Владимирцы, еще не осушив слез о кончине государя любимого¹⁷, собралися пред Златыми вратами и присягнули его брату Всеволоду Георгиевичу, исполняя тем волю Долгорукого, который назначал область Суздальскую в удел меньшим сыновьям. Но бояре и ростовцы не хотели Всеволода. Еще при жизни Михаила они тайно звали к себе Мстислава, его племянника¹⁸, из Новагорода, и сей князь, оставив там сына своего, уже находился в Ростове; собрал многочисленную дружину, бояр, гридней, так называемых пасынков, или отроков боярских, и шел с ними ко Владимиру. Жители сего города пылали ревностию сразиться; но Всеволод, умеренный, благоразумный, предлагал мир. «За тебя ростовцы и бояре, – говорил он Мстиславу. – За меня Бог и владимирцы. Будь князем первых; а суздальцы да повинуются из нас, кому хотят». Но вельможи ростовские, надменные гордостию, сказали Мстиславу: «Мирися один, если тебе угодно, мы оружием управимся с чернию владимирскою». Присоединив к себе в Юрьеве дружину переяславскую, Всеволод объявил воинам о непримиримой злобе их врага общего. Все единодушно ответствовали: «Государь! Ты желал добра Мстиславу, а Мстислав ищет головы твоей и, не дав еще исполниться девяти дням по кончине Михаиловой, жаждет кровопролития. Иди же на него с Богом! Если будем побеждены, то пусть возьмут ростовцы жен и детей наших!» Всеволод, оставив за собою реку Кзу, среди Юрьевского поля [27 июня 1176 г.] ударил на неприятеля, рассеял его и с торжеством возвратился в столицу. Дружина княжеская и владимирцы вели связанных вельмож ростовских, виновников междоусобия; за ними гнали множество коней и скота, взятого в селах боярских. Суздаль, Ростов покорились Всеволоду.

Мстислав напрасно желал быть вторично князем новогородским. «Нет! – сказали ему жители. – Ты ударил пятою Новгород: иди же от нас вместе с сыном!» Они искали дружбы победителя и требовали себе князя от Всеволода, который отправил к ним племянника своего, Ярослава¹⁹. Мстислав, уехав к зятю, Глебу Рязанскому²⁰, склонил его к несчастной войне, бедственной для них обоих. Сия война началась в конце лета пожарами: Глеб обратил в пепел Москву и все окрестные слободы. Зимою пришли союзники ко Всеволоду: племянник его, Владимир Глебович, князь южного Переяславля, и сыновья Святослава Черниговского²¹. Новгородцы обещали ему также дружину вспомогательную, называя его своим отцом и властителем; однако ж не сдержали слова. Будучи в Коломне, великий князь сведал, что Глеб Рязанский, наняв половцев, с другой стороны вступил в область Суздальскую, взял Боголюбов, ограбил там церковь, богато украшенную Андреем, жжет селения боярские, плавает в крови беззащитных, отдает жен и детей в плен варварам. Таким образом, междоусобие князей открыло путь сим иноплеменным хищникам и в северные земли России… [1177 г.] Всеволод сошелся с неприятелями; но те и другие стояли праздно целый месяц в ожидании мороза: река Колокша находилась между ими и не перепускала их; лед ее был слишком тонок. Раздраженный злодействами Глеба, великий князь отказался от мирных его предложений и наконец – видя, что река замерзла, – отправил на другую сторону обоз свой с частию войска. Мстислав первый напал на сей отряд и первый обратился в бегство; Глеб также, смятый полком Всеволода. Дружина великого князя гналась за малодушными и, пленив самого Глеба, сына его Романа²², Мстислава, множество бояр, истребила половцев. В числе пленников находился старый воевода Андрея Боголюбского, Борис Жидиславич, который держал сторону Мстислава. Все они были предметом народной ненависти, и граждане владимирские, посвятив два дня на общую радость, хотели ознаменовать третий злобною местию: обступили дворец княжеский и говорили Всеволоду: «Государь! Мы рады положить за тебя свои головы, но казни злодеев, или ослепи, или выдай нам в руки». Изъявляя человеколюбие, Всеволод желал спасти несчастных и велел заключить их в темницу, чтобы успокоить народ. Глеб имел заступников. Будучи ему зятем, храбрый Мстислав, брат Романа Смоленского²³, вместе с горестною своею тещею убеждал Святослава Черниговского, как Всеволодова союзника, освободить пленников усердным ходатайством. Порфирий, черниговский епископ, ездил для того в Владимир. Глебу предложили свободу, с условием отказаться навсегда от княжения и ехать в южную Россию. Он гордо ответствовал: «Лучше умру в неволе» – и действительно умер чрез несколько дней. Когда же рязанцы, устрашенные бедствием их князя, в угодность Всеволоду взяли под стражу Ярополка Ростиславича в Воронеже и привезли в город Владимир, тогда мятеж возобновился. Бояре, купцы пришли с оружием на двор княжеский, разметали темницу и, к горести великого князя, ослепили его племянников, Ростиславичей. Он только уступил народному остервенению, по словам летописца владимирского, не имев никакого участия в сем злодействе (которое древние россияне заимствовали от просвещенных греков); другие же летописцы обвиняют в том Всеволода, может быть несправедливо; но великий князь, не наказав злодеев, заслужил подозрение, бесславное для его памяти. Чтобы оправдать себя великодушием в глазах всей России, он выпустил из темницы Глебова сына Романа. Несчастные слепцы были также освобождены и на пути в южную Россию, к общему удивлению, прозрели в Смоленске, с усердием моляся в смядынской церкви Св. Глеба²⁴, по известию летописцев. 〈…〉

