Рысь пробудился разом, целиком, как будто ночью понял что-то важное. Роуз уже не спала. Откинула одеяло, села на кровати. Сказала:

– Снег выпал.

– Какой снег в октябре?

Они босиком вышли в коридор – пол оказался ледяным. Не сговариваясь, по полутемному Приюту двинулись на кухню. Зажигать лампы не хотелось; в зале кто-то дышал во сне, кто-то стонал, Рысь не узнавал голоса.

Окна в кухне запотели. Роуз потерла одно кулаком, уставилась наружу.

– Нельзя туда смотреть.

– Я знаю, милый.

Она подвинула табуретку к подоконнику и, стоя на коленях, смотрела и смотрела в темноту.

– Что ты там хочешь разглядеть?

– Сама не знаю.

Рысь набрал воды в чайник – казалось, даже кран шумел вполголоса. Как будто они с Роуз были в большом аквариуме темно-зеленого стекла. В сердце зимы.

– Откуда снег-то?

Роуз не ответила. Тогда он достал две чашки, ее и свою: ее была смешная, ярко-красная, а его – белая.

– Астры замерзнут, – сказал Рысь, – и георгины. Городской парк, мы там гуляли пару раз.

– Да, Вечный парк. Слушай, если что-то такое вдруг начнется, не бросайся впереди, пожалуйста.

– Чего?

– Я говорю – не лезь сражаться впереди всех.

– Да с кем сражаться-то?

Глаза у Роуз были темные, как сад за окном: ничего не разобрать. Рысь приобнял ее за плечи, свободной рукой нарисовал на стекле какую-то косоглазую змею и тут же стер. Нормальные люди сердечки рисуют.

– Это что, пьяная змея?

– Наверное.

– Я так тебя люблю.

«Я тоже, тоже». Роуз сидела, прижавшись к стеклу, и Рыси показалось, что ее рыжие волосы покрыты инеем. А потом он услышал тихий свист, и свист этот как будто доносился сверху, снизу, со всех сторон сразу.

– Ох, нет, – сказала Роуз, – ну пожалуйста.

Бахнула на стол чашку с нетронутым чаем и вскочила, и Рысь, понятно, вскочил тоже, и тогда Роуз сказала, даже не обернувшись:

– Нет-нет-нет. В смысле, нет, милый, ты сейчас со мной не идешь.

– А куда именно не иду?

– Это мои дела.

– Дела твои, а Приют мой.

– И что теперь?

Они спорили на пустой вымерзшей кухне, и Приют утопал в зеленой мгле. Свист нарастал – так ветер свищет через щели.

– Ты не пойдешь одна, – сказал Рысь, – сегодня нельзя.

Он никогда ничего ей не запрещал, тем более не объявлял приказным тоном, но сейчас он был словно не собой, а человеком, который знает, что делать. Они смеялись раньше, что таких не существует, но изображать нужно именно такого, до скрежета уверенного, цельного, и вот сейчас Рысь ронял эти фразы и думал: «Вот оно. Вот кем я могу быть. Может, вот этого-то старый мастер и хотел, да только фигушки ему. И Роуз фигушки».

– Я пойду за тобой куда угодно.

– В некоторые двери двое не пройдут.

Она решила от него сбежать, сейчас, и ведь не к мастеру же, это было бы понятно, а прямиком в густую тьму. Ну что, попробуй.

– Ох, нет, – сказала Роуз, – ты не понимаешь.

И Рысь понял, что держит ее за руку.

– Я понимаю, что тебе нельзя одной.

– А понимаешь, что весь твой Приют сейчас…

И тут свист смолк.

– Ох, черт, – сказала Роуз, – ох, черт, черт.

И стремглав кинулась из кухни. Рысь за ней. Они играли в догонялки, когда только познакомились, – по всем длиннющим переходам и холлам отдыха, и ковры глушили шаги, и Роуз фыркала и говорила: «Фу, дурак» – и хохотала, и пихала его в плечи, и задыхалась, и снова смеялась. Рыси всегда казалось, что он не успеет ее поймать, так быстро и бесшумно она удалялась, а он всегда дышал с трудом, хрипел, тупил, и стены качались перед глазами, а Роуз все смеялась.

– Мой Приют? – повторил Рысь сейчас. – То есть только мой?

– Наш, твой, ничей, его, какая к силе разница!

Роуз мчалась наверх, и Рысь бежал за ней.

Обычно Ксения спала вообще без снов – ныряла в ту же черноту, в какой плескалась днем, и исчезала. Это освежало. Но сегодня она проснулась резко, четко, никакой черноты и в помине не было. Что-то происходило. Совсем рядом.

– Ух ты, – сказала Ксения, – вот это да.

Она не понимала, что случилось, но потянулась всем телом, вдохнула хищно. Что бы там ни было, сегодня ее день. Она тронула кулон, погладила браслет.

