Когда Рысь с Роуз ворвались в мансарду, на кровати плашмя лежал Яблоко, и щека у него была в крови.

Роуз склонилась над ним:

– Ну что, ну что, уже ведь поздно, да?

– Ой поздно, – сказал Яблоко, – ой поздно.

Вид у него был такой безмятежный, будто он нежился на солнце.

– Я проиграл, – поделился он с Роуз, – так и знал, что не выдержу, и вот сорвался.

И ухмыльнулся – дескать, как причудливо.

Рядышком на полу лежала Ксения; Рысь наклонился над ней, но Роуз покачала головой: потом, потом. Рысь шумно выдохнул через нос и склонился все равно, приподнял руку Ксении, отпустил. Что за цацку она зажала в кулаке? Он ее где-то видел, но, черт, память…

А Роуз все не могла отстать от Яблока:

– Не проиграл! Ты еще говоришь со мной, а значит, всё…

– Вот именно, – сказал Яблоко, – всё.

– Погодите, – сказал Рысь, – что происходит?

Яблоко кивнул на дверь. Там, у двери, медленно-медленно проступал в воздухе еще один он. Те же белые волосы, та же невзрачная одежда, а вот стать…

Тот Яблоко, которого знал Рысь, горбился. Этот – стоял прямо, будто мир ежился под его подошвами, пытаясь отползти. Яблоко ухмылялся, а этот – сверкал зубами. Яблоко иногда просвечивал. Этот – блестел.

– О, – сказал он, – ну наконец. Какая встреча.

И в один смазанный длинный шаг очутился у кровати.

– Ты не успеешь, – сказал тот, что лежал, – тут уже и убивать-то толком нечего.

Яркий наклонился к Ксении и сграбастал браслет, подкинул на ладони. Оп! – браслет есть. Опа! – исчез. Оп! – снова есть.

– Отдай, – сказали Роуз, чего Рысь ждал, и Яблоко первый, чего Рысь не ждал совсем.

Другой беловолосый вскинул брови:

– Ты еще борешься?

Яблоко первый морщился и копил силы, чтобы что-то сказать. Роуз вся напряглась, уже готовая окатить кого-то силой, и Рыси показалось, что время остановилось. Этот же уберет его в два счета, в один миг, с ним сидеть в одной комнате – и то не выдержишь. И когда он все-таки сделал шаг ему навстречу, совсем маленький, потому что мешала Ксения и потому что сама по себе мансарда была маленькая, с кровати вдруг донесся тихий смех. Тот самый сухой стариковский хохоток, который Рысь так не любил у Яблока.

– Не выйдет, – сказал тот, – ничего у тебя не выйдет, милое отражение. Есть же закон. Ты можешь брать силу только в ответ. И Роуз помнит формулы, правда, Роуз?

Роуз кивнула. Яблоко первый улыбнулся и исчез все с тем же мирным выражением на лице, и Рысь минуты две пытался понять, что не так.

Он не просто растаял, как обычно, – он растаял, закрыв глаза. Он что, совсем ушел?

Минуту-две до Рыси доносился шум прибоя, и они все – Роуз, сам он, Яблоко второй – стояли молча. Провожали. Рысь бы снял шляпу, да только шляп он не носил вообще никогда.

А потом двойник Яблока вздохнул, понюхал воздух и сказал:

– Ну, двух часов, пожалуй, хватит. Вам. Чтоб попрощаться с прежней жизнью. Все обдумать. Я пойду прогуляюсь, осмотрюсь. Мне же теперь тут жить, в конце концов.

И Рысь почувствовал, что прежняя жизнь кончилась, так же ясно, как знал, что выпал снег.

Так уж вышло, что именно на кухне они в последние дни сходились поговорить. Здесь как будто остались тени и пикировок с мастером, и ночного сонного флирта, и перебранок вроде «кому мыть посуду» или «кто забыл сковородку на плите». Здесь было тепло, пахло чаем, чем-то кислым, и не верилось, что прежняя жизнь закончилась безвозвратно, а новая еще не началась.

Что делать, если вдруг все упустил и так при этом и не понял, что происходит?