Великий князь Всеволод Георгиевич

[1212 г.] Всеволод, призвав к себе Константина из Новагорода, назначил ему в удел Ростов с пятью городами; за несколько же времени до смерти назвал его преемником великокняжеского достоинства с тем, чтобы он уступил Ростовскую область брату Георгию. Константин не хотел выехать из своего удела, желая наследовать целое великое княжение Суздальское. Раздраженный столь явным неповиновением, отец созвал бояр из всех городов, епископа Иоанна²⁵, игуменов, священников, купцов, дворян и в их многочисленном собрании объявил, что наследником его должен быть второй сын Георгий; что он ему поручает и великую княгиню, и меньших братьев. Константина любили, уважали, но безмолвствовали пред священною властию отца: сын ослушный казался преступником, и все, исполняя волю великого князя, присягнули избранному наследнику. Константин оскорбился, негодовал и, как говорят летописцы, со гневом воздвиг брови свои на Георгия. Добрые сыны отечества с горестию угадывали следствия.

Всеволод Георгиевич, княжив 37 лет, спокойно и тихо преставился на пятьдесят осьмом году жизни [15 апреля 1212 г.], оплакиваемый не только супругою, детьми, боярами, но и всем народом: ибо сей государь, называемый в летописях великим, княжил счастливо, благоразумно от самой юности и строго наблюдал правосудие. Не бедные, не слабые трепетали его, а вельможи корыстолюбивые. Не обинуяся лица сильных, по словам летописца, и не туне нося меч, ему Богом данный, он казнил злых, миловал добрых. Воспитанный в Греции, Всеволод²⁶ мог научиться там хитрости, а не человеколюбию: иногда мстил жестоко, но хотел всегда казаться справедливым, уважая древние обыкновения; требовал покорности от князей, но без вины не отнимал у них престолов и желал властвовать без насилия; повелевая новгородцами, льстил их любви к свободе; мужественный в битвах и в каждой – победитель, не любил кровопролития бесполезного. Одним словом, он был рожден царствовать (хвала, не всегда заслуживаемая царями!) и хотя не мог назваться самодержавным государем России, однако ж, подобно Андрею Боголюбскому, напомнил ей счастливые дни единовластия. Новейшие летописцы, славя добродетели сего князя, говорят, что он довершил месть, начатую Михаилом: казнил всех убийц Андреевых, которые еще были живы; а главных злодеев, Кучковичей, велел зашить в короб и бросить в воду. Сие известие согласно отчасти с древним преданием: близ города Владимира есть озеро, называемое Пловучим; рассказывают, что в нем утоплены Кучковичи, и суеверие прибавляет, что тела их доныне плавают там в коробе!

