〈…〉
Россия северная в то же время была феатром важного происшествия. Могущественный Андрей, покорив древнюю южную столицу государства1, думал смирить новгородцев и тревожил их чиновников, которые ездили собирать подати за Онегою. Первые неприятельские действия еще более возгордили сих надменных друзей вольности: они с малым числом разбили на Белеозере сильный отряд суздальский и взяли дань с Андреевской области. Тогда великий князь решился одним ударом сразить их гордыню. Князья смоленский, рязанский, муромский, полоцкий вторично соединили свои дружины с его многочисленными полками. Душа Андреева, охлажденная летами, уже не пылала воинским славолюбием: он не хотел сам предводительствовать ратию и в надежде на счастие или мужество сына своего, Мстислава, снова вверил ему начальство2. Вся Россия с любопытством ожидала следствий предприятия грозного, справедливого, по мнению современников беспристрастных. «Правда, – говорили они, – что Ярослав Великий, желая изъявить новгородцам вечную благодарность за их усердие, даровал им свободу избирать себе князей из его достойнейших потомков; но сей князь бессмертный предвидел ли все злоупотребления свободы? Предвидел ли, что народ, упоенный самовластием, будет ругаться над священным саном государей, внуков и правнуков своего незабвенного благотворителя; будет давать клятву с намерением преступить оную; будет заключать князей в темницу, изгонять их с бесчестием? Злоупотребление уничтожает право, и великий князь Андрей был избран небом для наказания вероломных». Читая в летописях такие рассуждения, можем заключить, что современники желали успеха Андрею3: одни по уважению и любви к достоинству князей российских, уничижаемых тогда новгородцами; другие, может быть, от зависти к избытку и благосостоянию сего народа торгового. Падение Киева предвещало гибель и новогородской независимости: шло то же войско; тот же Мстислав вел оное. Но киевляне, приученные менять государей и жертвовать победителю побежденным, сражались только за честь князя; а новгородцы – за права собственные, за уставы отцов, которые бывают не всегда мудры, но всегда священны для народа.
Вместо того чтобы грозить казнию одним главным виновникам последнего мятежа (ибо целый народ никогда сам собою не действует) или врагам изгнанного Святослава, за коего великий князь вступался4, Мстислав Андреевич в области Новогородской жег села, убивал земледельцев, брал жен и детей в рабство. Слух о таких злодействах, вопль, отчаяние невинных жертв воспламенили кровь новгородцев. Юный князь их, Роман Мстиславич5, и посадник Якун взяли все нужные меры для защиты: укрепили город тыном; вооружили множество людей. Неприятели, на трехстах верстах оставив за собою один пепел и трупы, обступили Новгород, требуя, чтобы мятежники сдалися. Несколько раз с обеих сторон съезжались чиновники для переговоров и не могли согласиться; в четвертый день [25 февраля 1170 г.] началася битва, кровопролитная, ужасная. Новгородцы напоминали друг другу о судьбе Киева, опустошенного союзным войском; о церквах разграбленных, о святынях и древностях похищенных; клялися умереть за вольность, за храм Софии, и бились с остервенением. Архиепископ Иоанн6, провождаемый всем клиросом, вынес икону Богоматери и поставил на внешнем деревянном укреплении, или остроге. Игумены, иереи пели святые песни; народ молился со слезами, громогласно восклицая: Господи помилуй! Стрелы сыпались градом; рассказывают, что одна из них, пущенная воином суздальским, ударилась в икону; что сия икона в то же мгновение обратилась лицом к городу; что слезы капали с образа на фелон архиепископа и что гнев небесный навел внезапный ужас на полки осаждающих. Новгородцы одержали блестящую, совершенную победу и, приписав оную чудесному заступлению Марии, уставили ежегодно торжествовать ей 27 ноября праздник благодарности7. Чувство живой веры, возбужденное общим умилением, святыми церковными обрядами и ревностным содействием духовенства, могло весьма естественным образом произвести сие чудо, то есть вселить в сердца мужество, которое, изумляя врага, одолевает его силу. Новгородцы видели в Андреевых воинах не только своих злодеев, но и святотатцев богопротивных: мысль, что за нас небо, делает храброго еще храбрее. Победители, умертвив множество неприятелей, взяли столько пленных, что за гривну отдавали десять суздальцев (как сказано в Новогородской летописи), более в знак презрения, нежели от нужды в деньгах. Бегущий Мстислав был наказан за свою лютость; воины его на возвратном пути не находили хлеба в местах, опустошенных ими, умирали с голода, от болезней, и древний летописец говорит с ужасом, что они тогда, в Великий пост, ели мясо коней своих.
