〈…〉

Чрез несколько месяцев Россия в первый раз увидела торжественное собрание князей своих на берегу Днепра, в городе Любече. Сидя на одном ковре, они благоразумно рассуждали, что отечество гибнет от их несогласия; что им должно наконец прекратить междоусобие, вспомнить древнюю славу предков, соединиться душою и сердцем, унять внешних разбойников, половцев, успокоить государство, заслужить любовь народную. Нет сомнения, что Мономах, друг отечества и благоразумнейший из князей российских, был виновником и душою сего достопамятного собрания. В пример умеренности и бескорыстия он уступил Святославичам все, что принадлежало некогда их родителю, и князья с общего согласия утвердили за Святополком область Киевскую, за Мономахом – частный удел отца его: Переяславль, Смоленск, Ростов, Суздаль, Белоозеро; за Олегом, Давидом и Ярославом Святославичами – Чернигов, Рязань, Муром; за Давидом Игоревичем – Владимир Волынский; за Володарем и Васильком Ростиславичами – Перемышль и Теребовль, отданные им еще Всеволодом. Каждый был доволен; каждый целовал святой крест, говоря: да будет земля Русская общим для нас отечеством; а кто восстанет на брата, на того мы все восстанем. Добрый народ благословлял согласие своих князей: князья обнимали друг друга как истинные братья.

Сей торжественный союз был в одно время заключен и нарушен самым гнуснейшим злодейством, коего воспоминание должно быть оскорбительно для самого отдаленнейшего потомства. Летописец извиняет главного злодея, сказывая, что клеветники обманули его; но так обманываются одни изверги. Сей недостойный внук Ярославов, Давид Игоревич, приехав из Любеча в Киев, объявил Святополку, что Мономах и Василько Ростиславич суть их тайные враги; что первый думает завладеть престолом великокняжеским, а второй – городом Владимиром; что убиенный брат их, Ярополк Изяславич, погиб от руки Василькова наемника⁵⁴, который ушел к Ростиславичам; что благоразумие требует осторожности, а месть – жертвы. Великий князь содрогнулся и заплакал, вспомнив несчастную судьбу любимого брата. «Но справедливо ли сие ужасное обвинение? – сказал он. – Да накажет тебя Бог, если обманываешь меня от зависти и злобы». Давид клялся, что ни ему в Владимире, ни Святополку в Киеве не господствовать мирно, пока жив Василько; и сын Изяславов согласился быть вероломным, подобно отцу своему⁵⁵. Не зная ничего, спокойный в совести, Василько ехал тогда мимо Киева, зашел помолиться в монастырь Св. Михаила⁵⁶, ужинал в сей обители и ночевал в стане за городом. Святополк и Давид прислали звать его, убеждали остаться в Киеве до именин великого князя, то есть до Михайлова дня; но Василько, готовясь воевать с поляками, спешил домой и не хотел исполнить Святополкова желания. «Видишь ли? – сказал Давид великому князю. – Он презирает тебя в самой области твоей, что ж будет, когда приедет в свою? Займет, без сомнения, Туров, Пинск и другие места, тебе принадлежащие. Вели схватить его и отдать мне, или ты вспомнишь совет мой, но поздно». Святополк вторично послал сказать Васильку, чтобы он заехал к нему хотя на минуту, обнять своих дядей и побеседовать с ними. Несчастный князь дал слово, сел на коня и въезжал уже в город; тут встретился ему один из его усердных отроков и с ужасом объявил о гнусном заговоре. Василько не верил. «Мы целовали крест, – сказал он, – и клялися умереть друзьями; не хочу подозрением оскорбить моих родственников», перекрестился и с малочисленною дружиною въехал в Киев. Ласковый Святополк принял гостя на дворе княжеском, ввел в горницу и сам вышел, сказывая, что велит готовить завтрак для любезного племянника. Василько остался с Давидом, начал говорить с ним; но сей злодей, еще новый в ремесле своем, бледнел, не мог отвечать ни слова и спешил удалиться. По данному знаку входят воины, заключают Василька в тяжкие оковы. Мера злодейства еще не совершилась, и Святополк боялся народного негодования; в следующий день, созвав бояр и граждан киевских, он торжественно объявил им слышанное от Давида. Народ ответствовал: «Государь! Безопасность твоя для нас священна: казни Василька, если он действительно враг твой; когда же Давид оклеветал его, то Бог отмстит ему за кровь невинного». Знаменитые духовные особы смело говорили великому князю о человеколюбии и гнусности вероломства. Он колебался; но, снова устрашенный коварными словами Давида, отдал ему жертву в руки. Василька ночью привезли в Белгород и заперли в тесной горнице; в глазах его острили нож, расстилали ковер; взяли несчастного и хотели положить на землю. Угадав намерение сих достойных слуг Давида и Святополка, он затрепетал и хотя был окован, но долгое время оборонялся с таким усилием, что им надлежало кликнуть помощников. Его связали; раздавили ему грудь доскою и вырезали обе зеницы… Василько лежал на ковре без чувства. Злодеи отправились с ним в Владимир, приехали в город Здвиженск обедать и велели хозяйке вымыть окровавленную рубашку князя. Жалостный вопль сей чувствительной женщины привел его в память. Он спросил: «Где я?» – выпил свежей воды, ощупал свою рубашку и сказал: «На что вы сняли с меня окровавленную? Я хотел стать в ней пред Судиею Всевышним»… Давид ожидал Василька в столице своей, Владимире, и заключил в темницу, приставив к нему двух отроков и 30 воинов для стражи.