Доказав свою набожность, по тогдашнему обычаю, сооружением храмов, Всеволод оставил и другие памятники своего княжения: кроме города Остера²⁷, им возобновленного, он построил крепости в Владимире, Переславле-Залесском и Суздале.

Всеволод в 1209 году сочетался вторым браком с дочерью витебского князя Василька Брячиславича²⁸. Первою его супругою была Мария, родом ясыня²⁹, славная благочестием и мудростию. В последние семь лет жизни страдая тяжким недугом, она изъявляла удивительное терпение, часто сравнивала себя с Иовом и за 18 дней до кончины постриглась; готовясь умереть, призвала сыновей и заклинала их жить в любви, напомнив им мудрые слова Великого Ярослава, что междоусобие губит князей и отечество, возвеличенное трудами предков; советовала детям быть набожными, трезвыми, вообще приветливыми и в особенности уважать старцев, по изречению Библии: во мнозем времени премудрость, во мнозе житии ведение. Летописцы хвалят ее также за украшение церквей серебряными и золотыми сосудами; называют российскою Еленою, Феодорою³⁰, второю Ольгою. Она была материю осьми сыновей, из коих двое умерли во младенчестве. Летописец суздальский, упоминая о рождении каждого, сказывает, что их на четвертом или пятом году жизни торжественно постригали и сажали на коней в присутствии епископа, бояр, граждан; что Всеволод давал тогда пиры роскошные, угощал князей союзных, дарил их золотом, серебром, конями, одеждами, а бояр тканями и мехами. Сей достопамятный обряд, так называемый постриг, или первого обрезания волосов у детей мужеского полу, кажется остатком язычества: знаменовал вступление их в бытие гражданское, в чин благородных всадников, и соблюдался не только в России, но и в других землях славянских, например у ляхов, коих древнейший историк пишет, что два странника, богато угощенных Пиастом, остригли волосы его сыну-младенцу и дали имя Семовита³¹.

В историю сего времени входит следующее любопытное известие, хотя, может быть, и не совсем достоверное. После 1175 года не упоминается в наших летописях о сыне Андрея Боголюбского Георгии³²; но он является важным действующим лицом в истории грузинской. «В 1171 году юная Тамарь, дочь царя Георгия III, наследовала престол родителя³³. Духовенство и бояре искали ей жениха; тогда один вельможа тифлисский, именем Абуласан, предложил собранию, что сын великого князя российского Андрея, дядею Всеволодом изгнанный и заточенный в Савалту, ушел оттуда в Свинч к хану кипчакскому (или половецкому)³⁴ и что сей юноша, знаменитый родом, умом, храбростию, достоин быть супругом их царицы. Одобрили мысль Абуласанову; послали за князем, и Тамарь сочеталась с ним браком. Несколько времени быв счастием супруги и славою государства, он переменился в делах и нраве: Тамарь, исполняя волю совета, долженствовала изгнать его, но щедро наградила богатством. Князь удалился в черноморские области, в Грецию; вел жизнь странника, скучал, возвратился опять в Грузию, преклонил к себе многих жителей и хотел взять Тифлис; но, побежденный Тамарию, с ее дозволения, безопасно и с честию выехал неизвестно куда». Сия Тамарь славилась победами, одержанными ею над персиянами и турками; завоевала разные города и земли; любила науки, историю, стихотворство, и время ее считалось златым веком грузинской словесности. Сын Тамарин, Георгий Лаш, по кончине матери царствовал от 1198 до 1211 года³⁵.

