Называть это место аэропортом было так же нелепо, как называть хлипкую весельную лодчонку океанским лайнером. Впрочем, если повезет, если руки крепкие и хватит терпения, на лодке можно пересечь океан. А если проявить мастерство и отвагу, если будет сопутствовать удача, то и самолет можно посадить на песчаную полосу Кидаля, не влетев при этом в лачуги, теснившиеся по краям, и в крошечное здание терминала.

Прошло уже три дня с тех пор, как здесь приземлялись какие-то самолеты, если не считать французских военных. К вечеру раздраженный Ибрагим Муса вышел из своего кабинета, мрачно размышляя, как, черт побери, прокормить семью, пока этот хаос продолжается.

Нет авиасообщения — нет грузов. Нет грузов — нечего передавать джихадистам. А если в регионе объявлена красная тревога, то детей «на какао» тоже не отправишь.

Его конкуренты с юга легко могли продолжать свой бизнес — им достаточно было просто пересечь границу. Но Кидаль находился слишком далеко от Кот-д’Ивуара, и арендовать грузовик означало идти на неоправданный риск: французы или малийские военные перехватят его в два счета.

Он знал людей, которые умели извлекать выгоду из войны. Но сам этому пока не научился. Если только Са´д-аль-Мани не возьмет город под контроль и не отблагодарит его за верную службу, семье грозят тяжелые времена. Продовольствие стремительно заканчивается, цены взлетели до небес.

В мирное время сюда, в Кидаль, изредка прилетали гуманитарные самолеты, нагруженные рисом, мукой, маслом, сухим молоком, медикаментами. Ибрагиму почти всегда удавалось урвать что-то для себя. Но теперь французы держали все под контролем.

Последний раз, когда он попытался прибрать к рукам немного припасов, мрачный сержант с французского блокпоста пригрозил ему публичной поркой, если еще раз застанет за воровством.

«Французские свиньи! Они снова возомнили себя хозяевами страны!» — с ненавистью подумал Ибрагим.

Ночь уже окутала улицы. Возвращаясь с работы, он задержался, болтая с соседом, который, наслаждаясь прохладой, сидел у дверей своего дома. Когда же наконец он извлек ключи, чтобы открыть свою дверь, из темноты выступил неизвестный и холодно спросил:

— Ибрагим Муса?

Тот кивнул — и это стало последним движением в его жизни.

Услышав выстрел, предусмотрительный сосед быстро схватил свой стул и исчез в доме. Времена были неспокойные, и он всегда подозревал, что рано или поздно кто-то сведет счеты с таким сомнительным и лживым типом, как Ибрагим Муса. И вот этот день настал. Смутные времена подходят для мести.

Эхо выстрела еще не успело затихнуть, а Гасель Мугтар уже растворился в темноте. Спустя десять минут он сидел в доме Суилема Баладе, беседуя с его женой. Самому Баладе предстояло еще немало работы в эту ночь.

Гасель любил говорить с этой болезненной женщиной о жизни и смерти — так, как могут говорить только те, кто знает, что смерть ходит совсем рядом.

Галия Мендала напоминала цветок, с которого теплый, но настойчивый ветер постепенно срывал лепестки, превращая его в бутон, вопреки всему хранивший в себе очарование юности. С черной, словно оникс, кожей, слегка раскосыми глазами, совершенной линией губ и тонкими длинными пальцами, она казалась женщиной, несущей в себе какую-то вину. Вину за то, что не смогла родить детей мужчине, которого здесь называли Писателем, за то, что стала для него скорее обузой, чем опорой.

Она восхищалась своим мужем, ведь он не только заботился о ней, но мог часами читать вслух удивительные истории из «Тысячи и одной ночи», меняя голос столь искусно, что ей казалось, будто в их спальне оживают тени целой труппы первоклассных актеров.

Галия гордилась своим сонгайским происхождением, но больше всего — своей матерью. Именно она, рискуя всем, восстала против жестоких традиций деревни и отказалась подвергнуть дочь страшному обряду.

— Тридцать лет назад такой поступок считался едва ли не святотатством, — говорила Галия почти шепотом, с теплой, бархатистой интонацией. — Но моя мать не дрогнула. Когда же она поняла, что моя бабушка при первом же удобном случае отнимет у меня то, что принадлежит мне по праву, мы сбежали. Сбежали и больше никогда не возвращались. Мы голодали, но благодаря маме, когда я стала женщиной, я смогла познать всю полноту любви Суилема — и подарить ему свою. Пусть Господь дарует ей покой!

