– А нечего открываться первому попавшемуся, – сказала Ксения и подкрасила губы. – Тем более Рыси. Ты вообще о чем-то думала?

Девочка покачала головой – совсем не думала. Из девочки лет этак через пять вышло бы что-то действительно приличное, но пока черное кружевное платье и грамотно воткнутые в волосы заколки ее не очень-то спасали. Видно было, что во всем этом ей неловко и неуютно. Она задирала подбородок так высоко, будто бы каждую минуту собиралась кого-то осаживать. Как ее хоть зовут-то? Леди! Точно.

– Слушай, – сказала Ксения, – или говори нормально, или закрой дверь с той стороны.

Она сидела в комнате старших девушек и красилась перед зеркалом в углу. То есть, будем честны, свет здесь отвратительный, зато можно отгородиться черной ширмой и устроить почти свой кабинет, комнату в комнате. Тут был сундук, накрытый шалью, стул и зеркало. На сундуке давно обосновались склянки с духами, тушь, другая тушь, средство для снятия этой туши, тени, пудра, кремы в баночках, кремы в пузырьках… Ксения чувствовала себя немного шарлатанкой, когда учила младших всем этим пользоваться.

– Что у тебя есть, – переспросила очень внятно свеженакрашенными черными губами, – и чего ты хочешь?

Вообще-то, строго говоря, против Рыси она бы выступила бескорыстно, из любви к искусству. Но не ей нарушать обычаи. К тому же мало ли… Ксения щелчком закрыла помаду и повернулась к девочке:

– Ты знаешь правила?

Леди покачала головой:

– Я знаю только, что вы можете помочь. Сведения здесь добываются странными путями.

– Это уж точно. Ну-ка, ближе подойди.

Леди подошла. Заметно было, что она сдерживает себя, чтоб стоять на месте. Ксения медленно взяла ее за подбородок – вот тут бы больше черного. В прическу – золота. Губы поярче и чтоб не дрожали. Мельком погладила по голове и отпустила.

– Хочешь взять реванш?

– Я хочу выхода. И я просила бы вас не трогать меня без разрешения. Рысь рассказал, что выхода нет, но я уверена, что обходные пути есть. Может быть, мой начнется с вас. Может быть, нет. А зачем вы зашторили окно?

– Отсвечивает. Значит, ты хочешь знать, какие способы сохранить себя здесь от тебя утаил Рысь?

– Да, хочу. Что вы попросите взамен?

«Ну, волосы, положим, у тебя густые, но забирать такое эфемерное понятие, как качество волос, это, хм, как-то… – Ксения пошевелила в воздухе пальцами, поискала сравнение. – Как-то мелочно? Что еще, деточка? Блеск глаз вполне хорош. Запястья тонкие. Манера держать голову… Можно подвесить долг на нитке времени, сказать “отдашь потом”, и пусть тревожится… Можно скинуть ей пару своих лет, да только это Рысь наверняка заметит, а если не он, то его жена. Морщины? Кожа? Что-нибудь такое…»

Девочка тем временем дозрела и поделилась все-таки заветным – все они рано или поздно дозревают:

– У меня есть…

Она подняла рукав черного присборенного платья и показала Ксении браслет. Браслет был велик, болтался на запястье, тяжелый, мощный, древний артефакт с тусклыми темно-синими камнями.

– Это, наверное, фамильный, я не помню. Но в тот день, когда я сюда попала, он был на мне, и я имею основания думать…

Браслет хотелось взять в руки, погладить, даже поцеловать. Ксения украдкой перевела дыхание и облизнула губы. «Притаимся. Хорошо, что здесь полумрак, не видно румянца. И хорошо, что девочка юна, не понимает, что за штука ей досталась».

А впрочем, может, этого вообще никто не видит. Может, только у Ксении на этот браслет какая-то выдающаяся реакция. Кулон под платьем будто бы налился тяжестью.

– Дай посмотреть, – голос против воли задрожал. «Слушай, но он ведь некрасивый, не тоненький-блестящий, как ты любишь, да он тебе ведь даже не пойдет. Откуда этот трепет? Что такое?»

Бережно, будто он вот-вот рассыплется, Ксения взяла браслет у Леди – провела пальцами по выпуклому внешнему узору, по камням. Какой же нелепый, старомодный – и какой же прекрасный. И как же хочется сперва забрать его себе, а потом уже рассуждать, что происходит.

Последний раз Ксении так, до дрожи, нужно было завладеть какой-то вещью в далеком детстве. Или вовсе никогда.

– Возьмете его? Плата подходящая?

«Да, да, да, черт, – вопило что-то внутри Ксении, – отличная плата, отдавай скорей, плевать на все». Но она еще раз посмотрела браслет на тусклый свет и протянула обратно хозяйке:

– Это опасный путь, имей в виду. Может, ты ничего не обретешь. Растеряешь последнее. Бывает и такое.

