– Вы ведь жульничали, – сказал Томас вполголоса и посмотрел на Рысь в упор.

Рысь только хмыкнул. Они снова сидели на приютской кухне. Рысь хлебал воду прямо из графина, утирал губы рукавом, и Томас никак не мог понять – нарочно он пытается его разозлить или действительно так хочет пить. Но в любом случае, можно же ответить.

Томас повторил:

– Вы, как бы это сказать, подтасовывали факты. Вы сделали так, чтоб девочке достался именно этот конкретный вопрос.

– Ну конечно, сделал. Вы же хотели узнать о ее прошлом – ну вот, узнали.

– И вы считаете, в связи с этим я что-то должен?

– Да это вам решать, должны вы, не должны…

Если бы можно было помочь Щепке и при этом не соглашаться с Рысью, Томас, наверное, сделал бы это сразу. Но сейчас на кухне даже не было Роуз, а Рысь пил воду и не думал извиняться ни за разбитый нос, ни за украденные, получается, записи отца. Ни за последний выпад. Что за «братик»? Томас поморщился, потряс головой – глупая шутка. Дурная шутка, и ничего больше.

Но почему же тогда так упорно кажется, что все это время он только и ждал, пока Рысь скажет?..

Нет, нет, нет. Не думать.

А в голове отчетливо слышался голос Йэри, который заменял Томасу остатки совести, и то, что голос говорил, ему не нравилось.

«Не то чтобы ты сам стал их читать».

«Да, не стал бы, но я – сын, и я имею право сам решать, как распорядиться оставшимся наследием…»

«Ну а с чего ты взял, что оно предназначено именно тебе? Не из дома же вашего Рысь вытащил эти бесценные бумажки. Карл умер в Приюте, так? И зачем-то он их туда принес…»

«Да, возможно, я бы глупо ими распорядился, но все равно это мое право и мой отец, а не какого-то взъерошенного парня, который за два года даже не удосужился…»

«Можно подумать, остальным наследием ты так уж рвешься пользоваться. Страшно хочешь. Каждое утро просыпаешься и давай радоваться».

Томас потряс головой. Вступать в дискуссию с Йэри, тем более мысленно, совершенно не входило в его планы. С Рысью, впрочем, тоже – а тот сидел себе и ждал решения. И этот самодовольный, до наглости невозмутимый человек что-то там жертвовал Яблоку? Серьезно, что ли?

«Братик»! Придумает же. Как нелепо.

Если подумать, Томас ведь понятия не имел, что там у приютских за сила. Сила то, сила сё, отец писал о ней, будто о чем-то ясном, «приедешь – расскажу». Но Томас не приезжал.

– Ладно, – сказал Томас, – я рассмотрю ваше предложение, если вы мне расскажете, как именно умер мой отец.

– А вы не знаете, что ли? Ты не знаешь?

О нет, он знал, но снова в общих чертах, с чужих слов, сумбурно – вроде бы стало плохо с сердцем, вроде бы даже Йэри пытался что-то сделать, но не смог, городской врач тем более. Мастера обычно не болеют ничем серьезнее простуды, по крайней мере до семидесяти лет. Отцу было всего пятьдесят шесть.

– Нет, – сказал Томас, – я не знаю деталей, потому что как раз после похорон отстаивал Приют, защищал от негодующей городской общественности.

И отстоял, надо сказать. С места в карьер поссорился со всеми тетушками, кумушками, светскими дамами и прочее и прочее. Один Йэри был на его стороне да Анна, которая завещание Карла блюла строго, а там и было-то две строчки – про Приют да «звание-дом передается сыну Т.». Не то что сын Т. ждал чего-то большего, а все равно обидно оказалось не увидеть даже упоминания какого-то, что ли, личного привета…

«Что-то в твоих письмах личных приветов не было».

– Я бы тоже не прочь отстаивать, – сказал Рысь, – а только я для них никто, да и для вас. Но все равно спасибо. А старый мастер… То есть ваш отец… ну, знаете, люди когда пьяные бывают или когда на солнце обгоришь – лицо такое розовое, красное… Вот и ваш так же. Спрашивал, как у нас кухня устроена, как мы там… чем мы питаемся, обеды-ужины, куда тюки с овсянкой сложили. Потом говорит – я присяду на минуту, а тут на первом этаже опять орать начали, я раз – посмотреть. Пока добежал, пока разнял, пока там настучал по головам… Прихожу – а над ним уже Роуз, девчонки всякие, Я Вам Клянусь чего-то шепотом заходится, потом ваш друг прибежал, ну такой, патлатый, и городской какой-то, щупленький, пытался тоже… в смысле лечить пытался, и священник был…

– А этот-то что?

– Не каждый день, говорит, в мир иной отходит столь выдающаяся душа. Ну это уже после всего было. Вы-то приехали на следующий день…

Приехал, да. Примчался сквозь леса на чужой новенькой, блестящей машине, всю краску о ветки тогда ободрали с Ланой…

– Я думал, может, силы ему своей качнуть, ну вот как Яблоку, но он такой – не-не, думать не смей, я это не ем, я из другого теста, – и как давай пытаться рассмеяться; врач ему говорит – вам нельзя, и ваш отец такой – поговори мне тут, ну и ушел.

