Президент Нигерии объявил чрезвычайное положение в северных районах страны после серии смертельных атак, совершенных радикальной исламистской группировкой.

Террористы-джихадисты устроили кровавую бойню в городе Потискум: они ворвались на территорию школы, подожгли здание с учениками и преподавателями внутри, а затем хладнокровно расстреливали тех, кто пытался спастись бегством. Сорок шесть юных жизней были оборваны[13].

Это нападение стало самым жестоким из трех атак на учебные заведения, произошедших с момента, когда в мае армия начала наступление против террористической группировки «Боко Харам», чье название переводится как «Западное образование — это грех»[14].

Но даже военная операция не смогла остановить поток насилия. Боевики «Боко Харам», стремящиеся установить исламский порядок в северных землях, продолжают террор, а их жертвами в основном становятся христиане. Только за последний месяц были атакованы еще две школы: в городе Майдугури погибли девять студентов, в Даматуру — семь.

«Сложившаяся ситуация требует решительных и беспрецедентных мер для восстановления порядка», — заявил президент в теле- и радиообращении к нации. Он подчеркнул, что уже отдал приказ начальнику Генерального штаба Вооруженных сил направить в пострадавшие районы дополнительные войска для проведения внутренних операций по обеспечению безопасности.

«Этим войскам, а также другим силовым структурам даны четкие приказы: использовать все необходимые средства, предусмотренные боевыми протоколами, чтобы положить конец безнаказанности террористов и повстанцев», — сказал лидер страны.

Новые чрезвычайные меры включают арест и задержание подозреваемых, установление контроля над зданиями, использовавшимися террористами, блокировку районов, где действуют боевики, проведение обысков и задержание людей, незаконно владеющих оружием.

Однако, в отличие от прежних чрезвычайных положений, когда всех чиновников в пострадавших регионах отправляли в отставку, на этот раз губернаторы сохранят свои посты, чтобы не нарушать работу местного управления.

Президент недвусмысленно заявил: восстание на севере Нигерии угрожает территориальной целостности государства.

«Эти террористы и повстанцы явно стремятся подчинить себе части нашей страны, а затем постепенно захватить ее целиком. Они атакуют правительственные учреждения, убивают невинных граждан, сжигают дома, берут в заложники женщин и детей.

Это не просто преступления — это фактически объявление войны. И мы не потерпим этого!»

Правительство пыталось пойти по пути переговоров, предложив амнистию тем боевикам, кто готов сложить оружие. Но экстремисты ответили отказом.

Гасель Мугтар отложил газету на стол и поднял взгляд на Суилема Баладе, который с явным удовольствием потягивал утренний кофе. Вернее, то, что в осажденном городе теперь называли кофе, ведь настоящие зерна давно заменили цикорием.

— Никогда не разбирался в политике, — пожал он плечами. — Но если Нигерия, одно из крупнейших нефтедобывающих государств Африки, с сильной армией, не может справиться с исламистами, то сомневаюсь, что Мали, одна из беднейших стран мира, решит свои проблемы.

— Американские, французские и британские армии куда мощнее, но и они не могут избавить мир от страха перед террористами, — хмыкнул Баладе. — Совсем недавно в Лондоне двое исламистов средь бела дня отрезали голову солдату, а потом, не торопясь, стояли на улице с окровавленными мачете, беседуя с прохожими. Они заявляли, что скоро начнется война, после которой не останется никого, кто не поклоняется Аллаху. Они продолжают использовать стратегию, придуманную еще Старцем с горы. Это означает, что им достаточно одержимых фанатиков-смертников, и ни одна армия не сможет их победить, пока не начнет сражаться их же методами.

— Сомневаюсь, что среди иудеев, христиан, буддистов или анимистов найдется много желающих подорвать себя ради навязывания своих убеждений, — заметил Гасель, доедая завтрак. — Даже я, мусульманин, прекрасно осознающий, что погибну в этой глупой войне, не испытываю желания, чтобы мои останки потом сгребали лопатой.

— Проблема не в тех, кого можно убедить, а в тех, кто умеет убеждать, — тяжело вздохнул Писатель. — Какой-то канадский мальчишка, которому никто не давал свечу на этих похоронах, пересекает полмира, чтобы промывать мозги неграмотным крестьянам, от имени которых мне же приходится писать предсмертные письма. Он рассказывает им сказки о рае, ожидающем каждого, кто взорвет себя ради «великой идеи». Всего лишь жалкий выскочка, который тяготился тем, что в родном Торонто его ждет скучная, ничем не примечательная жизнь. Он предпочел стать кровавым религиозным лидером в затерянном африканском государстве…

Суилем Баладе отставил пустую чашку и ухмыльнулся:

— Если подумать и учитывая, что мы не знаем, выжил ли Омар аль-Хебир, идея убить Са’д аль-Мани мне кажется весьма удачной.

