хочет исправить его ошибки. Никогда о нем не слышал?

Омар покачал головой.

— И правильно, — сказал водитель, вставая. — Чем меньше знаешь, тем дольше живешь.

Махнув рукой на прощание, он запрыгнул в кабину, и вскоре грузовик, ревя мотором, скрылся в облаке пыли.

Омар проводил его взглядом. В городе пахло смертью. Она кружила над Кидалем, точно стервятники над падалью.

Не успел он об этом подумать, как с другого конца площади появился Юссуф. Он явно был доволен чем-то.

— Иди сюда, — сказал он, схватив Омара за рукав. — Хочу тебе кое-что показать.

— Что?

— Лучше сам увидишь.

— Знаешь, я терпеть не могу сюрпризы.

— Этот тебе понравится.

— Сильно сомневаюсь. В последний год каждый сюрприз стоил мне либо куска нервов, либо жизни одного из моих людей.

Они быстро зашагали по узким улицам, а осел, будто чуя перемены, трусил за ними, оставив прежний ленивый шаг.

Через несколько минут они вышли на широкую пустошь. Юссуф остановился, торжественно раскинул руки и с широкой улыбкой спросил:

— Узнаёшь?