Ну и зачем ты с ней идешь? Ответа нет. Они снова шагали по грязи, Щепка сперва шла впереди, потом зачем-то подождала, и теперь они шагали рядом. У нее был на диво нелепый розовый шарф, не вязался ни с курткой, ни с ботинками.

– Это ваш шарф?

– Нет, Роуз одолжила.

– У вас в ходу обмен вещами?

– Да, конечно.

Она к тому же еще шаркала ногами, благо грязь на дороге временно сменилась гравием. Ну и что дальше? И зачем тебе все это? Да вот хотя бы выяснить про книжку. Почему тебя это так волнует?

– Знаете что, – сказал Томас задумчиво, – я буду говорить, а вы кивайте. Вы со вчерашнего дня боитесь Яблока.

Взгляд исподлобья, еще взгляд, пожатие плечами. Это считается за кивок? Будем думать, что считается.

– Мне он тоже не то чтобы очень нравится. Вы не рассказывали Рыси?

– Нет, конечно.

– Яблоко угрожал вам?

Снова плечи. Какая плодотворная беседа.

– Вы не хотите, чтобы это повторялось?

– Нет. Я надеялась, что он при вас не будет.

– Не будет что?

И вновь молчание, прекрасно. Зачем ты в принципе влезаешь в их разборки? Ну ладно, Щепку проводи, раз уж пошел. Сдай с рук на руки Рыси. Отчитай его, чтоб лучше смотрел что за детьми, что за причудливыми существами вроде Яблока. Хоть в это-то ты вправе не впрягаться?..

А та же Анна бы впряглась на твоем месте. Йэри бы впрягся. Лана бы впряглась. Господи боже мой, она-то здесь при чем?

– Книга – хороший предлог, – сказал Томас ровным голосом. – Рысь вообще знает, что вы были у меня?

– Да, я отпрашивалась. И спасибо за тот отрывок, про собаку.

А для чего ты ей вообще его прочел? Вот так захочешь успокоить бледного ребенка, поддашься порыву, а ребенок возьмет и увлечется – да ты и сам увлекся, что уж тут. Еще эта история с отцом – Томас и раньше знал, что тот любил Приют, но чтоб носить из дома книги? Чтоб учить читать?

Щепка молчала. Почему она не просит? Хоть бы повисла на руке, как горожане. Сказала: «Мастер, мастер, ну пожалуйста, спасите меня, мне без вас совсем конец. Мастер, ну что вам, трудно, что ли? Мастер! А, ничего не знаю, вы должны. Мастер, что вы, ребенку не поможете? Что, жалко вам? От вас убудет, что ли?»

Но взгляд у нее был прозрачный, ясный и обращенный вовсе не на Томаса, – таким всматриваются то ли в собственное будущее, то ли в далекое прошлое. В любом случае там, куда она сейчас мысленно двинулась, было зябко и наверняка первый лед стал на лужах.

– Поговорить с Яблоком? – осведомился Томас. – Я мог бы попросить его вас не пугать, в чем бы это ни выражалось.

– Нет, спасибо. То есть это очень круто, но правда не надо.

А действительно: ты-то придешь и уйдешь, а Яблоко неизменен.

– Тогда придется объясняться с Рысью, раз уж вы сами почему-то так боитесь.

– Зачем вам?..

Действительно, зачем? Чтоб с чистой совестью забыть Приют опять? Чтоб не вгрызаться в себя еще и поэтому? Чтоб откупиться от собственной совести, если начистоту. Качественно так откупиться, с самоотдачей. Сделать вид, что тебе не наплевать, и самому поверить.

Ты уже поверил.

Щепка шмыгнула носом и потащила из кармана куртки его же, Томаса, мятый платок.

– Какого фига? – спросил Рысь. – Вы что творите-то?

Александр, который как раз держал в захвате кого-то в синей кофте с капюшоном, любезно пояснил:

– У нас возникли терминологические разногласия.

– Отпустил быстро, разногласие.