— Готов поспорить, что Омар выжил, но, в конце концов, какая разница, — пожал плечами Гасель. — Проблема в другом: мы понятия не имеем, где они сейчас.

— О первом мне сказать нечего, но Са‘д аль-Мани, как нам известно, скрывается в Адрар-Ифорасе. Если его загонят в угол, он уйдет в Алжир. А еще, как и всякому настоящему психопату, ему нравится хвастаться своими деяниями.

Гасель молча наблюдал за Писателем, который в этот момент наливал себе очередную чашку отвратительного на вид отвара. Поколебавшись немного, туарег все же признал свою неосведомленность:

— Не совсем понимаю, что такое психопат. Полагаю, это что-то вроде безумного фанатика? О чем ты вообще говоришь. Разъяснишь?

— О том, что самоуверенный Са‘д аль-Мани любит оставлять свою метку, когда происходят организованные им теракты.

— Какую еще метку?

— Лист клена.

— Лист чего?

— Клена. Это дерево не растет в пустыне.

— И к чему это?

— Дело в том, что кленовый лист — символ Канады. Канадцы в ярости, и их правительство, похоже, всерьез решило отправить сюда батальон спецназа, чтобы покончить с этим Са‘д аль-Мани.

— Канада? Это же страна, где почти всегда холодно… — Гасель Мугтар вопросительно посмотрел на собеседника и, получив утвердительный кивок, хмыкнул с явным недоверием. — Ну, тут они себя покажут…

— Думаю, им выдадут подходящее снаряжение.

— Не в снаряжении дело, а в людях, — отрезал туарег. — Это пустыня. И только люди пустыни должны сводить счеты с теми, кто пришел сюда портить нам жизнь.

— Тут не поспоришь, — кивнул Суилем. — Главная проблема Африки в том, что к нам постоянно приходят чужаки, чтобы «разрешить наши беды», но в итоге только усугубляют их. Англичане, французы, немцы, португальцы, испанцы, бельгийцы… Они десятки раз приходили нас «спасать» — и десятки раз лишь загоняли глубже в бездну. Теперь на смену им пришли экстремисты со всего света.

— Что ж, какими бы фанатиками они ни были, ситуация, в которой они оказались, хуже не придумаешь. Если они решили спрятаться в Адрар-Ифорасе, у них начнутся большие проблемы, потому что сейчас время страшной засухи. Оружие и провизию можно доставить верблюдами, машинами или даже самолетами. Но вот воду — только автоцистернами. Ты знаешь, где сейчас находится Амени?

— В Тимбукту.

— Я так и думал… Можешь его найти?

— Зачем?

— Он невероятно сообразительный. Насколько я понял, у него масса связей, и, если понадобится, он сможет отвезти меня в Адрар-Ифорас.

Писатель задумался, провел рукой по носу — очевидно, этот жест помогал ему сосредоточиться — и наконец кивнул, будто только что пришел к разумному решению.

— Если он прилетит под предлогом доставки медикаментов, французы вряд ли станут возражать. Но меня беспокоит один инспектор таможенной полиции. Известно, что он берет взятки от джихадистов.

— Скажи мне, кто он, и он перестанет быть проблемой.

— Так просто?

— Так просто, — кивнул туарег. — Я никогда не хотел заниматься этим делом, но, раз уж взялся, доведу его до конца. Если кто-то помогает врагам, он мой враг.

— Дело не только в том, что он сотрудничает с джихадистами. Этот человек — один из крупнейших торговцев детьми в регионе. Увозит их, обещая родителям, что они выучатся и будут работать механиками или официантами. Но все знают: в итоге их обращают в рабов на плантациях какао в Кот-д’Ивуаре.

— Если родители это понимают, зачем же они отдают своих детей?

— Потому что восьмилетний ребенок съедает столько же, сколько двое трехлетних. А здесь самый высокий уровень детской смертности в мире. Когда семья отправляет одного ребенка «на какао», она верит, что спасает двух его братьев. — Суилем Баладе пожал плечами — жест, говорящий о том, что эта проблема не имеет решения. Затем добавил:

— Детям, которые пытаются сбежать, отрубают руку. А хозяева плантаций потом заявляют, что это несчастный случай. Мол, ребятишки слишком малы, а мачете, которыми они вскрывают плоды какао, слишком острые… — Он шумно выдохнул и горько выплюнул:

— Пройдись по рынку — увидишь тех, кого вернули родителям из-за того, что они стали калеками.

* * *

Они оставались в напряженном ожидании довольно долго, и только когда окончательно убедились в том, что за ними никто не следит, решились заговорить.

— Что думаешь? — спросил Омар аль-Хебир.

