Суилем Баладе был человеком образованным, скрупулезным, приветливым и понимающим. Он одинаково уважительно относился как к богатому купцу, который приходил за советом, как бы половчее составить пышное прошение о государственной помощи, так и к бедной служанке, просившей, чтобы он прочитал ей письмо от жениха, уехавшего в одну из стран Европы.

С самого утра клиенты усаживались на длинную деревянную скамью, тянувшуюся вдоль стены его дома. Порядок очереди строго соблюдался. Когда посетитель покидал маленький кабинет Суилема, следующий ждал еще несколько минут, давая Писателю время проверить, не нуждается ли в нем жена, чье здоровье давно внушало опасения.

Затем он приветливо махал рукой, человек вставал, заходил в дом и садился на стул по другую сторону стола.

Почти половина населения Кидаля была неграмотной или имела весьма скромные навыки письма, так что многие обращались к Суилему Баладе, зная, что он удивительно точно умел передать на бумаге мысли и чувства каждого.

А как завораживал его голос, когда он читал письма вслух, изменяя интонацию и даже тембр в зависимости от содержания! Ведь, по его мнению, просить об отправке тонны натрона с отсрочкой платежа — это одно, а воспевать в письме моменты экстаза, пережитые под звездами среди песчаных дюн, — совсем другое.

Правильнее было бы называть его Писцом, но уважение требовало иного — Писатель. Так его и называли. Он заслужил почтение не только своим трудом и обходительностью, но и безупречной честностью. Хотя в стенах его кабинета часто давались консультации по экономическим или любовным вопросам, Суилем никогда не позволял себе разглашать чужие тайны. Всякого рода сделки и постельные секреты были в полной безопасности: ни одна из исповедей не достигала чужих ушей.

Он не хранил копий документов — его память была лучше всякого сейфа.

На его столе ровными стопками лежали чистые листы разного цвета и фактуры, чтобы каждый клиент мог выбрать листок, соответствовавший теме письма или его личному вкусу. Когда Суилем поворачивался вправо, он печатал на машинке с арабским алфавитом, а когда влево — на машинке с латиницей.

В его распоряжении были два компьютера, но он предпочитал пользоваться ими лишь для написания афиш, приглашений или объявлений. В Кидале электричество выключалось в самые неподходящие моменты, и он не мог позволить клиентам ждать часами письма, которое на его стареньком «Ундервуде» было готово за пять минут.

Любовные письма и тексты на тифинаг он писал только от руки — первые из уважения к влюбленным, вторые потому, что так и не нашел печатную машинку, способную точно передавать сложные символы письменности туарегов.

Он ненавидел и джихадистов, и туарегов-изменников, по сути играющих джихадистам на руку своими нелепыми националистическими бреднями. И почувствовал прилив надежды, когда напротив него сел Гасель Мугтар и тихо произнес:

— Меня прислал Хасан.

Значит, есть еще люди, готовые бороться с судьбой, которую Суилем уже начинал считать неизбежной.

— Когда ты прибыл? — спросил он.

— Прилетел. На рассвете. Чудом. Еще чуть-чуть, и этот проклятый ветер швырнул бы нас прямиком в Мавританию, — туарег скривился в усмешке, показывая на свой балахон. — Меня так выворачивало, что, кажется, я исторг из себя всю душу. Воняю, как шайтан.

Суилем понимающе улыбнулся:

— Здесь ты сможешь помыться. Я дам тебе чистую одежду. Как все прошло?

— Так себе. Троим наемникам повезло меньше. При таком проклятом ветре невозможно работать.

— В Кидале работы хватит, если никто не узнает, что ты здесь. У тебя спрашивали документы на въезде?

Гасель отрицательно помотал головой:

— В этот час, да еще и при ветре, взлетная полоса была пуста. Я тихо проскочил и скрылся между домами, а пилот будет клясться, что летел один и был вынужден совершить аварийную посадку.

Слушая Гаселя, Писатель не терял времени даром — ловко выводил изящные строки на листке розовой бумаги, украшенном цветами и сердечками. Это было напыщенное любовное письмо, адресованное воображаемой возлюбленной. Поставив точку, он аккуратно вложил послание в конверт того же розового цвета и протянул туарегу.

— Это на случай, если спросят, что ты здесь делал, — пояснил он. — Выходя, поверни направо, обойди квартал и зайди через зеленые ворота. Постарайся, чтобы тебя никто не заметил — у экстремистов, ренегатов и французов повсюду шпионы.

Спустя несколько минут Гасель покинул кабинет. В одной руке он нес сумку с оружием, в другой — дурацкий розовый конверт, размахивая им так, будто это действительно была любовная записка. На его лице застыло выражение полного блаженства, словно он был самым счастливым человеком на свете.