Она была единственным человеком, которому Гасель Мугтар решился рассказать о своих чувствах к Алине. Единственной, кому он прочел стихотворение, посвященное Заир…

— Ей бы понравилось, если бы ты прочитал это лично, — заметила Галия. — Нам, женщинам, нравятся такие вещи.

— Но не Заир… — возразил он уверенно. — Она бы только рассмеялась.

— В таком случае она была бы недостойна твоего стихотворения, — заметила собеседница. — А по тому, что ты мне рассказал, она должна быть достойна. Когда снова увидишь ее, прочти ей это — и убедишься, что она не засмеется.

— Я бы предпочел больше ее не видеть… Потому что она — единственная, кто может заставить меня прекратить борьбу.

— Но ты не говорил, что она против этого.

— И она не против.

— Тогда в чем дело?..

— «Караванщик, что тратит время, вспоминая оазис, оставленный позади, рискует не увидеть следующий».

— Мне трудно тебя понять, ведь вся моя жизнь — это постоянный взгляд в прошлое, но я стараюсь… — Прекрасная женщина задумалась, сделала паузу, а затем осмелилась спросить:

— Смог бы ты написать столь же прекрасное стихотворение, чтобы я прочла его Суилему?

— Суилему не нужны стихи… — искренне ответил он. — Достаточно просто видеть тебя.

— То, что ты только что сказал, — это тоже своего рода стихотворение… — с улыбкой заметила она, а затем почти шепотом добавила: — Иногда я спрашиваю себя, почему, если мир полон несчастных людей, а нам для счастья нужно так мало, Господь решил забрать меня так рано?

— Из ревности.

* * *

Это была широкая ложбина, возможно, прежнее русло реки Нигер, до того как мстительный дровосек Тимбукту не изменил ее течение. Хотя назвать это место настоящим оазисом было трудно — пальмы здесь отсутствовали, — довольно густая растительность резко выделялась на фоне окружающих дюн; казалось, они стремились обнять зеленый островок или скрыть от чужих глаз.

В самом центре торчала видавшая виды хаима, рядом с ней — огород, обнесенный примитивной изгородью, и колодец, возле которого сидела девочка. Малышка оживленно разговаривала с тряпичной куклой, а напротив нее маленький ослик сидел на задних ногах так по-человечески, будто внимательно слушал.

Тридцать коз, четыре дромедара и еще три осла паслись в беспощадном окружении слепней, которые тут же переключились на незнакомца, надеясь разнообразить свой рацион человеческой кровью.

Даже такой закаленный человек, как Омар аль-Хебир, привыкший выживать в самых суровых условиях, невольно задался вопросом, каким образом кто-то мог выбрать это место для жизни. Тут есть вода, но эти кусачие паразиты…

Он выждал несколько минут, оценивая возможные риски, подстерегавшие его, а затем решил привлечь внимание девочки.

Та взглянула на него с выражением человека, увидевшего призрак, закричала, и вскоре на пороге хаимы показался великан-негр с широким шрамом, уродовавшим лицо. Он был почти наг, за исключением набедренной повязки, а в руках держал старую двустволку, которая, скорее всего, нанесла бы больше вреда стрелку, чем его цели.

Омар аль-Хебир решил, что сейчас не лучшее время для рискованных стычек, поэтому просто сел и поднял руки, давая понять, что ждет, пока к нему подойдут.

— Ассаляму алейкум!

— Ассаляму алейкум!

— Ты пришел с миром?

— Разве не очевидно? Ты мог бы убить меня.

— И что бы мне это дало? — логично возразил великан. — Говорят, мои предки любили человеческое мясо, но это было очень давно. Да и если честно, твоя плоть не выглядит слишком аппетитной.

— У меня есть деньги.

— Может, мои предки и были каннибалами, но уж точно не ворами, — заметил хозяин хаимы, усаживаясь рядом. — Откуда ты пришел?

Омар аль-Хебир молча указал большим пальцем за спину. — Из пустыни.

— Вокруг нас везде пустыня… — хмыкнул гигант. — Но с той стороны еще никто никогда не приходил.

— Меня застала буря. Верблюд погиб.