– Как скажете, – согласился Александр и отпустил синюю кофту на свободу. Ее владелец немедля попытался взять реванш, то есть двинуть Александра в живот. Вокруг умеренно шумный дневной зал деликатно не обращал на них внимания.

– Хорош! – сказал Рысь. – Что у вас вообще случилось?

Синяя кофта оказался солнцем Феликсом, и это было хотя бы понятно: Феликс за словом в карман не лез и любил нарываться. Мог поднять с пола кулек орехов в сахаре и пожирать их на глазах владельца; однажды на спор напялил юбку, причем чью-то самую любимую; завывал песни, пока чем-нибудь не кинешь. Где у Феликса заканчивалось бескорыстное упоение бытием и начиналась осознанная издевка, никто не знал, сам Феликс в том числе. Но Александр тут при чем? Разумный-взвешенный?

Оба сейчас стояли перед Рысью: Александр уже успел одернуть свой пиджак и смотрел прямо, трезво, как обычно, глаза черные-черные, две маслины. Феликс покачивался в такт своей внутренней музыке и ухмылялся во весь рот. Ему было по кайфу. А примешься сейчас читать нотации, будет вдвойне по кайфу. От твоего бессилия. А ты же примешься, не удержишься, куда тебе.

– Иначе выяснить отношения не судьба? – спросил Рысь кисло, зная, что не ответят. – Как же вы иногда мне надоедаете. Что там за разногласия? Из-за девушки?

Александр покачал головой, Феликс вдруг прыснул:

– Да лохом я тебя назвал, вот и вся девушка. В смысле тебя. – Он для надежности кивнул на Рысь, развел руками: – Обидно, правда?

– Да выпендривайся дальше. – Рысь отмахнулся от него на автомате и посмотрел на Александра: что такое?

– Ты почему меня так рьяно защищал-то?

– Я же сказал. – Александр выбрал на рубашке Рыси среднюю пуговицу и теперь смотрел только на нее, голос до отвращения безжизненный. – Я же сказал, тут дело в отношении. Я вас считаю не лохом, а меньшим злом. И ни к чему хорошему…

– Лох, – сказал Феликс и осклабился: – Лошара.

– Я не должен сейчас его ударить?

Рысь притворился, что раздумывает:

– Да нет, не стоит. Он же обрадуется вниманию, правда, Феликс? Он же у нас не может без внимания. Как эти, знаешь, дети лет пяти, тоже всё дергают за рукав родных… Фиг ли я лох, а, Феликс, солнце, объясни мне?

Феликс расцвел. Это был звездный час – его заметили. Он выпятил грудь колесом, снял капюшон, откинул даже волосы со лба:

– А это потому, что ты суетишься. Туда, ребят, не суйтесь, этого не пейте, в комнатах не курите, почитайте… Ты вот когда бухал в последний раз?

Рысь попытался вспомнить и не смог.

– Вот я и говорю: лох лохом… Чего ты мечешься-то? Тут уже и так, – он постучал себя по темени костяшками пальцев, – на донышке вот тут! Ты чё запарился-то? Чё ты от нас хочешь?

А чего он от них хотел? Да ничего. Чтобы как можно дольше сохранялись какие есть, дурные или нет. Чтоб, если что-нибудь внезапно так изменится, они могли вернуться по домам и чтобы не сдавались раньше времени.

– Да это не я лох, а ты слабак, – сказал Феликсу, и тот разом покраснел.

– Кто, я слабак?..

– Ты, ты, солнце мое. Кто самый легкий путь-то выбрал? Ты и выбрал. Ты пытался по-другому? Не пытался. Хоть бы назло попробовал, так нет же. Обжегся раз – и руки опустил.

– Да смысла их не опускать?

– А ты попробуй.

– Да смысл…

– Что ты заладил – смысл да смысл! Бухать ночами – в этом, что ли, много смысла? На донышке, блин, так храни его нормально, что, дальше, что ли, легче станет – нет, не станет!..