Заметим некоторые бедственные случаи долговременного княжения Всеволодова. Два раза горел при нем Владимир: в 1185 году огонь разрушил там 32 церкви каменные и соборную, богато украшенную Андреем; ее серебряные паникадила, златые сосуды, одежды служебные, вышитые жемчугом, драгоценные иконы, парчи, куны, или деньги, хранимые в тереме, и все книги были жертвою пламени. Чрез пять лет случилось такое же несчастие для целой половины Владимира: едва могли отстоять дворец княжеский; а в Новегороде многие люди, устрашенные беспрестанными пожарами, оставили домы и жили в поле: в один день сгорело там 4300 домов. Многие другие города: Руса, Ладога, Ростов – обратились в пепел. В 1187 году свирепствовала какая-то общая болезнь в городах и селах: летописцы говорят, что ни один дом не избежал заразы и во многих некому было принести воды. В 1196 году вся область Киевская чувствовала землетрясение: домы, церкви колебались, и жители, не приученные к сему обыкновенному в жарких климатах явлению, трепетали и падали ниц от страха.

В княжение Всеволода был завоеван крестоносцами Царьград: происшествие важное и горестное для тогдашних россиян, тесно связанных с греками по вере и торговле! Взятие Царяграда и Киева случилось в один год (1204)³⁶: суеверные летописцы наши говорят, что многие страшные явления в ту зиму предвещали бедствие; что небо казалось в огне, метеоры сверкали в воздухе и снег имел цвет крови. Французы, венециане, ограбив богатые храмы, похитив драгоценности искусства и мощи святых, избрали не только собственного императора, но и патриарха латинского: греческий, оставив им в добычу казну Софийскую, в одном бедном хитоне уехал на осле во Фракию³⁷. Папа Иннокентий III, желая воспользоваться сим случаем, писал к духовенству нашему³⁸, что вера истинная торжествует; что вся греческая империя уже ему повинуется; что одни ли россияне захотят быть отверженными от паствы Христовой; что Церковь Римская есть ковчег спасения и что вне оного все должно погибнуть; что кардинал Г., муж ученый, благородный, посол наместника апостольского, уполномочен от него быть просветителем России, истребителем ее заблуждений, и проч. Сие пастырское увещание не имело никакого следствия, и митрополиты наши были оттоле поставляемы в Никее, новой столице греческих константинопольских патриархов, до самого изгнания крестоносцев из Царяграда.