Он снова мысленно поблагодарил Хасана за новый, легко разбирающийся автомат, который можно было носить повсюду в сумке, не привлекая внимания. Выйдя на безлюдную улицу, где ветер, поднимая песок, почти полностью скрывал обзор, он четко следовал указаниям Суилема Баладе. И вскоре уже наслаждался долгожданным прохладным душем.

Голод терзал его, но усталость оказалась сильнее. Едва он рухнул на кровать, как уснул, не успев даже коснуться головой подушки.

Разбудил его дурманящий запах жареного барашка. В комнату вошел хозяина дома с маленьким столиком на высоких ножках — такой обычно ставят на кровать.

— Это столик моей жены, когда у нее нет сил встать, — сказал он, ставя поднос на колени гостю. — Но не привыкай. — Но я мог бы поесть за столом, — смутился туарег.

— О, конечно, но в доме только один свободный стул, и он мне нужен, — ответил Суилем, наблюдая, как гость жадно набросился на еду. — Не спеши, подавишься. А пока ты ешь, я введу тебя в курс дела.

Гасель ответил утробным рычанием и кивком, поскольку его рот был набит. Суилем вздохнул и продолжил:

— Официально Кидаль все еще под контролем Движения за освобождение Азавада, а французские войска поддерживают хрупкий баланс, не пуская сюда малийскую армию. Но террористы делают все, чтобы этот хрупкий мир рухнул… — Он покачал головой, словно сам не мог в это поверить. — Две недели назад взрывная волна убила бедную женщину, которая писала у меня письма своим детям. И я не сомневаюсь, что готовятся новые атаки. Радикалы больше не знают границ — они хотят сеять смерть повсюду: от роскошных башен-близнецов в Нью-Йорке до этой забытой богом дыры. Они не остановятся. Они хотят всех подмять под себя. И, сколько бы мы ни пытались оставаться нейтральными, рано или поздно придется отвечать им насилием.

— И что же, по-твоему, я делал все это время, как не применял насилие? — произнес Гасель, на мгновение отвлекшись от обмакивания хлеба в подливку. — Понимаю, тебе, как не туарегу, нужно оправдывать свои поступки, но передо мной можешь этого не делать. Скажи лучше, кого мне убрать?

— Я не вправе ни обсуждать это, ни давать тебе советы, — ответил Суилем, который выглядел немного сбитым с толку и, возможно, чувствовал себя неловко. — Моя задача — помогать тебе во всем, что потребуется, и следить, чтобы никто не узнал, что в городе находится палач Эттебеля.

Туарег, наспех утоливший голод, поставил столик на пол, взял в руки сладкое пирожное и, задумчиво откусывая, заметил:

— Это разумно. Будет проще работать, если меня никто не знает. Но, насколько я слышал, ты человек умный и хорошо осведомленный. Мне бы хотелось узнать твое мнение.

Его собеседник ненадолго вышел из комнаты, чтобы убрать поднос, а затем вернулся с двумя стаканами чая. Протянув один гостю, он пригубил свой и с неожиданной легкостью заметил:

— История слишком часто доказывает, что битвы проигрываются из-за людей, которые не были достаточно квалифицированы, чтобы высказывать свое мнение. — Он очаровательно улыбнулся. — Может, я и знаю кое-что, но этого точно недостаточно.

— Иногда кое-что — это уже немало, — отозвался туарег с легкой усмешкой. — И уж точно лучше, чем ничего. Что ты можешь сказать мне про этого Са’д аль-Мани, чего не знают остальные?

— Говорят, он слишком молод для той роли, которую занимает в верхушке джихадистов… и что у него сильно болят зубы.

Гасель Мугтар застыл, держа стакан между большим и указательным пальцами. Почесал заросший подбородок, колеблясь между смехом и проклятием, затем все-таки спросил:

— Что ты сказал?

— Я хотел сказать, у него слишком мало места для зубов мудрости, и они причиняют ему адскую боль. Я знаю это от Мидани, дантиста. Его однажды среди ночи вытащили из дома и увезли в пещеру в Адрар-Ифорасе, где он встретил парня с птичьим лицом — из тех, у кого слишком втянутый подбородок. Парень кричал и ругался на английском. Люди обычно жалуются на своем родном языке, а, насколько мне известно, в Мали нет других экстремистов, родным языком которых был бы английский.

— Са’д аль-Мани — канадец.

— В деле джихадистов все они одна и та же дрянь. У него был флюс размером с яйцо. Испуганный Мидани смог только вколоть ему морфий и посоветовал срочно обратиться туда, где есть нормальное оборудование для операции на челюсти. Простым удалением тут не обойтись.

— Сложно в это поверить, если речь идет о террористе.