– Но вы укажете мне выход?

– Укажу.

– А какой именно?

– Я погружу тебя в твое прошлое. Ты вспомнишь что-нибудь. Потом станешь такой, как я.

Каждый раз, когда к Ксении приходили эти птенцы – неважно, гордые, несчастные, трепещущие, наоборот – вульгарно-громогласные, – всегда, когда они вот так являлись, Ксения чувствовала себя гораздо старше. В привычном платье, черном, кружевном, в полутьме своего недокабинета, с тайными знаниями и вязкой манерой речи она чувствовала себя стареющей, змеиной.

Браслет снова поблескивал на запястье у Леди. Как просто выманить его прямо сейчас и ничего не отдать взамен. Но нет, не стоит.

– Нет, – послышался от двери ненавистный голос, словно отголосок ее мыслей, и Леди оглянулась, и чары ослабли, – послушай, нет. Это не так работает.

«Да чтоб тебя, как ты всегда не вовремя!» Вчера, глядя, как Роуз танцует с мастером, Ксения готова была шипеть от злости, но сегодня злость вызрела, стихла, стала похожа на блестящий черный крем. Ксения даже чувствовала гордость – пусть не она завоевала мастера, а Роуз, но ведь и Роуз – девушка из Центрального, из их сплоченной ведьминской компании.

– Что тебе до моих дел? – спросила и прищурилась. – Тут ничего такого не происходит.

– Ну да, просто одна умная девушка взялась паразитировать на чужом отчаянии.

«Как же она умеет в пару слов вложить даже не пощечину, а что-то хуже. Как же она стремительно передвигается в своих потертых штанах и бежевой кофте и выглядит при этом – хоть рисуй ее. Как она заполняет собой все, и вот старательно лелеемая чернота куда-то прячется, комкается, хрустит под ногой, как сухие лепестки». Ксения думала ответить что-то хлесткое, что-то достойное, но вместо этого спросила:

– Ты же не будешь открывать здесь шторы?

– Я не собиралась.

«А мы ведь одной крови, ты забыла. Ты умеешь то же, что и я. Ты ограничила себя, но ты умеешь. Ты тоже можешь завораживать, убеждать, и сила Центрального по-прежнему с тобой. Ты не носишь родовых украшений, но они у тебя есть».

– А как иначе прикажешь подарить ребенку внутреннюю цельность? Она ведь тоже из наших мест. Мы должны заботиться…

– Да уж явно не через морок. Ей еще рано.

– А может быть, она сама будет решать?

Леди переводила взгляд с Ксении на Роуз и обратно.

– Если я соглашусь, – спросила она звенящим голосом, – я стану такой, как вы?

– Да, – сказала Ксения.

– В лучшем случае – да, – добавила Роуз, – будешь все время чувствовать темноту. Точно не сможешь вернуться домой и жить как раньше, но в этот город сможешь выходить чаще.

– Какую темноту? – спросила Леди, и Роуз, конечно, пожала плечами, а Ксения ответила честно:

– Которая всегда, я полагаю.

– Нет, городскую темноту, – сказала Роуз, – дома, подвалы, каменные стены, прохладу, старые ступеньки, сны, туман.

– Но городу снится та же темнота, – возразила Ксения, и ей показалось, что Роуз сейчас ее ударит.

– А мы не можем выбирать, что ему снится, – отрезала, и глаза ее блестели, – можем делить с ним это или нет.

– То-то ты радостно сбежала из своего родного…

– Я не поэтому сбежала. Не из-за снов.

Леди молчала. Роуз положила руку ей на плечо, и та ее не сбросила.

– Подумай и возвращайся, – велела Ксения, и Роуз, конечно, добавила:

– Или нет.

– Спасибо, – сказала Леди тихо и выскользнула за дверь.

Ну что же, ладно. Роуз осталась, и пришлось-таки спросить:

– Чего тебе?

– А как ты сама думаешь?

«Я думаю, что этой глупой девочке я бы хоть как-то помогла, а вы не сможете. Я думаю, что она больше не придет. Я думаю, только что из-за тебя я потеряла лучшее украшение в своей жизни. Еще я думаю, что тебе нравится мастер или, по крайней мере, что тебе он интересен, и вот поэтому ты мне даже симпатична, хотя и придушить тебя мне тоже хочется».

Они спросили друг друга почти одновременно, но Роуз все-таки успела первой:

– Ты понимаешь, что сама ей не поможешь?

– Ты понимаешь, что твоя помощь не помощь?

Ксения хмыкнула:

– Знаешь, красавица, об этих видах помощи мы сейчас можем спорить несколько часов.

– Ты наживаешься на ней.

– Совсем немного.

– Вся твоя помощь – приучение к забытью.

– Можно подумать, забытье хуже отчаяния.