Великий князь Святополк-Михаил

[1098 г.] Мономах, узнав о сем злодействе, пришел в ужас и залился слезами. «Никогда еще, – сказал он, – не бывало подобного в земле Русской!» – и немедленно уведомил о том Святославичей, Олега и Давида. «Прекратим зло в начале, – писал к ним сей добрый князь, – накажем изверга, который посрамил отечество и дал нож брату на брата; или кровь еще более польется и мы все обратимся в убийц; земля Русская погибнет: варвары овладеют ею». Олег и Давид, подвигнутые таким же великодушным негодованием, соединились с Мономахом, приближились к Киеву и грозно требовали ответа от Святополка. Послы их говорили именем князей: «Ежели Василько преступник, то для чего же не хотел ты судиться с ним пред нами? и в чем состоит вина его?» Великий князь оправдывался своим легковерием и тем, что не он, а Давид ослепил их племянника. «Но в твоем городе», – сказали послы и вышли из дворца. На другой день Владимир и Святославичи уже готовились идти за Днепр, чтобы осадить Киев. Малодушный Святополк думал бежать; но граждане не пустили его и, зная доброе сердце Мономаха, отправили к нему посольство. Митрополит и вдовствующая супруга Всеволодова явились в стане соединенных князей: первый говорил именем народа, вторая плакала и молила. «Князья великодушные! – сказал митрополит Владимиру и Святославичам. – Не терзайте отечества междоусобием, не веселите врагов его. С каким трудом отцы и деды ваши утверждали величие и безопасность государства! Они приобретали чуждые земли; а вы что делаете? губите собственную». Владимир пролил слезы: он уважал память своего родителя, вдовствующую княгиню его и пастыря Церкви; а всего более любил Россию. «Так! – ответствовал Мономах с горестию. – Мы недостойны своих великих предков и заслуживаем сию укоризну». Князья согласились на мир, и Владимир простил Святополку собственную обиду, ибо сей неблагодарный, обязанный ему престолом, не устыдился поверить клевете и считать его своим тайным злодеем. Великий князь, сложив всю вину на Давида, дал слово наказать его как общего недруга.