Великий князь Андрей Юрьевич Боголюбский
Казалось, что новгородцы, столь озлобленные Боголюбским, долженствовали навеки остаться его врагами; но, к удивлению современников, чрез несколько месяцев изгнав князя своего, Романа, они вошли в дружелюбное сношение с Андреем, ибо терпели недостаток в хлебе и других вещах необходимых, получаемых ими из соседственных областей российских. Четверть ржи стоила тогда в Новегороде около рубля сорока трех копеек нынешними серебряными деньгами. Довольные славою одержанной победы, не желая новых бедствий войны и щадя народ, чиновники, архиепископ, люди нарочитые предложили мир Боголюбскому, по тогдашнему выражению, на всей воле своей, то есть не уступая прав новогородских: великий князь принял оный с тем условием, чтобы вместо умершего Святослава княжил в Новегороде брат его, Рюрик Ростиславич8, который господствовал в Овруче9, не хотел перемены и, единственно в угодность Андрею выехав оттуда, приказал сей удел Волынский брату Давиду10. 〈…〉
Великий князь, женатый – по известию новейших летописцев – на дочери убиенного боярина Кучка, осыпал милостями ее братьев. Один из них приличился в каком-то злодействе и заслужил казнь. Другой, именем Иоаким, возненавидел государя и благотворителя за сие похвальное действие правосудия; внушал друзьям своим, что им будет со временем такая же участь; что надобно умереть или умертвить князя, ожесточенного старостию; что безопасность есть закон каждого, а мщение – должность. Двадцать человек вступили в заговор. Никто из них не был лично оскорблен князем; многие пользовались его доверенностию: зять Иоакимов, вельможа Петр (у коего в доме собирались заговорщики), ключник Анбал Ясин, чиновник Ефрем Моизович. В глубокую полночь [29 июня 1174 г.] они пришли ко дворцу в Боголюбове (ныне селе в 11 верстах от Владимира), ободрили себя вином и крепким медом в княжеском погребе, зарезали стражей, вломились в сени, в горницы и кликали Андрея. С ним находился один из его отроков. Услышав голос великого князя, злодеи отбили дверь ложницы, или спальни. Андрей напрасно искал меча своего, тайно унесенного ключником Анбалом: сей меч принадлежал некогда святому Борису. Два человека бросились на государя: сильным ударом он сшиб первого с ног, и товарищи в темноте умертвили его вместо князя. Андрей долго боролся; уязвляемый мечами и саблями, говорил извергам: «За что проливаете кровь мою? Рука Всевышнего казнит убийц и неблагодарных!»… Наконец упал на землю. В страхе, в замешательстве они схватили тело своего товарища и спешили удалиться. Андрей в беспамятстве вскочил, бежал за ними, громко стеная. Убийцы возвратились; зажгли свечу и следом крови Андреевой дошли в сенях до столпа лестницы, за коим сидел несчастный князь. Петр отрубил ему правую руку; другие вонзили мечи в сердце; Андрей успел сказать: «Господи! В руце Твои предаю дух мой!» – и скончался.
Умертвив еще первого любимца княжеского, Прокопия, заговорщики овладели казною государственною, золотом, драгоценными каменьями; вооружили многих дворян, приятелей, слуг и послали объявить владимирской дружине или тамошним боярам о смерти великого князя, называя их своими единомышленниками. «Нет, – ответствовали владимирцы, – мы не были и не будем участниками вашего дела». Но граждане Боголюбские взяли сторону убийц; расхитили дворец, серебро, богатые одежды, ткани. Тело Андреево лежало в огороде: киевлянин, именем Козма, усердный слуга несчастного государя, стоял над оным и плакал. Видя ключника Анбала, он требовал ковра, чтобы прикрыть обнаженный труп. Анбал отвечал: «Мы готовим его на снедение псам». Изверг! – сказал сей добродушный слуга. – Государь взял тебя в рубище, а ныне ты ходишь в бархате, оставляя мертвого благодетеля без покрова. Ключник бросил ему ковер и мантию. Козма отнес тело в церковь, где крилошане долго не хотели отпереть дверей: на третий день отпели его и вложили в каменный гроб. Через шесть дней владимирский игумен Феодул привез оное в Владимир и погреб в Златоверхом храме Богоматери11.