– «Поговори мне тут?..»

– А ты не помнишь? Он постоянно это повторял.

Томас вздохнул. Наверное, Рысь тоже никому никогда толком не рассказывал о смерти отца, точно так же, как Томас не расспрашивал. И что теперь? Он что, стал тебе более симпатичен?

– По всему судя, я вам отвратителен, – сказал Томас и потянулся за чашкой – запить неловкость, но чай давно остыл, расползся прозрачно-коричневой пленкой, и получилось не запить, а подавиться. Все-таки рано осенью темнеет – или это еще не сумерки, а просто тучи?

– Не отвратительны, – сказал Рысь буднично, как данность, – просто бесите. И это… за нос извините, не заслужили.

«Заслужили и сейчас заслуживаете», – говорил вместо этого его взгляд, поза, волосы в беспорядке, мятая одежда, и эта кухня в целом, да весь этот день. Да и никто не спорит, в общем-то, заслуживаю и заслуживаю, только зачем тогда хорошая мина при плохой игре?..

– А просто разговор тут не поможет, я верно понял?

– С кем, с Яблоком? Ну попытайтесь, что ж. Он очень радостно с вами поговорит, расскажет, как голоден, и все такое. У вас же сила… созидательная, не для драки.

– А ваша?

– А моя… – Рысь отвернулся, поглядел в окно, смешно вывернув шею, потом принялся смотреть на потолок. Неспешно так оглядывался, очень серьезно. Тоже взял кружку, отхлебнул и сморщился. Потом вдруг дернул головой, начал серьезно: – Отец ваш велел с Яблоком не драться, и пока можно это соблюдать, я буду соблюдать.

– То есть здоровье девочки – повод недостаточный?

– Да она-то его, наоборот, поправит, если вы ее возьмете.

– Технически плохо представляю процесс поедания.

– Вам повезло, – сказал Рысь, – ой как повезло.

Томас кивнул и медленно вышел из кухни – а то еще, чего доброго, окажется, что ему тоже нравится бить других людей в лицо, а он и не знал.

Дома, вопреки ожиданиям, даже толпы особенной не оказалось. Пара пожилых дам, одна юная барышня, один мужчина, который вдруг решил, что покурить в прихожей трубку будет самое то. Табличку, что ли, им на дверь повесить? «Не курить, переобуваться, ждать спокойно».

А лучше бы толпа была побольше. Потому что, когда люди ушли, и Томас порядка ради обошел собственный квартал и два соседних, шепча улицам нужные слова и украдкой гладя дома по кирпичам, и явился домой, усталый, мокрый, пропитанный дождем, сыростью, свежестью, и руки почему-то пахли мятой, – тогда откладывать больше стало некуда, а Томас все еще не был готов.

Ну ладно, ладно, можно приготовить ужин. Можно даже пыль вытереть в нужных местах, хотя дом сам произвольно ее копит и так же произвольно от нее избавляется. Еще раскладывает иногда сухие листья – по подоконникам, столам, сундукам, стульям… Если задуматься, ты в половину комнат заходишь, только когда собираешь эти листья. Кладовка раз, кладовка два, отцовская спальня, кабинет, еще одна спальня, библиотека… Когда Томас вернулся сюда после долгого побега, спать в той комнате, где жил в детстве, он не смог – но и отцовскую занимать не стал. Пристроился в комнатке рядом с прихожей, чтоб слышно было, если кто-то постучит в дверь, да так и остался там. Вытащил из кладовой пуховое одеяло, перетащил его туда. Повесил на стул халат. Будто пока не обосновался до конца, не разобрал вещей, не развесил по стенам памятных фотографий и картин – можно считать, что это все не по-настоящему и скоро он уедет.

Два года уже не по-настоящему, ага.

Нет, он отлично знал, что должен сделать. Пойти в кладовку, найти там среди склянок с надписями «пнш млн» – пунш малиновый – отцовское мощное зелье для прояснения памяти и от души его хлебнуть. И наконец понять, что Рысь имеет в виду, когда через два раза на третий сбивается на «ты». И почему кажется, что лучше Рыси отца вообще никто не знал. И уж тогда решить, возьмет он, Томас, Щепку или нет; но знать и делать – это ведь разные вещи.

Щепка сегодня завалилась набок и уставилась в потолок застывшим взглядом, и какой-то лысый парень подхватил ее, бережно положил на пол; и они ждали всем залом – две минуты, три… Потом Щепка пришла в себя, сказала хриплым голосом: «Я маму помню», и тут-то Рысь спросил:

– С кем ты поделишься?

– То есть – поделюсь?

– Что видела, покажешь?

– Разве можно делиться этим?

– Иногда. Это есть в правилах. Повышенный уровень сложности. Если сама не решишь, разыграем тоже.

– То есть – разыграете?

– Ну жребием там или аукционом.