Давид сведал о том и хотел отвратить бурю. Здесь один из дополнителей Несторовой летописи, именем Василий – вероятно, инок или священник, – представляет сам важное действующее лицо и рассказывает следующие обстоятельства: «Я был тогда в Владимире. Князь Давид ночью прислал за мною. Окруженный своими боярами, он велел мне сесть и сказал: Василько говорит, что я могу примириться с Владимиром. Иди к заключенному; советуй ему, чтобы он отправил посла к Мономаху и склонил сего князя оставить меня в покое. В знак благодарности дам Васильку любой из городов Червенских: Всеволож, Шеполь или Перемиль⁵⁷. Я исполнил Давидову волю. Несчастный Василько слушал меня со вниманием и с кротостию ответствовал: Я не говорил ни слова; но сделаю угодное Давиду и не хочу, чтобы для меня проливали кровь россиян. Только удивляюсь, что Давид в знак милости дает мне собственный мой город Шеполь: я и в темнице князь Теребовля. Скажи, что желаю видеть и послать ко Владимиру боярина моего, Кулмея. Давид не хотел того, ответствуя, что сего человека нет в Владимире. Я вторично пришел к Васильку, который выслал слугу, сел со мною и говорил так: Слышу, что Давид мыслит отдать меня в руки ляхам; он еще не сыт моею кровию: ему надобна остальная. Я мстил ляхам за отечество и сделал им много зла; пусть воля Давидова совершится! Не боюсь смерти. Но, любя истину, открою тебе всю мою душу. Бог наказал меня за гордость. Зная, что идут ко мне союзные торки, берендеи, половцы и печенеги, я думал в своей надменности: „Теперь скажу брату Володарю и Давиду: дайте мне только свою младшую дружину, а сами пейте и веселитесь. Зимою выступлю, летом завоюю Польшу. Земля у нас не богата жителями: пойду на дунайских болгаров и пленниками населю ее пустыни. А там буду проситься у Святополка и Владимира на общих врагов отечества, на злодеев-половцев; достигну славы или положу голову за Русскую землю“. В душе моей не было иной мысли. Клянуся Богом, что я не хотел сделать ни малейшего зла ни Святополку, ни Давиду, ни другим братьям любезным». Сей несчастный князь, в стенах темницы открывая душу свою какому-нибудь смиренному иноку, не думал, что самое отдаленное потомство услышит его слова, достойные героя!

Еще более месяца Василько томился в заключении: Владимир – озабоченный, как вероятно, набегами половцев – не мог освободить его. Давид ободрился и хотел увеличить область свою завоеванием Теребовля; но, устрашенный мужеством Володаря Ростиславича, не дерзнул обнажить меча в поле и бежал в город Бужск⁵⁸. Володарь, осадив его, требовал единственно брата, и гнусный Давид, принужденный отпустить Василька, уверял, что один Святополк был виною злодеяния. «Не в моей области, – говорил он, – пострадал брат твой; я должен был на все согласиться, чтобы не иметь такой же участи». Володарь заключил мир; но как скоро освободил Василька, то снова объявил войну Давиду. Ослепленные злобою мести, Ростиславичи обратили в пепел город Всеволож, бесчеловечно умертвили жителей и, приступив ко Владимиру, велели сказать гражданам, чтобы они выдали им трех советников Давидовых, научивших его погубить Василька. Граждане созвали вече и рассуждали, что им делать. «Мы рады умереть за самого князя, – говорил народ, – а слуги его не стоят кровопролития. Он должен исполнить нашу волю, или отворим городские ворота и скажем ему: промышляй о себе!» Давид хотел спасти наперсников; но, боясь возмущения, предал двух из них в жертву (третий ушел в Киев). Злодеев повесили и расстреляли: Васильковы отроки совершили сию месть в знак любви к своему князю.

[1099 г.] Ростиславичи удалились; но Давид не избавился от бедствия. Святополк, обязанный торжественною клятвою, шел наказать его и стоял уже в Бресте⁵⁹. Давид искал защиты у короля польского Владислава⁶⁰: сей государь, взяв от него 50 гривен золота, велел ему ехать с собою, расположился станом на Буге и вступил в переговоры с великим князем. Королю хотелось новых даров: получив их от Святополка, он советовал Давиду возвратиться в свою область, ручаясь за его безопасность. Но великий князь, с согласия поляков, немедленно осадил Владимир. Обманутый королем, Давид чрез семь недель примирился с Святополком, уступил ему Владимирскую область и выехал в Польшу.