Обычно она все-таки уходила в общий зал, спала там на полу, как все приютские, расстилала несчастный старый плащ, ожесточенно по утрам его отряхивала. Периодически старшие парни ползали по ковру с тряпками, ржали на весь этаж и сколько-то пыли собирали, но плащ все равно пачкался, конечно. Сегодня Ксения осталась в комнате старших девушек и даже платья не сняла. Лежала на спине, вертела в руках браслет Леди, придумывала что-то смутное, пока не погас свет, да так и уснула, по-дурацки счастливая, нелепая. Вдруг показалось, что все будет хорошо, хотя как именно хорошо – ни черта не ясно. Мелькнула мысль пойти проведать Леди – как ей там засыпается без этого? – но очень быстро растворилась в темноте. «Ой, перетопчется. Завтра проведаю, спать, спать».

Ксения выглянула в холл, не надевая туфель, и замерла. Из-под дверей комнаты Яблока лился белый свет.

«Ты присутствуешь при чем-то восхитительном. Волшебном. Нереальном».

В мансарду Яблока обычным смертным входить запрещалось, но Ксения толкнула дверь и улыбнулась. Она не знала, что хочет сделать, но что-то замечательное. Нужное.

– О, – сказал Яблоко, – привет. Вот это да.

Он сидел на кровати, сгорбившись, и улыбался широко, как человек, как Рысь иногда, когда думал о Роуз. Он улыбался, и надеты на нем были одни джинсы, а тело так и светилось этим ярко-белым светом. Свет не мешал, не слепил, а мерцал себе, как будто сам Яблоко вдруг сделался снежно-белым, почти прозрачным, фарфоровым, а под фарфором – белизна…

– Ты чего светишься? – спросила Ксения. – Ты что это тут устроил?

Она никогда не общалась с Яблоком с глазу на глаз, но чувствовала главное – он тоже давно запутался, где добро, где зло, и действовал исходя из ситуации. Он смотрел на нее очень спокойно своими серыми рыбьими глазами, и плечи у него были костлявые, и весь он оказался тощий, жалкий, и Ксения не успела ничего понять, а уже начала вести себя как Роуз. Это она относится ко всем как к любимым и глупым младшим братьям. Это она, протянув руку и дотронувшись до чужого ледяного запястья, не отшатнется, а упрекнет:

– Ты простудился, что ли?

– Да, – сказал Яблоко, – уже два года как.

Он протянул ей руку ладонью вверх, и ладонь эта медленно покрылась инеем.

– А хочешь тоже? – спросил. – Хочешь тоже простудиться?

И тут-то Ксении впервые пришла мысль, что все это может оказаться просто сном. Что она делает здесь босиком, без туфель? Почему иней расползается по Яблоку: по волосам, плечам, спине, словно пушистый древесный гриб? Откуда, в конце концов, этот тонкий свист, на грани слышимости, но несмолкающий? Да уберите его, для чего он вообще? Вот так вот шла за чудом, а получила дурацкий ночной кошмар, хуже зубной боли.

– Откуда свист? – спросила Ксения. – Что происходит?

– О, – сказал Яблоко. – Происходит-то давно, давно обещанное.

Теперь он поднял руку на уровень глаз и медленно, задумчиво ее рассматривал.

– Гляди, – сказал, – я сам такого никогда не видел. Что творится.

И по запястью зазмеились трещины – сперва они были похожи на прожилки, серое в белом, бурое во льду, но прожилки всё множились, змеились, и вот уже Яблоко стал весь испещрен ими, как будто на реке вскрывался лед. Из трещин потянуло холодом, и снова послышался свист – сначала тихий, а потом все громче, громче…

Яблоко ухмыльнулся:

– Поделом вам. Будете знать, как не давать мне Щепку.

– Если б ты ее съел, ты бы не потрескался?

– Если б я ее съел, – ответил Яблоко, зажмурился и улыбнулся сине-серыми заиндевевшими губами, – если б я ее съел, то сорвался бы еще раньше, вот и все.

– Но ты же сам хотел…

– А это не совсем я.

И вот тут Ксения услышала другие голоса. Они были громче свиста, тише, сильней, слабее. Их было много, но они сливались в один. Они звучали у нее в ушах, в голове, так что Ксения фыркнула и выпрямилась, но это не спасло. Их шепот множился:

Это мы, это мы ее хотели.

Яблоко глуп, пытался удержать.

У него не получится.

Мы есть хотим.

Мы и так выйдем.

Наш замок не вечен.

– Так, погоди, – сказала Ксения, – ты что, и есть замок?

– Альтруистические цели, – сказал Яблоко, – совместимы с корыстными мотивами.

Она же знала, знала, что так будет. Еще в Центральном знала, но забыла, а теперь вспомнила, и как же это бесит. И она помнит эти голоса.

– А ты не хочешь перестать вот это всё?..

– А не могу, – ответил Яблоко, – они сильней. Ты не могла бы сойти вниз и как-нибудь поторопить Роуз?

– Зачем? – спросила Ксения. – Я и сама.

Зажала в кулак браслет Леди и двинула Яблоку в челюсть – сдвинула задвижку.