Джо все-таки все, все испортила – подвела Рысь, расстроила мастера. Все пропало! Если бы знать заранее! Но что теперь…

И главное, ладно б мастер был дурак. Ладно бы он был из обычных взрослых, которые тебя совсем не слышат, но он рассказывал про книжку, про собаку, и как-то сам понял про Яблоко, и проводил – только зачем потом набросился на Рысь? Джо ведь просто хотела спрятаться, она же не просила заступиться. Мастер ее выставил кошмарной дурой, которая прячется за чужой спиной, вот чем все закончилось. Рысь ведь не отказывался ей помочь, она ему просто не сказала, а теперь, выходит, Рысь виноват, а все Джо со своим планом, идиотка…

И она ведь пыталась все исправить.

– Мастер, – сказала, – не заморачивайтесь, я же к вам не для этого пришла. Мастер, вы что, расстроились? Не надо. Мастер, да Рысь вообще ни при чем, он не в курсе даже…

Мастер застыл лицом, как манекен, и таким же вдруг показался недоступным. Как на витрине магазина, где все блестит, тебя в твоей одежде в такой магазин и не пустят.

– Вы, – сказал, – вряд ли отдаете себе отчет, насколько все, что с вами происходит, неприемлемо.

– Мастер, вам какая разница?

– Вы сами ко мне пришли.

А она-то надеялась еще послушать – мало ли, вдруг он снова почитал бы. Надеялась еще раз побывать у него на кухне и чтобы все опять смешалось, и вертелось, и было важным, и как будто в первый раз. Она хотела пойти с ним и объяснить Рыси, что мастер сам решил, что она ему и сказала-то два слова, но мастер велел:

– Нет, побудьте тут.

Тут – это в зале среди припозднившихся старших парней. Они по очереди пили кефир из стеклянной банки и кулаками вытирали белые разводы с полных розовых губ.

– Щепка, хошь кефира?

– Щепка, а чего мастер такой мрачный?

– Ты где его взяла?

– В картишки будешь?

Ей захотелось обхватить руками голову и сидеть так, пока они не замолчат.

– Ну ты и скучная.

Иногда очень хочется вернуться на два-три часа назад, вот как сейчас, чтоб не ходить к мастеру вовсе, рассказать Рыси… да что угодно, лишь бы все вышло иначе. Лучше бы сразу сдалась Яблоку, и всё.

А потом парни встали всей толпой, кого-то начали приветствовать, и Джо открыла глаза посмотреть – кого, и Рысь плюхнулся рядом на ковер:

– О, привет, Щепочка.

Рысь показался каким-то шальным, каким-то, Джо не знала, ну, разбитым, будто ухмылку его смазало гигантским ластиком и вернуло потом не совсем на то же место. Осклабившись уж очень широко, он подмигнул ей и спросил:

– Ты чего мне-то это все не рассказала?

Джо сразу поняла, что «это все» – это кошмары с Яблоком. Ну черт.

– Я говорила, что все испорчу.

– Не-не-не, – Рысь, чуть пошатываясь, вскинул перед собой ладони, – не-не-не, только про вину не начинай. Я не для этого. Я без укора. Почему?

А раньше он не говорил такими рублеными. Волосы стали у него рыжее, ярче, будто с них смыли копоть, лишний темный, и вот теперь в оконном солнце, белом, яростном, волосы Рыси отливали золотым. Глаза у него тоже посветлели.

– Почему ты к нему-то пошла с этим?

– Я не хотела, чтоб ты волновался.

– Да ты что? Чудно, а, я не могу. Серьезно, Щепка? Вся в заботе обо мне?

Его распирал смех, сочился, будто кровь из носа. Джо никогда не видела Рысь таким.

– То есть ты меня берегла? Серьезно, да? – Он не выдержал, подавился-таки смехом, зафыркал в кулак, а после расхохотался.