Рысь глубоко вздохнул, растолкал Артура и попросил его сбегать за мастером. Пока Артур туда доберется, пока мастер придет, они с Роуз успеют все обсудить и уже потом…

Еще Рысь растолкал Я Вам Клянусь, отправил его разбудить Щепку и быть с ней неотлучно, хоть бы и в душе. Ну то есть с душем пускай она подождет до дома мастера. С остальными что делать? Столько мелких, и каждый же нарвется, они же сами не свои до справедливости, а тут ею и не пахнет и не будет… Рассказать мастеру? А что он может! Рассказать… да кому еще рассказывать? Мелькнула мысль укрыть мелких в церкви, в колокольне то есть, и Рысь не выдержал и рассмеялся, мотая башкой. «Здравствуйте, а мы тут бегством спасаемся. Правда, стены подпалим скоро и пол тоже, но там за нами ну такая нечисть, что нам помочь – ваш долг правильных верующих».

Серьезно, что действует на белых? Святая вода? Молитва? Ужасно не хватало каких-то базовых понятий, и Роуз, очевидно, все их знала, вот только сознаваться не хотела.

– Что там случилось? – спросил Рысь. – Что ты хотела сделать?

Роуз стояла у раковины, повернувшись к нему спиной, ожесточенно драила кастрюлю.

– Что я хотела, – повторила, не выпуская из рук губку. – Что я хотела. А ты сам как думаешь?

– Можно я ототру уже ее?

Роуз грохнула кастрюлю в раковину и повернулась наконец к нему: руки по локоть в пене, кончики волос мокрые и глаза, конечно, тоже.

– Я хотела его убить. Он сам просил. Я не знала, что Ксения будет там и что браслет Леди тоже позволяет…

Тот браслет она сунула в задний карман и так с ним теперь и ходила, огрызаясь. «Может быть, ты его наденешь?» – «Нет и нет». – «Может, мы выбросим его тогда?» – «О да, сейчас же».

– Ты могла и не справиться, – заметил Рысь тихо. – И лежала б сейчас, как Ксения, правда ведь?

Роуз вздрогнула:

– Лежала бы. Зато, может быть, мы все были бы в безопасности.

Про Ксению, которая спала сейчас в их с Роуз мансарде на том же месте, где отлеживалась Щепка, Рысь выяснил вот что.

– По ней прошелся самый первый вихрь. Когда они еще… ну, не сгустились. Не стали разумны. Он не стал.

– Да кто он?

– Тот Яблоко, который сдался. Нелюдская часть.

А Яблоко-то кто, захотел тогда спросить Рысь, но передумал. Все равно ведь не расскажет. Большая часть их тайн была такого рода, о котором вообще не говорят. Только с оглядкой, шепотом, по пьяному делу, чтобы наутро сделать вид, что вам почудилось. Вообще-то о таких вещах в принципе можно говорить только при мастере, но мастер как-то не горел желанием, ага. Новый особенно. Даже про брата новость не воспринял.

На кухне словно стало холоднее. Рысь застегнул куртку и расстегнул снова. Эх, а еще вчера ему казалось, что присматривать за Приютом уже само по себе трудное дело. Да десяток таких дел, только пусть Белый куда-нибудь денется.

– Убить его нельзя, я верно понял?

– Да ты же сам все знаешь. Нет, конечно.

– А если силы ему отстегнуть, он хоть утешится?

– Он сам возьмет, стоит дать повод. На них нельзя нападать и драться с ними нельзя, они становятся только сильнее.

– А можно-то что?

– За других расплачиваться.

Надо собрать всех в зале, рассказать. Про Белого, про закон, что жизнь теперь пойдет какая-то новая, жестокая, и это лично он, Рысь, облажался и не смог сделать так, чтобы все пошло иначе. Насколько понял Рысь, Белый являлся, когда кто-нибудь вдруг швырялся силой, и брал еще столько же, мол, для равновесия. Да любой выплеск – нарушение равновесия, и что из этого? В Приюте безопасно.

– Они могли бы пострадать теоретически, – настаивала Роуз, вытирая кастрюлю полотенцем, и не понять было, от злости ее трясет или от страха, – сумма возможного ущерба там прописана.

– Кто этот закон составлял-то вообще?

– Кто составлял, того уже нет.

Ну отлично теперь.