— Почему? Разве у тебя никогда не болели зубы? Сколько бы мы ни говорили о духе, тело диктует свои законы. В конце концов, каким бы великим ни был человек, его тело все равно разлагается. Если мы считаем естественным, что у одних слишком большие носы, то должны признать естественным и то, что у других слишком маленькие подбородки.

— По крайней мере, у большеносых не растут зубы в носу… — шутливо заметил туарег, встал с кровати и зашагал по комнате, осмысливая услышанное. — Понимаю, что он мог не замечать проблемы, пока не начали резаться зубы мудрости. Но признай, это довольно забавно, если учитывать, что мы говорим о кровавом лидере, который уговаривает идиотов взрывать себя.

— А как, по-твоему, должны выглядеть кровавые лидеры? — хитро спросил собеседник. — Разве был кто-то более жестокий и более нелепый, чем Гитлер с его крохотными усиками и дурацкой стрижкой? По крайней мере, Са’д аль-Мани отрастил огромную бороду, как у любого другого лидера Аль-Каиды[12].

— Все равно трудно представить его хватающимся за опухшую щеку и при этом приказывающим: «Завтра ты наденешь пояс шахида и взорвешь себя на рынке во славу Аллаха. Но этой ночью ты должен выкрасть для меня стоматолога!» — Он покачал головой. — Звучит нелепо.

— Но мертвые от этого не становятся менее мертвыми. Им, думаю, было абсолютно все равно, кто их убил, во имя чего и по приказу какого идиота.

— В этом ты прав. Сколько вообще может быть стоматологов в Кидале?

— Настоящих или простых зубодеров?

— Настоящих.

— Никаких не осталось: Мидани так перепугался, что сбежал в Бамако, а другой ушел еще раньше — он не смог бы принять независимое государство, где правит шариат.

— Думаешь, они действительно его введут?

— Не знаю. Но мне не хотелось бы, чтобы здесь стали обычным делом публичные казни, отрубание рук ворам или убийства за такие личные вещи, как измена или гомосексуальность. Вот почему я считаю, что, если чей-то зуб приведет нас к тем, кто хочет навязать такие порядки, стоит следовать этой зацепке, даже если она кажется абсурдной.

— Начинает звучать не так уж глупо, — вынужден был признать Гасель Мугтар. — Когда полиция ищет раненого преступника, она проверяет больницы. Значит, если я попытаюсь убить Са’д аль-Мани, нам стоит следить за зубодерами.

— Тебе еще не приказали убить его… — заметил Писатель.

— Приказали. Ведь воля имаджеганов предельно ясна: туареги должны участвовать в устранении тех, кто посягает на наши основы. А прежде всего я туарег.

* * *

Первая пуля потерялась в ночи, но вспышка выстрела позволила ему разглядеть силуэт, прицелиться точнее и со второго выстрела не промахнуться. Ничего не подозревающий Туфейли рухнул навзничь с пронзительным криком боли.

Омар аль-Хебир бросился к нему, выхватил из-за пояса кумью и, прежде чем заставить своего бывшего бойца замолчать навсегда, яростно пробормотал:

— Я предупреждал тебя, чтобы ты был осторожен…

Он забрал себе мешок с провизией и воду, а обыскивая тело в поисках денег, наткнулся на пачку табака.

— И чтобы меньше курил… — Он усмехнулся и с презрением отшвырнул ее в сторону.

Не теряя ни секунды, Омар устремился прочь. Он знал, что звуки выстрелов могли поднять тревогу, но знал также и другое: в темноте стрелять по движущейся цели было неразумно — только патроны переводить, и даже его собственные люди, привыкшие действовать в разных ситуациях, не пошли бы на это.

К счастью, его самый опасный враг — тот самый коварный стрелок с ночным прицелом — находился далеко. Он надеялся, что далеко.

По пути Омар несколько раз споткнулся, содрал кожу на руке, разбил колено, но, пока не добрался до высокой дюны, шагу не сбавил. Осторожность требовала не оставлять следов, но он знал: с рассветом ветер все сотрет. Поднявшись наверх, он позволил себе короткую передышку.

Военные уставы настоятельно требовали продуманной стратегии, но в партизанской войне лучшая стратегия — менять ее в зависимости от местности и обстоятельств. Омар аль-Хебир хорошо знал эту местность, поэтому, когда солнце взошло и взору снова предстало бескрайнее, густое, как гороховый суп, море песка, можно было считать, что он, Омар, пусть даже и наследил изрядно, был как будто бы стерт с лица земли.

Два дня он прятался, доверив свою судьбу ветру. На третью ночь небо полностью расчистилось, звезды указали ему путь, а робкий лунный свет позволил довольно быстро двигаться по бескрайним волнам песка, следя за тем, чтобы его силуэт не выделялся на фоне небосвода.

