Каждый, наверное, переживал такой момент, когда сочувствия вдруг ни на грош не остается. Томас запомнил это состояние: смотришь на все словно со стороны, воздух звенящий, контуры четкие. Он шел в Приют и с каждым шагом все сильнее напоминал себе брошенный нож – и, надо сказать, нож этот попал в цель.

Вообще-то Томас понимал, что все равно не прав. Не стоит смешивать личные дела с общественными, это нечестно, не по-мастерски, невзросло (нужное подчеркнуть). И что из этого?

Примерно так Томас и подумал, когда донельзя мерзким официальным тоном изложил Рыси свои претензии – формально каждая из них правдива, спору нет, да только оглашать их стоило раньше. Или вмешивайся, или закрой глаза и не разыгрывай тут оскорбленную невинность. Ну да, дети Приюта живут плохо. Да, тут полно мелких грехов и ужасов, но ты всегда это подозревал… нет, знал точно, а вот сорвался почему-то только теперь. Ой, ой, ой, почему бы это? Ой, подумай.

Какая идиотская причина. Какая недостойная. Обычная. Томас прекрасно знал, что очень скоро за этот срыв возненавидит себя и начнет убивать работой, глупой, лишней, чтоб, кроме нее, сил хватало только на поспать. Когда вдруг эта грядущая злость обрела внешнее, вполне физическое воплощение и прилетела в нос ударом Рыси, Томас почувствовал что-то вроде облегчения. Он упал, а подниматься не хотелось. Пол под ним пошел волнами, зашумел, а может, это в голове шумело. Рысь опустился рядом, спросил сквозь зубы:

– Мастер, а мастер, с вами все в порядке?

– Разумеется.

– У вас кровь на лице.

– А, да? И правда.

Рысь поперхнулся воздухом, но промолчал. Вся злость то ли испарилась, то ли притихла и затаилась на время. Ну, юноша. Взъерошенный. Безумный. Томас тоже безумный, что с того. По сути, все те резкие слова, которые он только что бросил в лицо Рыси, он должен был адресовать себе, кроме последних – про отца. А Рысь все нервничал:

– Хотите, расскажу, где лед лежит?

– О нет, спасибо. Надеюсь, вам немного полегчало после того, что вы только что проделали.

– Вы так и пойдете, в крови?

– А что вас не устраивает?

– Э… ну… нос-то надо залечить. Даже не суть, что ты обо мне думаешь.

На эти его скачки с «вы» на «ты» Томас давно научился не обращать внимания. Покачал головой, прижал к лицу носовой платок – с этим Приютом их не напасешься, то даришь Щепке, то пачкаешь кровью – и удалился, сам не зная куда. Ну то есть можно, разумеется, пойти домой и продраться сквозь частокол вопросов про разбитый нос, но отпираться, мол, упал, мастеру как-то несолидно. К тому же кто-то мог увидеть, что выходил Томас из Приюта, и слухи потом ничему не помогли бы. Нос вроде не болел… или болел, но боль была какой-то освежающей – может быть, это шок так подействовал? Неясно.

В холле никого не оказалось и почему-то пахло женскими духами. В пустую голову пришла новая мысль – повидать Роуз. Может, она сумеет что-то сделать с носом – это раз. Может, она ответит на вопросы, на которые ему жизненно необходимо знать ответы. Щепку Томас оставил под присмотром парней в ярких футболках, парни зевали, едва ли не по слогам читали одну историю вшестером – по предложению, так что хотя бы на этот счет можно было быть спокойным. В такую компанию Яблоко не явится – они не смогут его толком испугаться, не оценят.

А Роуз была рядом, Томас чувствовал. Морок, который отпустил его с утра, теперь опять подступил и мешал соображать. Ненормально же вспоминать ткань платья или представлять женщину у себя на кухне потому только, что вчера с ней танцевал. Ненормально так и этак представлять вашу, о боже, совместную жизнь, которой не было и быть не могло. Роуз – дочь Приюта. Какая разница, что она ест по утрам на завтрак, как именно усаживается на стул, моет ли посуду после еды или сразу скопом, когда в раковине не остается места? Любит ли она шить? Что она любит?

Дверей здесь, на этаже, было всего четыре, за одной остался Рысь, и из оставшихся трех Томас сразу выбрал нужную. Постучался и услышал смутный отклик – голос явно не Роуз, ну и ладно, все равно ведь она внутри. Так и вышло.

– Здравствуйте, мастер, – сказала Роуз, – проходите.