В конце концов Рысь спрятался в мансарде – ерошил волосы, вздыхал и думал, с чего начинать все исправлять. Как извиняются за разбитые носы? И извиняться-то совсем не хотелось…

Роуз, как полагается порядочной жене, сидела рядом – разложила у себя на коленях пар десять разных сережек и рассматривала их. Рыси казалось, что она недостаточно прониклась.

– Я ему врезал. Мастеру. Ты понимаешь?

– А я потанцевала с ним вчера.

– Он упал.

– И?

– И не кретин ли я после этого?

– Любое терпение рано или поздно кончится.

Рысь уставился на нее круглыми глазами, и тогда она объяснила:

– Ты просто так переживаешь из-за вещи, которая давным-давно должна была случиться.

– Давным-давно?..

– Ты долго себя сдерживал. С самой скоропостижной смерти старого, я бы сказала.

– А почему ты не сказала мне про Ксению?

– А зачем?

Она была в одном из своих редких, по-настоящему безмятежных настроений, она действительно искренне не понимала. «Ну как бы, милая, если б я знал про этот приворот, если б я понял, с чего мастер такой взвинченный, я бы, быть может, смог себя сдержать». Видимо, это его неуклюжее недоумение как-то отразилось на всем облике, и Роуз пожала плечами и попыталась выдать что-то утешительное:

– Зато вы выяснили отношения наконец-то.

– Ударить в нос – это не выяснить.

– Ну начали выяснять.

Начали, да. А потом мастер выпрямился, прижимая ладонь к лицу, и грозно прогнусавил что-то вроде: «Я надеюсь, что у вас были веские основания это сделать», – и Рысь потратил последние остатки мозга, душевных сил, неизвестно уж чего, чтобы не рассмеяться этой грозности, господи, да врежь ты уже в ответ, но мастер ушел, и вот это было плохо. Драки и впрямь часто меняют что-то к лучшему, но только честные, а не односторонние.

– Он говорит, я не соответствую должности.

– Ты ему мог бы то же самое сказать и угодил бы в то же самое больное место.

– Чего?

– Я говорю – они с отцом не ладили.

Вот это да! Хоть кто-то с ним ладил? И как же бесит вот это ее «я говорю», будто он плохо слышит или, что там, будто бы он не в состоянии понять. Она так говорит, когда хочет, чтоб он отстал. Мол, некоторые вещи слишком ясные, чтобы еще и объяснять их дополнительно. Рысь вроде бы и сам все помнил, но уверен не был, а Роуз – была. Как же это раздражало. Хотя вон мастер вообще все позабыл и чувствовал себя, видно, лучше всех.

А Роуз рылась в дневниках старого мастера, он же оставил их в Приюте, все, и не было там ничегошеньки полезного.

– Ну вот скажи, – вопрошал Рысь, завидя ее над очередной стопкой листов, – ну вот зачем ты опять это все читаешь?

– Я ищу выход.

– Нету выхода, нету! Мастер ушел, и наша дверь тоже захлопнулась!

– Твой ораторский дар сейчас не нужен.

Как же бесило, когда она вот так ускользала, даже не злилась – просто закрывалась, никогда не давала шанса с собой доспорить. Он никогда не мог ее задеть.

– Господи, – выл он тогда, – как мне это надоело.

– Бедный щеночек, – вздыхала она, – бедный мой милый.

Рысь тыкался ей лбом в колени и ладони действительно слепым щенком, тупым щенком, искал прохлады, ясности и утешения. Сила Роуз была прохладной, очень древней, напоминала статуи и кладбище.

– Все будет хорошо, – заверила Роуз здесь и сейчас, откуда-то из глубины прохладной силы, и примерила тусклые сережки-сердечки. Рысь таких у нее не помнил раньше. – Вот эти подойдут, скажи, пожалуйста?

– Да, – сказал Рысь и сглотнул. – Да, конечно, подойдут.