И вот как раз тогда, когда Рысь захлестнуло речью, когда сам он не понимал, что говорит, и Александр где-то на периферии смотрел на него все печальней и печальней своими темными блестящими глазами, как раз тогда к ним подошел мастер и очень отрезвляюще откашлялся.

– Блин, – сказал Рысь, еще не понимая. Сам себя чувствовал сейчас на месте Феликса – встрепанным пацаном, злым и растерянным.

– Я тоже рад вас видеть, – кивнул мастер.

Рысь сосчитал до восьми:

– Доброго денечка.

Мастер сегодня был какой-то совсем застывший. Кивнул на Феликса:

– Я застал воспитательный момент?

– Я не момент, я Феликс.

– Приму к сведению.

Ну вот за что ему сейчас еще бодаться с мастером? Мало было этих придурков, мало Роуз, так нет, пришел еще один, навис. Блин, мастер, ну явились бы вы позже!

– Мастер, – спросил Рысь, – вы чего хотели-то?

– Хотел с вами обсудить пару вопросов, если не возражаете.

– Не возражаю.

Рысь взъерошил Феликсу волосы так, что искры стали проскакивать, кивнул Александру и повел мастера в мансарду. Пусть там никто сейчас не обжимается, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Вспомнилась новая игра – «в нормальных домах». Дети садились на пол в кружок и по очереди выдавали по фразе:

– В нормальных домах дети ходят в школу.

– В нормальных домах везде есть мебель.

– В нормальных домах вещи по шкафам хранятся.

– В нормальных дворах есть цветы на клумбах.

– В нормальные дома приходят письма.

– В нормальных домах по воскресеньям люди ходят в кондитерскую есть пирожные.

Вот на последнее Рысь мог бы возразить – точно помнил, что никаких пирожных он в прошлой жизни не ел каждую неделю. С другой стороны, у всех же ведь по-разному? Хоть какой-нибудь из его домов был бы нормальным по нынешним меркам? А шут знает.

Между тем они пришли, и Рысь широким жестом распахнул перед мастером дверь. На кровати вдруг обнаружилось платье Роуз, белое, в мелкий цветочек, выглаженное и аккуратно разложенное. Хотела, видимо, надеть и передумала… Рысь уставился на него в приступе нежности, встряхнулся и осторожно перевесил на спинку.

– Присаживайтесь, мастер. Стул, кровать, стол.

– Я выберу стул, если вы не против.

Наверное, он всегда вот так его бесил – Рысь не был уверен, воспоминания множились, смешивались, наслаивались. Да нет, точно бесил. Даже сесть умудрился осуждающе. Ну да, ну да, он, Рысь, может по пунктам перечислить те места, где он лажает, только кто-то другой вообще палец о палец не бьет и все отрицает. Ну почти все отрицает. И братом называться мы не будем, и новенькие в Приюте – не наша забота, и Яблоко – тем более не наша, и что выходят сроки – это мы не помним… А теперь еще с Роуз танцуем, значит. И как с ним говорить?

«Мастер, вам нравится моя жена. Или вы ей. Это я постную мину должен делать. Мастер, красть чужих жен нехорошо, даже на танец красть нехорошо, уж я-то знаю. Мастер, вы вовсе дурак или притворяетесь?»

– Мастер, – сказал, – я вас слушаю внимательно…

Смотри за его правое плечо или за левое, главное – не в лицо. Правей, левей, и пусть там взгляд застынет, главное, что ты вежлив, так вежлив, что аж сам себя боишься. Не вспоминай, почему он тебя бесит, в смысле, не вспоминай самого главного, ты же тогда на него кинешься, и что потом? «Не деритесь, ребята, – говорил он. – Слабо попробовать решить словами, – говорил он. – Я вот главный, и я же не дерусь».

– Боюсь, что это я вас должен слушать, – изрек мастер.

Рысь поперхнулся и наткнулся на его взгляд. «Нет, что, серьезно? Ты сейчас меня отчитываешь?»

– Что вы имеете в виду, не очень понял?

