Джо выглянула из мансарды и обнаружила, что у двери сидит Я Вам Клянусь, в полосатой рубашке почему-то. Поднял глаза:

– А, это ты, ну вот и хорошо.

– Мне сейчас очень надо знать, где Рысь.

– О, где он – это пройденный этап, а вот чем занят…

В рюкзаке что-то грохотало, Джо и сама нарочно топала, спускаясь с вечно безлюдного третьего на привычный второй этаж, и ее даже не тянуло огрызаться. Рысь что-нибудь придумает. Или окажется, что Яблоко пошутил и никто никого не ест. И вольно было ей продрыхнуть сутки…

А на втором этаже они с Я Вам Клянусь угодили прямехонько в толпу. Всюду толкались люди, разодетые по-праздничному, делили бутерброды с колбасой и сыром – откуда столько? – и говорили, говорили, говорили. Джо тоже кто-то сунул бутерброд, она жевала его и высматривала Рысь и Яблоко тоже – на всякий случай, но вокруг были красные, желтые, синие платья, брюки, рубашки, редко – майки с надписями, будто Приют вдруг нарядили, встряхнули, выбили ковры, вытерли повсюду пыль и даже, сила упаси, вымыли окна. Джо щурилась на знакомые лица… Походка нынче у людей была другая. Что за история? Она поймала за рукав Я Вам Клянусь, они шагали через опьяненную толпу, потому что стоять не получилось бы, и Я Вам Клянусь объяснял вполголоса:

– Ну тут такая штука в общем-то творится: к нам пришел мастер, мы стремимся быть приличными, а мастер возьми и запрись на кухне и прихвати с собой Рысь и Роуз. То есть прихватил он только Рысь, конечно, ну а Роуз сама с ними пошла. Теперь мы все восхищены, возбуждены, строим догадки одна другой хлеще и спешно поглощаем бутерброды, пока суровый Рысь нам не напомнил, что колбаса и сыр – на крайний случай, угостить мастера, а не самим жрать почем зря. Крайний, не крайний, господи ты боже, хочешь еще один, я знаю где? Ну вот, они на кухне, время бежит, мы уже даже все отлипли от двери, поскольку из-за нее так и так не слышно. Кое-кто думает, они общаются там письменно…

Все было не так из-за этих мытых стекол, будто свершалось что-то очень-очень важное, но что именно – Джо не понимала. В такой день нужно двигаться на ощупь, прислушиваться, отступать и снова пробовать. Это поэтому все были веселы, как будто с чем-то друг друга поздравляли и даже не задумывались с чем. Это поэтому вещи смотрелись новыми и смех звучал не вопреки, а просто так. Это мастер так действует? Да ладно? Но тогда почему Рысь его не любит…

Она шла и вертела головой, высматривала сама не знала что. Кто-то сунул ей пряник-колокольню, гладкий и твердый, непохожий на съедобный, и, пока Джо, ругаясь, отгрызала крышу, рядом что-то менялось, что-то двигалось, словно ручьи весной меняли русла и вода в них вдруг начинала течь быстрее.

А потом из кухни вышел мастер и деревянными шагами направился к лестнице. Шел – будто дверь захлопывал, мол, всё, отстаньте, и Джо почувствовала себя виноватой, а в чем – сама не знала. Вот еще. Окликнула, сама не зная зачем:

– Мастер!..

Он остановился и уставился на нее как-то по-новому, Джо даже попятилась. Черные-черные глаза. Шум вокруг стих; все смотрели на них, и все молчали.

– Щепка, – сказал мастер, и Джо вновь сделала шаг назад, – Щепка, скажите мне, пожалуйста, вам есть куда пойти?

– В смысле – пойти?

– В смысле – деться отсюда. Из Приюта.

– Почему я должна куда-то деться?..

– Потому, что находиться здесь для вас небезопасно, очевидно.

– А, вы про Яблоко? Нет, все равно некуда, в том же и смысл Приюта, что кроме него… – Джо развела руками. Да в конце концов, какая ему разница? Он появился в ее жизни, ну, три дня назад.

