– Так, – сказал Рысь, – сегодня идут и проветриваются ты, ты и ты.

Если бы кто-то из младших Приюта увидел Рысь таким трагически серьезным, то не поверил бы. Сама серьезность в его исполнении казалась шуткой.

Было утро, такое утро, когда туман за окнами еще не думает рассеиваться и люди в зале спят кто вповалку, кто в обнимку, кто раскинув руки, кто – уткнувшись носом в собственный рюкзак. Рысь так устал, что ухмыляться и то ленился. Здесь, среди ребят, которые знали его с первого дня, которые понимали с полувзгляда, он мог расслабиться и перестать выпендриваться, отмести шутки и ухмылочки, как мусор. Эти ребята еще помнили его таким, знали, что по большому счету он такой и есть – серьезный, молчаливый, очень грустный. Как обугленный лист бумаги. Головешка. При них можно не притворяться, что ему все время весело.

Они сидели на кухне и пили холодный, с ночи оставшийся чай. В чае привычно дрейфовали льдинки пленки.

– Слышь, – спросил Артур вполголоса, задумчиво, как в жизни не стал бы днем, – слышь, Рысь, а Рысь? А нам вообще сегодня стоит уходить?

Рысь любил дни, когда Артур и ему подобные – все эти вроде борзые, но цельные, медленные на понимание, но честные – бывали полностью на его стороне. Тогда оказывалось, что за его спиной стоит с десяток таких же, как он, простых, с детства умеющих дать в нос, с ухмылками и сощуренными глазами. Из всех из них вышли б отличные старшие братья – в меру ехидные, в меру пофигисты, в меру заботливые. Рысь любовался ими. Они были как отражения его судьбы, не стань он главой Приюта.

– А чё не стоит? – спросил он с той небрежностью, которую они все так уважали. Еще б сплюнуть сквозь зубы, но не в кухне же. Фыркнул и переспросил уже нормально: – Чего не стоит-то?

– Да тут какая-то движуха вроде зарождается. То Яблоко, то мастер…

Рысь вздохнул. Вот когда не хватает Я Вам Клянусь с его манерой налетать словесным вихрем – он бы сейчас в секунду объяснил. Но Я Вам Клянусь сегодня отсыпался, и не Рыси было его винить. Вчера, узнав, что Рысь зачем-то врезал мастеру, Я Вам Клянусь, конечно, поперхнулся воздухом, и вытаращил глаза, и руку к сердцу прижал, но почти промолчал. Только спросил:

– А объясни, за что ты его? То есть за что именно? То есть я знаю, что у вас были разногласия, но чтоб конфликт так сразу перешел в крайнюю степень?

– Слушай, – попросил Рысь, – иди, пожалуйста, спать. Или целуйся с Ксенией. Или в карты.

На душе после этой недодраки было погано, как почти никогда раньше. Еще и с Яблоком не удалось договориться.

– Слушай, – сказал Рысь накануне, выйдя от Роуз, – вот я же знаю, что ты здесь. Проявись, пожалуйста.

И Яблоко, на удивление, проявился и не особо даже выглядел прозрачным – стоял себе, прислонясь к противоположной стене, смотрел с симпатией. Конечно, издевался.

– Я весь внимание, – сказал он и поправил на шее тонкий, легкий, артистический несуразный шарфик, как будто возвращался со свидания. – А что, прости, тебя так взволновало?

– Меня пока что ничего не взволновало, – ответил Рысь, – а вот мастера волнует.

Они с Яблоком смотрели друг на друга.

– Какая девочка, – сказал Яблоко, – просто упоительная.

– Ты обещал не трогать других.

– Так это когда было?

– Сколько меня тебе нужно сожрать, чтобы отстать от нее?

– Нисколько. Вы, знаешь ли, совсем разного вкуса. – Он вздохнул и задумчиво поделился: – К тому же мне ее пообещали.

Рысь поперхнулся:

– Кто?

– Ну кто обычно продает детей таким, как я? Родители. – Яблоко пожал плечами. – Точнее, у нее один родитель, то есть родительница.

– А что ты дал взамен?

– Ничего, – сказал Яблоко, – я и не просил. Это был, знаешь ли, ее свободный выбор.

Рысь двухлетней давности, Рысь-до-Приюта, сейчас глухо зарычал бы. Рысь нынешний, закаленный сначала старым мастером, потом десятками приютских, только глубоко вздохнул.

– Послушай, – попытался он еще раз, – отстань от Щепки. Что бы ни было…

– Но это же как мякоть апельсина, – Яблоко даже зажмурился, – как молодой, если ты пробовал, сладкий горошек! А ты как мясо, знаешь, необходимое, но жесткое…

– Ты ее трогал? Если хоть глоточек отпил…

– Нет, я пока только планирую. А что?

Яблоко улыбался безмятежно. Из всех людей и нелюдей на этой земле он опасался только мастера, да и то старого. А новый – даже если он считался новым, этому новому Рысь нос разбил пару часов назад, и Яблоко об этом знал. И наслаждался.

– Что, – спросил Рысь, – что я могу отдать тебе взамен? Мы заключили договор. Ты руку жал мне.

– Да бог ты мой, мало ли что я кому жал. – Яблоко рассеянно стащил с шеи явно с чужого плеча шарфик, повертел в руках и бросил. Шарфик растаял в воздухе.

Это уже считается явной угрозой?.. Рысь задышал так глубоко, как только мог. Нельзя спасовать, и спустить ему нельзя, но ведь и в морду дать нельзя. А что же можно?

Яблоко ухмылялся, ждал реакции.

– О да, ударь меня, – сказал и расплылся в улыбке, – мы оба знаем, что бывает дальше.