Какая-то вялая выходила перебранка – как будто два старых врага сошлись зачем-то в полуденную жару, когда самый воздух вязкий. И вроде даже что-то говорят, но так, для вида, и обоим смертельно лень подняться с места.

Ксения вдруг почувствовала какую-то общность с Роуз, будто общее прошлое что-нибудь значило. Старинные подружки, надо же!

– Мы не были подружками, – сказала Роуз, – ты меня презирала всю дорогу.

Сначала Ксения подумала, что это шутка. То есть что Роуз читала мысли – это ладно, это и сама Ксения иногда могла. Но вот «мы не были подружками» – откуда?

– Да, да, – кивнула Роуз, – да, я тоже помню. И нет, не бей меня сейчас, пожалуйста. Я не была уверена, помнишь ли ты.

– А где гарантия, что ты сейчас не врешь?

Роуз пожала плечами:

– Да считай как хочешь. Я только сейчас и смогла начать рассказывать.

– Кем я была?

– Злокозненной красоткой. Очень богатой, очень избалованной. Все думала не упустить своего. Влюбилась в мастера. В него почти все были влюблены в нашей компании.

– В нашей компании, значит?

– Ну я была не то что совсем с вами, хотя, по идее, мне полагалось. Свежая кровь.

– Свежая кровь?..

«Ой, ладно вам, какой смысл. Ты можешь играть в недоверие сколько угодно, но как же интересно послушать еще кого-то».

Роуз тем временем рассказывала, как девчонке, и Ксения… нет, не вспоминала, но сверялась:

– Мы все были знакомы, одна компания. Юные девушки из влиятельных семей. Жили в Кесмалле, сама знаешь, что это значит. Моя семья бедна, твоя – богата, всех нас воспитывали женами на эскорт, но тебе можно было ею не становиться. У вашей семьи оставались деньги, у моей нет. Время со мной шло вам на пользу, так считалось. Мы везде ходили вместе. Библиотеки, театры, холлы отдыха.

– Какие еще, к черту, холлы отдыха?

– Это чтоб праздным молодым красавцам было где послоняться, пока дождь идет.

И вот на этом «пока дождь идет» Ксения увидела. Не все, конечно, это слишком, но темно-синие ковры, томные шторы, низкие столики – для книг и для напитков, бокалы с вином.

– Ты вспомнила? Ты рада?

– Так, отчасти.

Вот за что Ксения ее не выносила: ты презираешь ее, подставляешь ее мужа, пользуешься запрещенными приемами, а она за тебя переживает. Притащит в горсти такие воспоминания, за которые другие взяли бы в рабство, а она насыпает – вот, бери. И злится, если обижаешь не ее, а каких-нибудь мелких дураков. Или даже не очень мелких, но они ведутся.

– Ты можешь… ну, не трогать детей больше?

– Они сами ко мне приходят.

– Тем более.

– Но им ничто не помогает, кроме моих грез.

– Но твои грезы тоже им не помогают.

«Нет, вы подумайте. Какая настойчивая!»

– А не помнишь, в нашем общем прошлом мы часом не дрались?

– Ну ты пыталась сделать так, чтоб я пожаловалась.

– Кому?

– О, твоим родителям. Я говорила им, что все прекрасно. Нас же прочили в лучшие подруги, твоя семья уступала нашей по древности.

– Какая прелесть!

– Мы друг друга ненавидели.

– А сейчас нет?

– А сейчас повод уничтожился.

Они смотрели друг на друга – почти сестры. В обеих плещется темная сила, обе знают ее, обе когда-то жили в городе без мастера. Только одна делает вид, что все в порядке и что мораль еще несет какой-то смысл, а другой хорошо и без морали.

– Хочешь, – сказала Ксения, будто они были девчонками, подружками, обменивались талисманами сейчас, – хочешь, скажу, где карандаши для глаз нормальные?

– Я редко крашусь. Но спасибо.

И снова эта быстрая улыбка, которую можно принять за снисходительную, а можно за смущенную. Ксения предпочла второе. Может, они сказали бы друг другу что-нибудь еще, что-то, о чем бы обе пожалели, но тут в дверь постучали.

– Кто там снова? – спросила Ксения уже своим фирменным голосом – хрипотца, недовольство и насмешка: я занята, мол, а вы отвлекаете. Вот научиться сочинять духи самой и торговать ими сколько душе угодно…

Дверь кто-то открыл, но Ксения не обернулась. Кто бы ты ни был – подойди, представься, позлись немного, погляди мне в спину. Лопатки острые, да. Волосы приличные. Едва заметно повела плечами, просто на всякий случай, чтоб вошедшему почудился отзвук тягучего танца, старой мелодии, флейты и темноты. И даже если вошедший вдруг девочка – ничего страшного, пусть тоже полюбуется.

А вот Роуз прекрасно видела, кто там. Встала и подалась вперед:

– Здравствуйте, мастер.