– Отлично, – сказал мастер, – превосходно.

Тем временем из кухни вышел Рысь, тоже осунувшийся, будто пару дней не спал, – может, вот так, с синяками, это как раз и есть его обычный вид и все это время она попросту не замечала? – и с ним Роуз. Рысь обнимал ее за плечи.

Вокруг него словно сами собой сгустились старшие. Девушки в неброских носких платьях, скупые на слова, спокойные, и парни в праздничных еще одеждах, и среди них Я Вам Клянусь, жующий бутерброд.

Девушки в ярком – ни одна из них сегодня не осмелилась побежать за мастером, даже воздушный поцелуй никто не послал, – все смотрели на Рысь. И младшие тоже.

Раньше Джо думала, что ненавидит шум, но тишина, оказывается, тоже может мучить.

– Мастер, – спросила хриплым голосом, – вы что, обиделись?

– Нет, – сказал Рысь, – нет, мастер не обиделся. Он сейчас с нами в зал пойдет, посмотрит, как мы играем. Правда, мастер?

– Конечно, – ответил мастер, – разумеется.

И старшие смотрели на него, а он на младших, младшие ежились, и тогда-то Рысь вздохнул и негромко, по-особому сказал:

– Мы идем в зал. Как будто сейчас вечер. А ну-ка, раз-два-три, все хорошо!

И все пошли: впереди мастер, за ним остальные. Старшие рядом с Рысью, о чем-то разговаривая вполголоса, хмурясь, мотая головами, оглядываясь. Младшие – вслед за старшими, лишь бы кого-нибудь дернуть за рукав, мол, что такое? Что теперь? Что это было? Несколько девушек отстали от своих, утешали младших, обнимали за плечи. Потом и Рысь отвлекся на кого-то – не то чтобы Джо специально наблюдала, но в толпе проще выбрать одного и на него смотреть. На Рысь – удобно. Он убалтывал Леди (ее Джо знала). И только думала, почему он с ними так носится? Он и другие старшие. Ну да, бывает – испугалась чужой злости и спряталась в себя. Джо тоже пряталась – от шуток, смеха, музыки, но Рыси-то какое дело? Почему он?.. Если б не Рысь, она просиживала бы вечера в углу, обняв коленки, и дожидалась бы сна, и сон приходил бы, а Рысь тормошил: мол, пошли, пошли, так у нас принято, давай, я не отстану, да посмотри мне в глаза, правда, посмотри, Щепка, да ты так вообще утонешь. Ну и ладно.

Она шаталась по осеннему Приюту, ежилась, поправляла сползающую с плеч куртку и не знала, чего ей не хватает. И ладно если бы она была из слабаков, но нет: она не всхлипывала в зале по ночам, не жалась к стенке, глядя мокрыми глазами, не запиралась в душевой кабинке, не объявляла, что уйдет назад (куда?). Ее не нужно прижимать к груди, гладить по голове… все эти сопли. Она не как бесчисленные девочки, которые ластятся к Роуз, если та вдруг ночует в общем зале, и спрашивают:

– Можно я к тебе?

Или еще лучше:

– Роуз, Роуз, ты спишь?

А Роуз, как бы сильно ни устала, какой бы грустной ни казалась вечером, всегда шепчет в ответ:

– Нет, нет, не сплю, что ты хочешь, скажи?

И тут, конечно, девочкам раздолье.

– А когда ты уйдешь отсюда, у тебя будет такой дом с большими окнами?

– А ты бываешь влюблена? Ой, в смысле, была влюблена до Рыси?

– А что делать, если кто-то понравился?

– А дома мама всегда говорила, что обниматься можно только с женихом…

– Но ведь дома все разные, что поделать, – вздыхала Роуз, гладя девочек по голове, нескольких сразу.

Джо не такая, она справится сама! И не подслушивала, просто ей тоже не спалось, вот и ловились всякие обрывки. Роуз шепталась с кем-нибудь почти каждую ночь.