— Думаю, что либо эта змея на самом деле ящерица, либо мы выглядим как два идиота, потому что у меня уже задница отваливается… — проворчал Юссуф, не меняя позы. — Этого сына ослицы нет там, наверху. А если он все же прячется в какой-нибудь расселине, пусть уж лучше пристрелит меня, чем еще хоть минуту я просижу на этом проклятом камне.

— Ну, тогда пошли! Иншалла!

Добравшись до скал, они без колебаний бросились в воду с шумным плеском, словно дети. Только так можно было по-настоящему расслабиться после долгих дней напряженного пути. Но, отмокая в водоеме, они все время держали голову высоко, чтобы уберечь глаза от раздражения.

Вода была непригодна для питья, но они знали, как ее правильно смешивать с имеющимся запасом, чтобы не рисковать. Слишком соленая, она на мгновение утоляла жажду, но вскоре делала ее еще сильнее. Горький привкус предупреждал об опасности — напившись без меры, можно было подцепить дизентерию и умереть от обезвоживания.

По краям водоема росли кусты амайила и тибунуара — даже глупые козы не притрагивались к ним, зная, что они ядовиты: их корни отравляли воду.

Оставалась только одна проблема — выбраться живыми отсюда.

— Как думаешь, где мы сейчас? — неожиданно спросил Юссуф, будто бы между делом.

— В шести-семи днях пути от Кидаля… Наверное.

— Ты когда-нибудь был в Кидале?

— В Кидале никто никогда не был… — последовал странный ответ. — По крайней мере, никто в здравом уме. Это один из самых отдаленных, жестоких и знойных городов на планете.

— Думаешь, встретим там джихадистов?

— Без сомнений.

— А тех, кто бьет в эттебель?

— Тоже.

— Почему бы им не переубивать друг друга и оставить нас в покое?

Омар аль-Хебир приподнялся на локте и посмотрел на своего бывшего помощника так, словно не мог поверить, что он сморозил такую глупость.

— Они и убивают друг друга, можешь не сомневаться, — хмыкнул он. — Но, поскольку они убивают бесплатно, в охотку, сил у них предостаточно.

— А ты никогда не убиваешь бесплатно?

— Нет. По крайней мере, стараюсь избежать этого.

— А я вот знаю немало людей, которые вполне заслужили бесплатную пулю, — заметил Юссуф.

— Ну, это уже дело вкуса…

Омар поднялся и нарочито медленно начал одеваться, затем взглянул на небо, оценивая, сколько еще осталось до темноты, и наконец сказал:

— Сейчас лучшее, что мы можем сделать, — это вернуть друг другу оружие и разойтись. Потому что рано или поздно я захочу уснуть, и мне будет не по себе, зная, что ты рядом.

— Мы шесть лет плечом к плечу, и ты все еще мне не доверяешь? — с обидой спросил Юссуф.

— Я тебе не доверяю именно потому, что мы шесть лет бок о бок, мой дорогой, — ухмыльнулся Омар. — Я слишком тебя ценю, чтобы поддаться искушению отнять твою воду… И еще меньше хочу, чтобы ты поддался искушению отнять мою.

К тому моменту, когда солнце коснулось горизонта, они уже потеряли друг друга из виду. С наступлением темноты Омар аль-Хебир ускорил шаг, а когда ночь окончательно сгустилась, остановился, чтобы обдумать дальнейшие действия.

Если дело дойдет до стрельбы на большом расстоянии, то у Юссуфа явное преимущество. Его всегда считали отличным снайпером, а значит, самый разумный вариант — не попадать в зону поражения.

Открытая война — это одно, партизанская — другое, но то, во что сейчас они вляпались, было безумной охотой, где каждый будто бы носил мишень прямо у себя на заднице.

Эта мысль вызвала у Омара мерзкое чувство — он вдруг осознал, что, возможно, сейчас он самый одинокий человек на планете. Самый ненавидимый. Самый преследуемый. И даже тот, кого он мог бы считать своим другом, не задумываясь убьет его.

Какой уже день он блуждает в сердце самой беспощадной из всех пустынь, почти без запасов воды.

Зато денег у него столько, что хватит скупить все, что он видит вокруг. Но все, что он видит, — бесконечные дюны и камни, которые никто не выставляет на продажу.

Со своими деньгами он мог бы годами жить в Риме, заглядывая в дом к Ангелине хоть каждый вечер. А сейчас на эти деньги он не может купить даже банки теплой газировки.

Размышляя над этим, Омар он пришел к очевидному, но от этого не менее горькому выводу: деньги — это вещь, придуманная людьми для удобства жизни людей. А если в этих проклятых песках, когда вокруг нет ничего, кроме песка, все, ни единой живой души, то все, что можно с ними сделать, — это складывать из этих купюр кораблики. Но и это было бессмысленно, потому что здесь не было даже жалкой лужи, где их можно было пустить.