Святополк не замедлил остыдить себя новым вероломством. Вступая в пределы Волыни, он торжественно клялся Ростиславичам, что будет им другом и желает единственно смирить их общего неприятеля Давида; но, победив его, великий князь захотел овладеть Перемышлем и Теребовлем, объявляя, что сии города принадлежали некогда отцу его и брату. Святополк надеялся на многочисленное войско, а мужественные Ростиславичи – на свою правду. Слепой Василько явился на месте битвы и, показывая в руках крест, громко кричал Святополку: «Видишь ли мстителя, клятвопреступник? Лишив меня зрения, хочешь отнять и жизнь мою. Крест святой да будет нам судиею!» Сражение было кровопролитное. Святополк не мог устоять и бежал в Владимир: поручил сей город сыну Мстиславу⁶¹, прижитому с наложницею; другого сына, Ярослава⁶², отправил в Венгрию за наемным войском; племянника, Святошу Давидовича⁶³, оставил в Луцке⁶⁴, а сам уехал в Киев. Ростиславичи гнались за побежденным только до границ своей области и возвратились, не желая никаких приобретений: умеренность великодушная! Они помнили клятву, данную ими в Любече, и гнушались примерами вероломства.

Сын великого князя, Ярослав, склонил государя венгерского объявить войну Ростиславичам, и Коломан⁶⁵, собрав великие силы, вступил в Червенскую область. Володарь затворился в Перемышле. Давид Игоревич, напрасно искав друзей и союзников вне государства, возвратился тогда из Польши: видя общую опасность, прибегнул к Ростиславичам и, в знак доверенности оставив жену свою у Володаря, отправился к половцам. Хан Боняк, встретив его на границе, взялся действовать против врага России. Летописец говорит, что половцев было 390 человек, а Давидовых воинов 100; что Боняк, искусный гадатель будущего, в темную глубокую ночь отъехал от стана и начал выть, что звери степные ответствовали ему таким же воем и что обрадованный хан предсказал Давиду несомнительную победу. Суеверие бывает иногда счастливо: ободрив воинов, мужественный Боняк разделил их на три части; велел товарищу своему, Алтунопе, идти прямо на венгров с 50 стрелками; поручил Давиду главный отряд, а сам засел впереди, по обеим сторонам дороги, имея не более ста человек. Алтунопа увидел вдали множество венгров, коих оружие и латы блистали от первых лучей восходящего солнца и которые стояли рядами на великом пространстве. Он шел смело и, пустив несколько стрел, обратился в бегство. Когда же венгры устремились вслед за ним без всякого порядка, Боняк ударил на них в тыл, Алтунопа спереди, Давид также. Володарь, осажденный в Перемышле, мог воспользоваться сим случаем для удачной вылазки. Изумленные венгры в ужасе, в смятении давили друг друга, бросались в реку Сан и тонули. Победители гнали их два дня. Сам Коломан едва спас жизнь свою, потеряв около 40 000 воинов⁶⁶, многих баронов и телохранителей; а сын Святополков ушел в Брест. Венгерские летописцы рассказывают, что виною сего беспримерного несчастия была неосторожность их государя, обманутого притворными слезами вдовствующей российской княгини Ланки⁶⁷, которая, стоя на коленах, умоляла его быть милосердным к ее народу; что венгры, не ожидая сопротивления и битвы, спали крепким сном, когда хан половецкий напал в глубокую ночь на их стан и, не дав им опомниться, умертвил множество людей. Коломан, без сомнения, думал тогда завладеть Червенскою областию: с ним были не только знаменитейшие светские чиновники, но и епископы, готовые обращать россиян в свою веру. Один из сих епископов, именем Купан, погиб в сражении.