– А к тебе тоже приставали, когда ты только пришла?

– Когда я только пришла, все были заодно.

– А ты хочешь иметь детей?

– Не знаю, милая.

– А где ты с Рысью познакомилась?

– Во сне.

Руки у Роуз всегда пахли яблоками. Рысь дрых рядом, закинув руку ей на талию, иногда просыпался и вздыхал, давясь зевком:

– Всё ходят, ходят к тебе, как на водопой… Припадают к источнику твоей неземной мудрости так называемой…

– Лучше пусть ходят, чем сидят одни. Спи, милый.

– А обнять меня покрепче?

Дальше Джо жмурилась и старалась не слышать звуков или быстро заснуть – вжималась в сон, как в подушку, которой, к слову, у нее давно уж не было. Да и вообще хоть чего-то нормального. Одна из этих робких ночных девочек – Асенька? Сашенька? – однажды встала на ее пути в коридоре, потупилась, слегка подергала себя за прядь волос и решилась:

– Слушай, Щепка, а ты чего такая… ну, закрытая?

– В каком смысле закрытая?

– Ну в таком… не смеешься почти никогда. И такая, как парень. Ну ты как будто ничего не хочешь, понимаешь? И эта куртка, например, тебе не идет. И ты почти ни с кем не разговариваешь. Ты вот когда-нибудь пробовала надеть юбку?

– Зачем?

– Так вообще-то принято, девушки иногда носят юбки. Так красивее.

– Роуз не носит.

– Ну так ты же не Роуз!

Джо вообще часто ничего не понимала. Притом она ведь не хотела их обижать, просто неясно, что им до ее ресниц или вот юбки – в них же еле ходишь и сидеть надо как-то по-особенному! А если спросишь у парней, они заржут – юбка так юбка, штаны так штаны, главное, чтобы задница была, не парься, Щепка! А некоторые еще и удивлялись, мол, а тебе-то для чего? Да ну, брось ты.

У Джо не ладилось с людьми – вот так честнее. Не то чтобы не с кем говорить, а не о чем. Можно ответить на вопрос – да или нет. Можно подраться. Но о чем распинаться целый вечер, сидя кружком на полу и хихикая, вообще неясно. А сидеть приходилось, потому что совсем одной тоже нельзя, да и Рысь не отстал бы. Даже сейчас, когда она замешкалась вдруг на пороге зала, он вынырнул не пойми откуда и кивнул хмуро:

– Да пошли, пошли.

Вообще-то в зале по вечерам уютно, и сейчас, хоть и день, было не хуже – люди закутались в шарфы, свитера, плащи, понатащили чашек с кипятком – готовились. Шустро подвинулись:

– Садись давай!

Джо села. У двери в уголке старшие девушки вполголоса читали книгу младшим, наверно, по ролям. В другом углу Я Вам Клянусь размашисто рисовал на очередном листе то ли ромашку в вазе, то ли портрет, а может быть, просто пиджак какой-то. Люди – пара парней и пара девушек – пристроились рядом и пытались повторять, кто-то в тетради, кто-то на упаковочной бумаге, кто-то вообще на зеркале обмылком. Всё в порядке.

Занятий, как и игр, в Приюте множество. Джо пробовала, например, учиться шить. Зажимать струны на чьей-то гитаре. Варить кашу. Месить тесто для печенья. Интересовалась, как устроен мозг лягушки. Наверно, если у тебя в голове скопом навалены осколки навыков и знаний, это лучше, чем темнота? Во всяком случае Рысь считал так.

Джо задумалась и не сразу поняла, когда ее толкнули:

– Щепка, твоя очередь.

– А, чего, какая?..

Хуже нет, чем вот так обнаружить, что все теперь только тебя и ждут. Плюхнулась, не спросив, во что играют, вот и вертись теперь, пытайся сообразить… Точно не «жив – не стой», там мячик нужен, и карт ни у кого в руках не видно, а в «правде или действии» иначе спрашивают…

– В «что помнишь» мы и одновременно в «подумай», – подсказал вдруг Рысь негромко, – давай тяни уже. Триста лет бегаешь.