Обычно где-то после этого люди встают, вокруг само собой освобождается пространство, и кто-то бьет кого-то в ухо или нос. Но ты не можешь бить городского мастера.

– Я имею в виду, что ваши дети просят помощи у меня, а не у вас. Вам не кажется, что в этом есть что-то неправильное?

– Какой помощи? – Перед глазами замелькали картинки одна другой хуже. Кто-то в истощении. Кровь носом. Ну не пойдут же они к мастеру просто с похмелья? – Какой помощи? Что с ними? Когда это?..

– Ну, положим, пока с ней, а не с ними, – произнес мастер все тем же ледяным тоном, и тут Рысь понял – отчасти, – о чем он. Конечно, Щепка. Что-то там вчера стряслось, о чем она ему не рассказала.

– А на хрена вы их вообще к себе позвали, раз не готовы? – огрызнулся, и черт с ними, с приличиями, хотя вообще-то на себя надо орать. Думал же расспросить ее как следует, видел, что примороженная, но нет же, зачем доверять своему чутью? И потом – это Щепка, с ней всегда не так, по ней вообще не поймешь, когда волноваться. К мастеру побежала! Да с чего вдруг? – С ней все в порядке? – спросил мертвым голосом. Чем больше мастер укорял неизвестно за что, тем более стыдно почему-то становилось, и от, казалось бы, давно забытого, по-детски жгучего стыда он бесился сильнее и сильнее. Сейчас бы скомкать какую-нибудь бумажку, или пройтись из угла в угол, или в стенку чем швырнуть. Но вместо этого он сидел на кровати и все никак не мог поднять глаза. Да блин! Как в детстве, когда не выучил уроки, поздно пришел, попробовал курить.

– Нет, с ней не все в порядке. Почему вы меня об этом спрашиваете, а не наоборот?

«Да кто вы такой? Я в ваш город не лезу – вы в Приют не лезьте. Что она там, по полу каталась? В стенку уставилась? Силой запустила?»

– Вчера, – продолжал мастер медленно, и в каждой паузе чувствовалось, что он пытается сдержаться, – одна из ваших девушек, черноволосая, образцово меня приворожила. Ваша жена исправила возникшую неловкость, за что, конечно, я ей благодарен. Кроме этого…

«Кто там додумался его приворожить? Явно не Щепка же. Явно не Леди. Ксения, блин, ты что, с ума сошла? Нет, хорошо, мастер всем нравится, пусть так. Но привораживать кого-то вне Приюта?..»

– Кроме этого, – подчеркнул мастер, – мне ужасно интересно, что у вас за сделка с Яблоком, которая позволяет безнаказанно пугать детей.

«Ну ты еще в лицо скажи, что не знаешь. Или от церкви отлучи, ну вдруг ты можешь, все равно мы туда как-то не ходим. А что за тема с детьми? Что за чушь собачья?»

Когда-то в золотые дни Приюта, когда вся эта история казалась временной, старый мастер был жив и приходил на ужин, а Рысь так уставал, что засыпал, стоило перестать с ним разговаривать, они с Яблоком заключили договор.

– Наши дела, – протянул Яблоко как-то под вечер, – очень-очень плохи, – и цокнул языком, будто чем хуже – тем ему вкуснее.

В ту их осень повсюду были яблоки, мелкие, полудикие, уже подгнившие, наливавшиеся розовой рассыпчатой сладостью быстрее, чем их успевали собирать, и девушки мяли из них пюре, парни пытались сделать сидр, а Рысь отправлял провинившихся собирать гнилье. На банках с яблочным пюре сидели осы.

– Почему плохи-то? – осведомился Рысь сердито, потому что пришел к себе в мансарду и думал там увидеть Роуз, а не Яблоко. Старый мастер сказал, что тот полезен, – хорошо, мастер, верю вам на слово, – но вот эта его манера выцветать, или разваливаться на чужой кровати, или проявляться у стены, когда все спят, и смотреть стылыми глазами в пустоту… Что он такое, Рысь так и не понял и, положа руку на сердце, не жаждал понять.