Тогда же другие крестоносцы сделались опасны для северо-западной России. Мы упоминали о Меингарде³⁹, проповеднике латинской веры в Ливонии: преемники его, утверждаемые главою бременской Церкви в сане епископов, для вернейшего успеха в деле своем прибегнули к оружию⁴⁰, и Папа отпускал грехи всякому, кто под знамением креста лил кровь упрямых язычников на берегах Двины. Ежегодно из Немецкой земли толпами отправлялись туда странствующие богомольцы, но не с посохом, а с мечом, искать спасения души в убийстве людей. Третий епископ ливонский, Альберт, избрав место, удобное для пристани, в 1200 году основал город Ригу, а в 1201 году орден Христовых воинов, или меченосцев, которым Папа Иннокентий III дал устав славных рыцарей Храма, подчинив их епископу рижскому; крест и меч были символом сего нового братства. Россияне назывались господами Ливонии, имели даже крепость на Двине, Кокенойс (ныне Кокенхузен)⁴¹, однако ж, собирая дань с жителей, не препятствовали Альберту волею и неволею крестить идолопоклонников. Сей хитрый епископ от времени до времени дарил князя полоцкого Владимира⁴², уверяя его, что немцы думают единственно о распространении истинной веры. Но Альберт говорил как христианин, а действовал как политик: умножал число воинов, строил крепости, хотел и духовного, и мирского господства. Бедные жители не знали, кому повиноваться, россиянам или немцам: единоплеменники финнов, ливь, желали, чтобы первые освободили их от тиранства рыцарей, а латыши изъявляли усердие к последним. Наконец князь Владимир объявил войну опасным пришельцам: осаждал Икскуль⁴³ и не мог в 1200 году взять Кирхгольма⁴⁴, ибо россияне, искусные стрелки, по сказанию ливонского древнего летописца, не умели действовать пращою; хотя и переняли сие орудие у немцев, но, худо бросая камни, били ими своих. Владимир снял осаду – услышав, что многие чужеземные корабли приближаются к берегам Ливонии, – и Двиною возвратился в Полоцк. Флот, испугавший россиян, был датский: король Вольдемар⁴⁵ в угодность Папе шел оборонить новую церковь ливонскую; пристал к Эзелю, хотел основать там крепость, но вдруг, переменив мысли, удалился, отправив в Ригу лунденского архиепископа, знаменитого ученостию Андрея⁴⁶, который в сане римского посла должен был способствовать успехам католической веры в сих пределах. Скоро большая часть жителей крестилась, ибо они видели, что их ничтожные идолы, разрушаемые секирами христиан, не могли защитить себя. Современный летописец⁴⁷ рассказывает случай любопытный: латыши бросили жребий, какую веру принять им, немецкую или русскую, и, согласно с волею судьбы, избрали первую. Впрочем, они долго еще с некоторою благодарностию хранили в памяти имена ложных богов: Перкуна, или громовержца, Земинника, или дарователя земных плодов, Тора, или северного Марса, и проч. Ливь и чудь назвали самого Творца вселенной именем главного их идола, Юммала, были уже христианами, но ходили еще молиться в леса священные, приносили жертвы древам, ежегодно торжествовали праздник усопших с обрядами язычества и клали в могилу оружие, пищу, деньги, говоря мертвому: «Иди, несчастный, в мир лучший, где немцы уже не могут господствовать над тобою, а будут твоими рабами!» Сей бедный народ в течение веков не забывал насилия своих жестоких просветителей! Довольный услугами рыцарей, епископ Альберт уступил им третию часть покоренной Ливонии; старался более и более утверждать там свое владычество; выгнал россиян из укрепленного замка Кукенойса, принудив удельного князя двинского, именем Всеволода, быть данником рижской Церкви. Сей князь, женатый на дочери одного знатного литовца, господствовал в Герсике (нынешнем Крейцбурге)⁴⁸: он делал много зла не только немцам, но и россиянам, свободно пропуская литовских грабителей чрез Двину и доставляя им съестные припасы. Епископ Альберт сжег столицу Всеволода, пленил его княгиню, многих жителей и с тем условием возвратил им свободу, чтобы сей князь отказался от союза с литовцами и навсегда подарил свою область Богородице, то есть епископу. Всеволод под тремя знаменами клялся верно служить Матери Божией; торжественно назвал Альберта отцом; признал себя его наместником в Герсике! Но северная часть Ливонии оставалась еще независимою от немцев: там хотел господствовать храбрый Мстислав Новогородский⁴⁹. Взяв меры для безопасности границ своих, укрепив южные новыми городами и поручив охранять Великие Луки брату, князю Владимиру Псковскому⁵⁰, он ходил с войском (в 1212 году) на западные берега Чудского озера собирать дань и смирять непокорных; осаждал крепость Медвежью Голову, или Оденпе⁵¹, и взял с жителей 400 гривен ногатами или кунами. Немецкий летописец прибавляет, что князь новогородский, крестив тогда некоторых язычников, обещал прислать к ним своих попов, но что Альбертовы миссионарии предупредили россиян и скоро ввели там веру латинскую.

Заключая описание достопамятных времен Всеволода III, упомянем о случае, принадлежащем вместе и к церковной, и к светской истории нашего отечества. В 1212 году новгородцы, недовольные святителем Митрофаном⁵², без всякого сношения с главою духовенства, митрополитом киевским, изгнали своего архиепископа и выбрали на его место бывшего знаменитого гражданина Добрыню Ядренковича⁵³, который незадолго до того времени ездил в Царьград и постригся в монастыре Хутынском, основанном в конце XII века св. Варлаамом, близ Волхова⁵⁴. Так новгородцы судили и князей, и святителей, думая, что власть мирская и духовная происходит от народа.