Давид Игоревич, желая употребить в свою пользу несчастие Святополка и союзников его, взял Червен⁶⁸ и внезапно осадил Владимир, где сын великого князя, Мстислав, собственною неустрашимостию ободрял воинов; но, пораженный стрелою – в самое то мгновение, как он натягивал лук, – сей юноша пал на стене и чрез несколько часов умер. Три дня кончина его была тайною для народа; узнав оную, граждане в общем совете положили уведомить Святополка о своей крайности. С одной стороны, они боялись гнева его, с другой – неминуемого голода. Святополк отправил к ним воеводу Путяту и велел ему соединиться в Луцке с дружиною Святоши. Сей юный племянник великого князя взял под стражу Давидовых послов, которых он до того времени клятвенно уверял в дружбе, обещаясь известить их государя о первом движении Святополкова войска. Обманутый Давид беспечно отдыхал в полдень, когда Путята и Святоша напали на его стан; в то же время осажденные сделали вылазку. Пробужденный шумом и криком битвы, Давид искал спасения в бегстве, и владимирцы с радостию приняли в город свой посадника Святополкова; но обстоятельства переменились, как скоро Путята вывел оттуда войско. Боняк, славный победитель венгров, вступился за Давида и возвратил ему область его, изгнав Святошу из Луцка и посадника киевского из Владимира.

Тогда князья российские, взаимно огорчаемые своим несогласием, вероломством, малодушным властолюбием, вторично собралися близ Киева⁶⁹: Святополк, Мономах и Святославичи заключили [30 июня 1100 г.] новый союз между собою и звали Давида. Сей князь владимирский не дерзнул их ослушаться; но, приехав, гордо сказал: «Я здесь: чего от меня хотите? кто недоволен мною?..» Не ты ли сам, – ответствовал ему Владимир, – желал общего княжеского собрания, чтобы представить нам свои неудовольствия? Теперь сидишь на одном ковре с братьями: говори, кто и чем оскорбил тебя? Давид молчал. Князья встали и сели на коней. Отъехав в сторону, каждый советовался с своею дружиною. Давид сидел один. Наконец они снеслися между собою, и послы их торжественно сказали ему: «Князь Давид! Объявляем волю наших государей. Область Владимирская уже не твоя отныне, ибо ты был причиною вражды и злодейства, неслыханного в России. Но живи спокойно, не бойся смерти. Бужск остается твоим городом; Святополк дает тебе еще Дубно и Черторижск⁷⁰, Мономах – 200 гривен, Олег и брат его – тоже». Давид смирился, и Святополк чрез некоторое время уступил ему Дорогобуж Волынский⁷¹, отдав Владимир сыну своему Ярославу. Соединенные князья отправили также послов к Ростиславичам, требуя, чтобы они выдали пленников, взятых ими в битве с коварным Святополком, и господствовали в одном Перемышле; чтобы Володарь взял к себе несчастного Василька или прислал к дядям, которые обязываются кормить его. Но Ростиславичи с гордостию отвергнули сие предложение, и великодушный слепец хотел умереть теребовльским князем. Святополк, испытав храбрость их, не смел уже воевать с ними, но строго наказал своего родного племянника Ярослава, сына Ярополкова⁷², который, господствуя в Бресте, вооружался и хотел завладеть другими городами. Его привезли в Киев, окованного цепями. Митрополит и духовенство испросили ему свободу; но сей несчастный, бежав из Киева, попался в руки владимирскому князю, сыну Святополкову, снова был заключен и чрез десять месяцев умер в темнице.

Разделение государства, вообще ослабив его могущество, уменьшило и власть князей. Народ, видя их междоусобие и частое изгнание, не мог иметь к ним того священного уважения, которое необходимо для государственного блага. Читатель заметил уже многие примеры тогдашнего своевольства граждан, следующее происшествие еще яснее доказывает оное. Великий князь и Мономах согласились отдать Новгород сыну первого, а Мстиславу, в замену сей области, Владимир. Исполняя волю отца, Мстислав явился во дворце киевском, сопровождаемый знатными новгородцами и боярами Мономаха. Когда Святополк посадил их, бояре говорили ему: «Мономах прислал к тебе Мстислава, чтобы ты отправил его княжить в Владимир, а сына своего в Новгород». Нет! – сказали послы новогородские. – Объявляем торжественно, что сего не будет. Святополк! ты сам добровольно оставил нас⁷³: теперь уже не хотим ни тебя, ни сына твоего. Пусть едет в Новгород, ежели у него две головы! Мы сами воспитали Мстислава, данного нам еще Всеволодом. Великий князь долго спорил с ними; но, поставив на своем, они возвратились в Новгород со Мстиславом. 〈…〉