Неустройство, смятение господствовали в областях Суздальских. Народ, как бы обрадованный убиением государя, везде грабил домы посадников и тиунов, отроков и мечников княжеских; умертвил множество чиновников, предавался всякого рода неистовству, так что духовенство, желая восстановить тишину, прибегнуло наконец к священным обрядам: игумены, иереи, облаченные в ризы, ходили с образами по улицам, моля Всевышнего, чтобы он укротил мятеж. Владимирцы оплакивали Андрея, но не думали о наказании злодейства, и гнусные убийцы торжествовали.
Одним словом, казалось, что государство освободилось от тирана: Андрей же, некогда вообще любимый, по сказанию летописцев, был не только набожен, но и благотворителен; щедр не только для духовных, но и для бедных, вдов и сирот: слуги его обыкновенно развозили по улицам и темницам мед и брашна стола княжеского. Но в самых упреках, делаемых летописцами народу легкомысленному, неблагодарному, мы находим объяснение на сию странность: вы не рассудили, – говорят они современникам, – что царь, самый добрый и мудрый, не в силах искоренить зла человеческого; что где закон, там и многие обиды. Следственно, общее неудовольствие происходило от худого исполнения законов или от несправедливости судей: столь нужно ведать государю, что он не может быть любим без строгого, бдительного правосудия; что народ за хищность судей и чиновников ненавидит царя, самого добродушного и милосердого! Убийцы Андреевы знали сию ненависть и дерзнули на злодеяние.
Впрочем, Боголюбский, мужественный, трезвый и прозванный за его ум вторым Соломоном, был, конечно, одним из мудрейших князей российских в рассуждении политики, или той науки, которая утверждает могущество государственное. Он явно стремился к спасительному единовластию и мог бы скорее достигнуть своей цели, если бы жил в Киеве, унял донских хищников12 и водворил спокойствие в местах, облагодетельствованных природою, издавна обогащаемых торговлею и способнейших к гражданскому образованию. Господствуя на берегах Днепра, Андрей тем удобнее подчинил бы себе знаменитые соседственные уделы: Чернигов, Волынию, Галич; но, ослепленный пристрастием к северо-восточному краю, он хотел лучше основать там новое сильное государство, нежели восстановить могущество древнего на юге.
Летописцы всего более хвалят Андрея за обращение многих болгаров и евреев в христианскую веру, за его усердие к церквам и монастырям, за уважение и любовь к сану духовных. Подражая святому князю, крестившему Россию, он наделил в Владимире новую епископскую соборную церковь Богоматери (им в 1158 году заложенную) поместьями и купленными слободами; отдал ей также десятую часть из торговых доходов своих и княжеских стад; призвал художников из разных земель, чтобы украсить оную великолепно; и драгоценные сосуды ее, златые двери, паникадила, серебряный амвон, живопись, богатые оклады икон, осыпанных жемчугом, были тогда предметом удивления для россиян и купцов иностранных. В сем новом Десятинном храме стоял палладиум великого княжения Суздальского: образ Богоматери13, с коим Андрей прибыл из Вышегорода на берега Клязьмы и победил в 1164 году болгаров14. Не менее славилась великолепием церковь Боголюбская15, украшенная золотом и финифтью. Такую же хотел Андрей соорудить и в Киеве, на Дворе Ярослава, – в память, как говорил он, древнему отечеству его предков; уже отправил туда зодчих, строивших владимирские Златые врата, но не успел исполнить своего набожного обета. В некоторых летописях сказано, что сей великий князь думал учредить митрополию в Владимире16, но что патриарх цареградский отказал ему в том, желая оставить киевского митрополита единственным в России. 〈…〉