– Потому что грядет большой обвал.

– Какой обвал?

– Стронутый маленькими камешками.

Он не умел говорить, не издеваясь, и наслаждался этим каждый раз, как в первый.

– Тьфу ты, – сказал Рысь в сердцах, – а ясней никак не можешь?

– Мне нужна сила, – сказал Яблоко. – Мастер знает.

И посмотрел на Рысь своими светлыми, тысячелетними какими-то глазами. В горах пошел снег, первые люди с них спустились, а Яблоко уже был стариком. Люди придумывали колесо, приручали скот, воевали, расселялись по миру, а Яблоко смотрел, смотрел, смотрел.

– Ну хорошо, – сказал Рысь, – делать-то что надо?

– Делиться щедро. Отбирать я сам могу, но отданное добровольно весит больше.

– Не, – сказал Рысь, – других трогать не смей. Меня можешь.

Потом Рысь часто думал, а что было бы, если бы он в тот раз не согласился себя отдавать? Сказал бы – не, бери у всех по очереди, кому, к примеру, больше двадцати. Или у тех, кто вызовется. Или там по жребию. Но тогда он готов был что угодно сказать, лишь бы от него отстали, все равно это все скоро закончится, а его где-то там уже ждет Роуз или не ждет, и тогда это еще хуже, в любом случае надо к ней, он заслужил, а с Яблоком разговоры – ну к чему они?

И Рысь повторил:

– Бери у меня, а других не трогай.

– А ты когда-нибудь пробовал делиться силой?

Рысь не пробовал, но спалиться не хотел.

– Ну конечно делился, сотню раз.

– Тебе продемонстрировать, как это делается? Я же могу чуть-чуть, глоточек. Ты просто должен отдавать себе отчет.

– Ну скажи мне еще, что я тут должен.

– Я сообщу мастеру, – предупредил Яблоко. – Ты передумаешь.

– Быстрей ты передумаешь, чем я.

С тех пор Рысь передумывал десятки раз, но Яблоку об этом не отчитывался. И что теперь? С чего вдруг новый мастер утверждает, будто Яблоко – что-что-что? – детей пугает?

– Окститесь, – отмахнулся Рысь, – каких детей!

– Прозвище Щепка вам о чем-то говорит?

– Вообще-то, знаете ли, это не прозвище, а имя.

– Не имею желания разбираться.

«Раз не имеете, так что же тут сидите?» – Рысь закатил глаза.

– Вы не могли бы сформулировать ваш наезд как-то конкретней?

Мастер, кажется, досчитал до десяти и действительно сформулировал:

– Ладно, извольте. Вы не совсем соответствуете занимаемой должности.

«Да кто бы говорил!»

– Принято. Дальше?

– Вы не знаете, что творится у вас под носом, и допускаете… неоднозначное существо к детям.

«Правда, что ли, Яблоко что-то сделал Щепке? До этого ходил себе, пил силу, что-то там обсуждал с Роуз, но остальным-то вовсе не показывался…»

– Насчет существа – это начал ваш отец. Еще вопросы?

– Вы не хотите посмотреть правде в глаза.

– Это какой же?

– Дети здесь несчастны.

Рысь всмотрелся в невозмутимое лицо: «Серьезно, да? Два года прошло, а ты только что заметил? Ты здесь бываешь два часа в неделю, ты ни разу не предложил помочь и мне же что-то предъявляешь?»

– Вы бы ушли сейчас, – сказал глухо. – Серьезно, тупиковый разговор. Вы нас снабжаете, за это вам спасибо, а в остальное не лезли и не лезьте. За Щепкой я присмотрю, большое вам опять спасибо, что сообщили.

– Я не уйду, – сказал мастер каким-то странным тоном. Будто бы в водной глади, в глубине, мелькнуло что-то гладкое и исчезло. – Вы говорите, это начал мой отец, но мне не передали ни словечка. Я никогда вас не винил в отцовской смерти…

И тут Рысь все-таки разбил ему нос.