И вот тут Джо поняла, как влипла. То-то все уступали место, то-то радовались…

Нет, Рысь пытался подловить ее и раньше, да и не только Рысь, но Джо по стеночке добиралась до Роуз, а Роуз таких штук не одобряла. В Приюте много игр – хоть с выпивкой, хоть без, на быстроту, выносливость, просто ради смеха, но вот эти Джо ненавидела. Там же вопросы. И отвечать нужно честно.

– У тебя есть мечта?

– Кем ты станешь, когда отсюда выйдешь?

– Кто тебе нравится?

– А сам себе ты нравишься?

– «Взгляд изнутри пристрастней, чем снаружи». Не понял, а это к чему вообще?

– Как тебе тут?

– Что бы ты сделал, если бы вообще все мог?

Что, что, что, что… Вопросы словно бы взрывались в голове и долго еще перекатывались эхом. Джо ни на один бы не смогла ответить, а старшие парни иногда вдруг сбивались в кучку, похохатывали, переглядывались, быстренько рвали тетрадный лист, что-то чиркали каждый на своем обрывке. Комкали их и кидали в шляпу, иногда в миску, иногда вообще в кастрюлю. И пускали по кругу. Что вытащил, про то и говоришь. Лампы на потолке светили тускло, в зале всегда было полно народу, вечер тянулся, парни садились у самой стены и отвечали непривычно вдумчиво.

– Э, ну ты да или не да?.. – Здоровяк Говард пихнул ее в бок, чтоб не тормозила, и еще кто-то в футболке с морковкой протянул ей кепку с тысячей бумажек.

Рысь стоял над душой и смотрел сочувственно, и Джо ужасно захотелось ему врезать.

– Я тебя ненавижу.

– Грустно слышать.

Ну и как ей теперь быть? Все смотрят. Ждут. Скажут: «Щепка – слабачка». Ну а если не скажут – подумают, а в эту игру младших не берут, то есть почти не берут, если только иногда, и это же как испытание. И что теперь? Она выдохнула и цапнула бумажку, еще раз выдохнула, развернула, на коленке разгладила – и прочитала по слогам:

– Детство, родители. Нет, вы серьезно?

Видимо, серьезно. Один Рысь вдруг зачем-то предложил:

– Ну хочешь – перекинь кому, сложная тема. Так, навскидку, небось и не ответишь…

– Правда, ребят, что мы девчонке это…

– Хорош, народ…

Еще чуть-чуть – и это бормотанье сольется в гул и станет громче, громче, и тот же Говард хлопнет ее по спине, и во второй раз попадется легкотня…

– Дайте мне этой штуки, что вы пьете.

– Ты вот уверена?

– Иначе же нечестно.

Гул распался на ручейки, а потом смолк. Рысь плеснул из бутылки черную жидкость – проясняет память. Где Рысь это брал, Джо знать не хотела.

– Глотаешь, закрываешь глаза, видишь, запоминаешь, пересказываешь, – объяснил Рысь вполголоса и протянул ей стакан. – Горькая штука. Вообще-то это лекарство, но регулярно потреблять не каждый сдюжит.

– Это не выпивка то есть?

– Говорю же, нет.

– А она вредная?

– Она вообще не для людей.

Жидкость была холодной и горячей, как будто Джо пила чересчур крепкий остывший чай и подогретый мед вместе. Вдруг показалось, будто все вокруг течет, как глазурь с торта, как вода по улицам, темная-темная ледяная осенняя вода.

Школьные дамы – отвратительные люди. А хуже всего, если одна такая приходит накануне старта года к вам домой – специально вечером, знает, что мама поздно возвращается, – и говорит:

– С такими показателями этот год протянуть, хм… очень сомнительно.