Аукцион, конечно, в Приюте был тоже не как у людей: кто на более откровенный вопрос ответит, тот и выиграл. Причем вопросы о том, кто с кем целуется, встречается, живет, здесь неприличными вовсе не считались, а вот про планы, цели, мечты…

Когда Рысь выкрикнул: «О чем мечтает Инна – раз, о чем мечтает Инна – два…», Роуз тихонько пихнула Томаса локтем:

– Пора. Заберите себе воспоминание Щепки, по праву мастера.

– У меня есть такое право?..

Как видно, у него были десятки привилегий, о которых он понятия не имел, потому что, стоило Рыси заорать: «Мастер в игре!» – а Томасу кивнуть, все затихли. Три девушки хихикнули.

– Ой-ой, – сказала Роуз, – боюсь представить, что они подумали.

– Мастер, – Рысь сунул Томасу заляпанную бутылку, – там на донце осталось, допейте.

Роуз кивнула, и Томас допил, как было велено, – странная штука, не то мятой отдает, не то сосной, а горло обжигает, как имбирь. В голове зашумело и прояснилось, и глаза Щепки показались больше, ярче.

– Вам нужно обняться, – командовал Рысь, а шум вокруг нарастал, – обняться и закрыть глаза, и теперь Щепка изо всех сил представляет, что только что вспомнила, а вы, мастер, слушаете.

«Как можно вслушаться в чьи-то воспоминания?» – хотел спросить Томас, но не успел, потому что вдруг оказался в чужом сне, в той самой комнате, где просидел пол-юности, только детской кроватки в углу не было, а был диван, и Томас сразу понял, как мерзко тот скрипит, когда в ночи пытаешься на нем перевернуться. Обои остались все те же, в рядок из мелких зеленых листочков, и шляпу Лана носила все такую же – мужскую, черную, с огромными полями.

– Ты, – начала вдруг Лана яростно, Томас не помнил и не знал ее такой, – ты, барышня!

Томас дернулся и хотел ответить, но понял, что отчитывала Лана не его, а Щепку – зыбкую тень в дверном проеме. Почти никто в воспоминаниях не видит себя со стороны, но Щепка видела, а может, это зелье Рыси действовало, и Томас вглядывался изо всех сил: короткие волосы, какая-то белая блузка с грязными манжетами, серая сумка через плечо и взгляд – на Лану, в пол, опять на Лану, в пол.

А Лана надвигалась на нее, говорила нехорошо, спокойным голосом:

– Ты, радость моя, в школе что устроила? А?.. Что это было? Мне опять идти? Я тебе что говорила? Не дерешься с мальчиками!

– Но они сказали…

– Чтоб я вот это «они» больше не слышала! Ты у себя на что? Голова у тебя твоя на что?

Томас сделал шаг вперед – удержать, успокоить, отвести, но вокруг вдруг сгустилась темнота, потекла, завихрилась и заново сошлась уже в другой сон, где Лана, сидя, заснула на том же издевательском диване, а Щепка заглянула в комнату и тут же на цыпочках вышла, притворив дверь.

Было еще – как они шли вдвоем по улицам, и Томас узнавал места и даже некоторые деревья с бурыми от воды стволами, и Щепка что-то говорила, и Лана смеялась: «Да ешь, ешь, нужно мне твое мороженое, я-то вишневое люблю»; как Лана перешивала Щепке юбку, откусывала нитку, напевала, и юбка вышла, конечно, кривая, но Щепка все равно ее надела прямо поверх штанов и так и осталась; и как Лана купила где-то по уценке, видимо, нарезку ветчины и залихватски плюхнула на стол, и у них с Щепкой был пир. И как Лана учила Щепку свистеть в два пальца, а потом осеклась на полуслове и сказала:

– Все, спать пора, завтра не встанем обе.

Лана как солдат, который иногда забывает, что на службе.

А потом сны рассеялись, зато резко пришли звуки снаружи, и Томас заморгал. Все еще зал. Голова кружилась, комната плыла, в ушах шумело. В фокусе оставалась только Щепка с этими ее темными глазами, глазами Ланы на самом-то деле. Она вглядывалась в него очень серьезно, он все еще держал ее за плечи. Зачем-то начал успокаивать:

– Знаете что, вы только не переживайте. Я никому не расскажу… и все в порядке.

– Никому не расскажете что именно?..

«Все ваше прошлое, которое теперь и мое тоже. Все эти ваши хмурые утра, мутные дни, Ланино черное отчаяние вечным фоном, черные, голые ветви деревьев на блеклом небе. Всю вас не расскажу, какой вы были и какой, видимо, теперь и остаетесь, – вы как будто вообще не знаете, можно подавать голос или нет. Маячили на обочине, старались лишний раз не попадаться на глаза, радовались, когда вас замечали. Теперь вот радуетесь, что вас заметил я?..»

Сам не понял, почему разозлился. Аккуратно освободился, выпрямился, выяснил, что теперь должен Приюту неведомый «мастерский фант» и двинулся на кухню.

А теперь вот сидел на своей и никак не мог решиться.