— Странно… Обычно в бурю первым погибает всадник, а не животное. Но не мне судить. Чем могу помочь?

— Продай мне воды, коз и осла.

— Вода бесплатна, но мои животные не продаются.

Омар аль-Хебир вытащил из мешка толстую пачку банкнот и наполовину вогнал ее в песок.

— Я заплачу в двадцать раз больше их стоимости.

Негр молниеносным движением схватил слепня, пытавшегося его ужалить, и раздавил насекомое огромными пальцами.

— И что мне с этим делать? — спросил он, глядя на деньги.

— Здесь — ничего, — спокойно ответил Омар. — Но где-нибудь в другом месте ты сможешь купить двести коз и двадцать ослов.

— Эти пастбища не выдержат столько скота, — усмехнулся человек с жутким шрамом. — Животные сдохнут от голода.

— В таком случае ты сможешь купить себе новую, просторную хаиму, хорошее ружье, красивые наряды для жены и говорящую куклу для дочери.

Великан покачал головой, словно обдумывая предложение. Затем вновь проявил поразительную ловкость, поймав еще одного слепня, и задумчиво произнес:

— Все это, конечно, неплохо… Хотя не уверен, что Калиа согласится сменить свою куклу — они вместе с самого ее рождения. Да и говорящие куклы говорят по-французски, а она этого языка не понимает.

— Возможно, им обеим хочется новую подругу… — предположил Омар с той же интонацией. — А если не понравится, всегда можно выбросить куклу в колодец.

— Это было бы неправильно. Многие девочки вообще не имеют кукол.

— То, что ты сейчас сказал, доказывает, что ты добрый человек.

— Это лишь означает, что я не привык ничего выбрасывать… — хмыкнул хозяин хаимы, а затем добавил: — Ладно. Возможно, я соглашусь. Но сначала скажи, зачем тебе козы и осел, если впереди только пески?

— Чтобы добраться до Кидаля. Ты знаешь, где это?

Негр неопределенно пожал плечами, показывая, что не совсем уверен.

— Кажется, вон в том направлении, но очень далеко… — Затем, поколебавшись, добавил: — Тебе не было бы удобнее взять верблюда? У меня есть великолепный белый мехари, он выдержит долгий путь.

Сидящий рядом с ним незнакомец покачал головой.

— Человек, едущий на великолепном белом мехари, привлекает внимание. А не все такие честные, как ты. Зато жалкий пастух, который гонит тощих коз, не вызывает дурных мыслей.

— Мои козы не тощие! — возмутился владелец.

— Будут тощими, когда мы доберемся до Кидаля.

— Это правда… — задумчиво протянул великан. — Дойдут худыми, изможденными… если вообще дойдут. Калиа будет огорчена — она видела, как они рождались, и любит их дрессировать. У нее талант к животным, иной раз мне кажется, что они ее понимают.

— Значит, ты соглашаешься?

— С одним условием.

— И каким?

— Ты признаешься, что на самом деле бежишь от правосудия. И надеешься, что притвориться жалким козопасом будет проще, чем скрываться в роли богатого разбойника. — Ты слишком умен для человека, живущего в таком месте… — с иронией заметил Омар аль-Хебир.

— Именно поэтому я здесь и живу, — недовольно парировал собеседник. — Тут единственная напасть — слепни, и то лишь три месяца в году. А за пределами этого места люди надоедают круглый год. — Он кивнул на полузакопанные в песке деньги и добавил: — Если скажешь, от кого бежишь, я принесу тебе воду, приведу осла и коз.

Омар аль-Хебир выдержал паузу, снова подивился ловкости негра, умело отлавливающего насекомых, попытался придумать убедительную ложь, но в конце концов решил, что оно того не стоит.

— Я бегу от туарегов. Они обвиняют меня во всех преступлениях, какие только можно вообразить, и назначили за мою голову награду.

— Я не туарег.

— Я знаю. Но меня хотят убить и некоторые другие племена. И признаться, они правы.

— В этом я не сомневаюсь, но для меня ты всего лишь путник, потому что до сих пор вел себя безупречно…

— Ты справедливый человек, — признал Омар аль-Хебир.

Гигант поднялся, забирая ружье и деньги, и с усмешкой бросил:

— За какие-то несколько минут ты назвал меня честным, сострадательным, рассудительным и справедливым. Пожалуй, я пойду за твоими животными, пока ты не начал считать меня еще и красавцем…