Она смотрела на него, не отрываясь, и словно видела и нынешнее утро, когда ее тень следовала за ним неотступно, и нынешний день, когда вдруг явилась Щепка, и его драку с Рысью. Ну как драку…

– Мастер, – сказала Роуз, – ну зачем вы так?

И подошла, как будто собиралась чмокнуть в щеку. Тут только Томас разглядел в глубине комнаты еще одну женщину, черноволосую, с глазами темными, как мысли по ночам.

– Мастер, – сказала Роуз, – Ксению вы помните. Мастер, что вы сказали моему мужу?

– Это так очевидно? Насчет мужа? – спросил Томас неожиданно гнусавым голосом и тут же сам себя мысленно проклял. Нужно было промолчать!

– Никто другой не стал бы с вами драться.

– А зачем вы все время мне мерещитесь?..

Она дотронулась до испачканного платка, который Томас так и прижимал к лицу. «Не надо меня целовать, там все в крови. Не надо отнимать у меня, пожалуйста, этот платок».

– Зажмурьтесь, мастер. Представьте свой нос здоровым и ни на что не отвлекайтесь, прошу вас.

«Легко сказать, а если я не помню?..»

– Что вы, простите за вопрос, собираетесь делать?

– Исправить сделанное мужем, только и всего. Зажмурьтесь, правда. Когда вы смотрите, я не могу сосредоточиться.

– Так нельзя же влиять на вещный мир, – сказала Ксения, и Томас впервые расслышал в этом голосе сомнение. – На мысли, на настроение, на что угодно, но ты не можешь взять и залечить нос.

– Рысь в лучшие дни мог, – возразила Роуз, – а я его жена, и я из Кесмаллы. Ты же помнишь это, рыжая сила преобразует внешнее, а синяя – суть. Ну то есть изначально все было задумано так.

Ксения фыркнула:

– Ну ты даешь! – Томас вдруг почему-то очень ярко представил ее кривоватую усмешку. – Ну ты даешь! Тихоня. Беспредельщица. Мастер, да вы не знаете, с кем связались.

Роуз накрыла его нос ладонью прямо поверх платка:

– Мастер, вы разрешите?..

– Только если потом вы ответите на мои вопросы.

– Может быть.

Что ему оставалось, не настаивать же? Томас закрыл глаза. Ладонь Роуз касалась его губ, и это смазало остатки мыслей, да все смазало, какой дурак о чем-то станет думать, когда ее прохладные пальцы вдруг так близко. Стоп… или не прохладные? Ладонь Роуз неуклонно делалась теплее, как будто на лицо лили горячий мягкий парафин – больше и больше.

– У вас отпадный был нос, ну а станет еще лучше, – сказала Ксения где-то рядом, в темноте.

– Не отвлекай его. Вы, мастер, вспомните свое лицо во всех деталях, это сейчас важно.

Ладонь Роуз становилась теплее и теплее. Вот лицо Томаса под ней уже начало жечь, вот захотелось зашипеть сквозь зубы и отдернуться, вот нос пронзило болью, хуже, чем от исходного удара, – и вдруг все закончилось. Роуз протягивала ему первозданно белый, аккуратно сложенный вчетверо платок:

– Это ваше.

– Но он же был в крови?..

Вопрос уперся в тот тип тишины, при котором ясно, что ответа не последует. Томас пожал плечами:

– Я так понимаю, мне следует сказать спасибо за починку?

– Скажите, если хочется, но вообще-то я отдавала мужнин долг. Что вы хотели у меня спросить?

– О, множество вещей.

Он огляделся – вдоль стен лежали подушки. Чем дольше, тем больше эта темная комната напоминала сон.

– Здесь всегда так таинственно?

– Только когда здесь Ксения.

– А вот и нет, ты тоже хороша.

Томас махнул на них рукой – пусть пикируются. Ладно, в Приюте могут лечить раны и могут эти раны наносить. Ладно, он наговорил Рыси какой-то ерунды, лишь бы даже себе не показать, почему ринулся сюда на самом деле, – и что теперь-то? А теперь и разбирайся. И не увиливай, мастер ты или не мастер. Томас глубоко вдохнул, потер вновь обретенную переносицу и осведомился:

– Каким конкретно способом тут получают сведения о прошлой жизни и родителях детей?..

Пару секунд стояла тишина.

– Никаким абсолютно, – отрезала Роуз незнакомым, звенящим, резким голосом.

– Очень плохим способом, – сказала Ксения с удовольствием. – Очень таким затратным, очень странным. Вы точно не обрадуетесь, мастер.