– Да, – согласился Рысь, хотя убежден не был. Помнил, что бить Яблоко никак нельзя, но не был уверен, почему именно. – Не трогай ее. Уговор уважать должна любая нечисть.

– А я что, нечисть? – Яблоко оживился. – Вот это да, вот это разговор! Ты меня заинтриговал, если можно так выразиться. Почему же я вдруг?..

Рысь махнул рукой и не спеша двинулся дальше по коридору, когда Яблоко вдруг его окликнул:

– Постой-ка, я ее больше не трону, если она сама меня не тронет.

– И дразнить ты ее первым не будешь?

– Я?..

Рысь досчитал про себя до успокоительных пяти. Чем Яблоко довольней, тем все хуже. В последний раз Рысь видел его таким мечтательным, наверное, после основания Приюта.

Артур на кухне смотрел обеспокоенно, сдувал с глаз челку.

– Ну так что, – спросил, – нам идти, не идти?

– Идите, – сказал Рысь, – если что и случится, вы застанете.

– То есть второй раз мы бьем мастера все вместе?

– Нет, – сказал Рысь, старательно сохраняя ровную мину, – мастера мы вообще не будем бить. Я оступился. Мастер неприкосновенен.

– А ты перед ним извиняться-то как, думаешь?

– Сегодня пойду.

И до чего обидно тратить выход из Приюта не на кафешку с Роуз, не на прогулку по лесу, а на поход в дом мастера. Туда-обратно, горожане косятся, и хорошо еще, если ему предложат чаю. Ты сам бы себе предложил после такого? Конечно, предложил бы, чтоб стыднее было. Пить этот чай, подумать только. Вести светскую беседу. И даже поддеть мастера – и то теперь нельзя, это ж ты облажался, а не он. Повелся хуже Щепки. Жуть какая.

И мастер – брат – в сотый раз убедится, что умнее, выдержаннее, совершеннее тебя. Может быть, Роуз с ним была бы счастлива. Может быть, зря ты ей помог сбежать.

– Ну? – спросил Артур. Он уже допил чай и теперь, встав, держал рюкзак за одну лямку, готовый вскинуть его на спину. – Мы уходим или как?

Вот о чем Рысь всегда жалел, так это о том, что этих утренних уходов никто не видит, кроме него. Они вышли наружу, спустились с крыльца – Рысь, Артур, Я Вам Клянусь, в темных очках, и Ася, в полосатой кофточке, волосы собраны в очень спокойный хвостик.

– Клянусь, а если там солнца не будет? – спросила Ася, пока они шли по мокрой траве, отводили от лиц мокрые ветки яблонь с мокрыми листьями, огибали Приют, чтоб очутиться позади него.

– Всегда бывает, – отозвался Клянусь, – люблю солнце. Осенью самое оно вот так шататься.

– Да ну ладно, – сказал Артур, – шататься всегда хорошо. Асенька, ты рюкзак забыла.

– А я с сумочкой.

Листья нет-нет да задевали лица, и ветки с шумом распрямлялись позади, обдавали градом брызг. Ася жмурилась по-кошачьи, слизывала капли с щек. Артур смотрел на нее таким собственническим взглядом, как будто собирался сграбастать в охапку и утащить в ближайшие кусты прямо сейчас.

– Ты ж моя красавица, – спросил, когда очередная, раньше времени отпущенная Асей ветка таки хлестнула его по лицу, – откуда сумочка у тебя? Неужели из Кесмаллы?

– Ой, – всполошилась Ася, – ты извини, пожалуйста! Сумочка, ну, она подарок.

– От кого это?

Я Вам Клянусь молча шел позади, ерошил волосы, солнечные очки тоже уже были все в каплях – он не стирал их.

– Солнышко высушит, – сказал и запрокинул голову, как будто бы оно уже сушило. И сам просиял не хуже солнца.

– Ребят, – сказал Рысь, – вы всё помните про риски?

Они стояли позади Приюта. Яблони здесь заканчивались и начинался спуск с холма. Хорошо, что спускаться им на самом деле было и не нужно, иначе кто-то как пить дать поскользнулся бы – мокрая трава, мокрая земля, рыжая глина смешивается с черноземом, и все это, размытое, стекает вниз.

– Пятеро суток, – отозвалась Асенька и тоже просияла. – Мы всё-всё помним, котик.

– Да сама ты котик.

Рысь чувствовал себя занудным родителем, который в сотый раз долдонит детям, чтоб те вернулись домой не позже одиннадцати. Или, наоборот, уезжает по делам и в сотый раз говорит одно и то же: «Незнакомым не открывать, ты поняла? Крупа на полке. Плиту не забудешь выключить? Если что, тете Инне напиши, она подскажет. Если заболеешь, то всякие лекарства помнишь где, да? Собаку покормить не забывай…»

«Да, мам, конечно, уезжай уже! – откликались дражайшие отпрыски наперебой, пихались локтями, прыскали, подмигивали. То есть отвечали-то они не совсем так, вроде “Всё будет хорошо”, “Мы не забудем”, “Да сотни раз уже ходили, все в порядке было!” – но слышалось в их ответах именно это: – “Отпусти, отпусти, дай погулять!”»

– Ребят, – вспомнил Рысь, – а страховку не забыли?

Он протянул руку. Ему в ладонь легли Асина фенька, серьга Я Вам Клянусь и серебряное кольцо Артура. Рысь зажал их в кулаке.

– Супер, – сказал Рысь, – а теперь пошли. Давайте.

Ася исчезла первой. За ней Клянусь, и за ней, зачем-то все через плечо оглядываясь на Рысь, растаял Артур.