Запасы воды уже наполовину истощились. Если бы он не убил Туфейли, сейчас был бы в смертельной опасности. Омар мысленно поблагодарил неосторожного курильщика за пагубную привычку, стоившую ему жизни.

— Благословенный порок… — пробормотал он с улыбкой и продолжил путь.

Четвертый день выдался спокойным. К полудню пыль осела, и, когда горизонт прояснился, он увидел впереди скалистый массив высотой около трехсот метров.

Дождавшись, пока солнце скроется за зубчатыми вершинами, он приподнял бинокль, убедившись сначала, что солнечные блики не выдадут его. В закатных лучах он разглядел у подножия утеса редкие кустарники и чахлую растительность.

Несомненно, там должна быть вода. Горькая, солоноватая, но вода.

Однако если тот самый убийца, который уложил семерых бойцов, поджидает его там, то, скорее всего, он, Омар, найдет не спасительную влагу, а пулю в лоб.

С наступлением ночи он произнес молитву, а затем принялся медленно, с почти мучительной неторопливостью жевать финики. Это помогало ему сосредоточиться и обдумать варианты.

Перед ним простиралась широкая, грязно-серая равнина, уходившая от подножия дюны к скалистому массиву. Если стрелок затаился на высоте, любое приближение сделает его легкой добычей.

Прежде чем сомкнуть глаза, он пришел к неожиданному, но простому выводу: лучшим решением будет атаковать стремительно, в открытую, на полном бегу — в тот самый момент, когда солнце взойдет. Ведь первые лучи, ударив в прицел снайпера, мгновенно выдадут его позицию.

Единственный шанс на спасение — обнаружить, где прячется эта скользкая тварь.

На восходе он выполнил свой план ровно так, как задумал. Бросился вперед, сосредоточив взгляд на скалах, надеясь уловить блик раньше, чем убийца нажмет на крючок. Но вместо этого он заметил нечто совершенно неожиданное: кто-то делал ровно то же самое примерно в трехстах метрах слева от него.

Омар резко остановился, прежде чем войти в зону поражения возможного стрелка, и выкрикнул:

— Юссуф!

Его бывший помощник мгновенно застыл, обернулся и, осознав, кто кричит, расхохотался, с силой хлопнув себя по бедрам.

— Чертов Омар! — воскликнул он со смехом. — Мы подумали об одном и том же!

— Значит, кое-чему ты у меня все-таки научился.

— У тебя есть вода?

— Немного… А у тебя?

— Ровно столько же.

Оба понимали: если им и суждено будет напасть друг на друга, то причиной станет вода. И лучший способ избежать кровопролития — устранить возможность убить друг друга.

По старому обычаю их опасного ремесла тот, кто был выше по рангу — в данном случае Омар, — первым разрядил винтовку, спрятал патроны и положил оружие на землю.

Юссуф последовал его примеру.

Затем Омар проделал то же самое с револьвером, и Юссуф снова повторил его действия.

Они шагнули друг к другу и крепко обнялись. А после объятия каждый взял оружие другого. Это был старый, но надежный способ сохранить мир: их винтовки стреляли патронами разного калибра, а значит, без боеприпасов они были бесполезны.

Каждый из них сохранил при себе свою кумью, но при этом оба были достаточно опытны, чтобы понимать: схватка на ножах приведет лишь к тому, что оба окажутся ранены. А получить ранение в пустыне, когда воды почти не осталось, означало верную смерть.

Обменявшись винтовками и револьверами, они могли двигаться вместе без грызущего страха предательства. Более того, это превращало их в единую силу: в случае внешней угрозы им оставалось лишь вернуть друг другу оружие.

Вот одно из преимуществ быть бедуином, а не солдатом регулярной армии. В некоторых войнах офицеры часто падают от пуль, выпущенных в спину подчиненными, куда чаще, чем от выстрелов в лоб.

Они уселись бок о бок, глядя на скалистый массив, и первым заговорил Юссуф, кивнув в сторону двух бурдюков Омара.

— Второй — откуда?

— От Туфейли. А твой?

— От Ахмеда.

Омар аль-Хебир тяжело вздохнул:

— Не учатся… Сколько им ни объясняй.

Затем он кивнул подбородком в сторону скал:

— Думаешь, там есть вода?

— Возможно.

— И этот сукин сын ждет нас там?

— Возможно.

— Как это выяснить?

— Бежать одновременно и параллельно друг другу. Хотя, если судить по меткости этого чертова туарега, добраться до скал успеет только один из нас, второму уже будет все равно.

— Меня утешает, что ты выше ростом и в тебя проще попасть. Ну, начнем?

— Чем раньше, тем лучше…

Они поднялись, разошлись на два десятка метров и, не мешкая, рванули вперед, к скалам. Добравшись до них, оба рухнули на землю, тяжело дыша. Стало ясно: если по ним не стреляли на открытой местности, значит, засады нет.