А сама-то мама школу давным-давно окончила, и дураку понятно, что это дама имеет в виду Джо. Это Джо вряд ли год протянет в школе. А Джо учиться вовсе и не хочет, Джо поступила бы в цветочную лавку по соседству и пропадала бы там с утра до вечера.

– Сомнительно? – повторяет мама. – Уточните.

Она только вошла; снимает перчатки, вешает мокрое пальто, приглаживает волосы.

– Привет, – говорит Джо.

Мама кивает. Если бы дамы Марины здесь не было, мама спросила бы: «Ты ужин приготовила? А полы вымыла? А зеркалам так и висеть заляпанными?» – но дама здесь, ставит на блюдце чашку, демонстративно игнорирует печенье в вазочке, и мама тоже садится за стол. Впереди долгий, скучный взрослый разговор.

– Я видела показатели, – говорит мама, – и, на мой взгляд, они вполне приличные.

Редкий момент – мама и Джо на одной стороне. Дама уйдет, и мама скажет: «Ты чего меня позоришь?» – но пока весь свой холод мама направила на кого-то другого, и как же это странно. Непривычно. Но даму Марину не сбить с толку:

– Правда? А поведение вы учитываете?

Черт, поведение. Джо вырвала ту страницу, если честно, потому что какая разница? Ну подралась. Ну буркнула что-то господину разъясняющему. И когда надо было с кем-то рисовать картину, нарисовала сама, свою, отдельную. Потому что никто не хотел быть с ней в одной команде, а она с ними – тем более.

Черт. Черт.

– Какое поведение? – уточняет мама.

– То есть как «какое»? – говорит дама Марина.

В этот момент Джо могла выбежать из кухни. Даже из дома – дверь не заперта. Неважно куда – главное, не здесь, не смотреть, как у мамы меняется лицо, не отвечать на ее взгляд, не видеть, не…

– Прекрасно, – объявила мама, – расчудесно. Вот как отлично все выходит. Замечательно. То есть моя дочь не находит нужным сообщить мне, что у нее проблемы в школе? А зачем ей, она и так здорово справляется. Так здорово, что аж школьные леди домой приходят.

«Не надо, – хотела попросить Джо. – Не надо, ну пожалуйста, можно же не при даме это все, не при чужих, пожалуйста, мама, что я тебе сделала?» Но мать качала головой, качала усталой ступней в черном чулке.

– Бедная девочка. Все лето ни минутки. И хотела бы рассказать, да не успела. Какой кошмар. Бедный загруженный ребенок.

Джо хочет сжаться, как перед ударом.

– Принеси лист, – велит мама отрывисто, – быстро принесла лист по поведению.

– Нет, – шепчет Джо, – я его выбросила.

– Что-что?

– Нет.

Мама встает со стула. Что-то пытается сказать дама Марина, что-то вроде «зачем же так переживать», но Джо не очень слышит. Мамины щеки резко краснеют, ярко, мазками, словно от пощечины, как у самой Джо покраснеют, если мама…

– Ты сейчас же извинишься, – говорит мама, и Джо знает, как глубоко ей сейчас надо дышать, чтобы не сорваться на крик. – Сейчас же извинишься перед дамой и принесешь лист. Или на словах. Или никакой улицы тебе в первом отрезке.

Первый отрезок – это две недели. Дама Марина говорила, что Джо – хамка. Хамка бы знала, что ответить, а Джо только плачет.

– Ты еще хныкать собираешься? – спрашивает то ли дама Марина, то ли мама, но Джо уже не различает голоса. Что-то горячее вдруг взрывается у нее внутри, и жарко в груди, в висках стучит кровь, и Джо шатается, и хватается за стену, и кричит, не зная кому, просто чтобы не разорваться, чтоб остаться:

– Они первые начали!

И вдруг все исчезает.

Джо открыла глаза.

– И вот потом я и упала на рынке, на тех рыб, – сказала тихо, – мы поругались с мамой, как обычно.

Мастер смотрел на нее из угла внимательно-внимательно.