Веками люди воображали картины жизни после смерти и весьма редко представляли себе, что в загробном мире умерший находится в одиночестве. Как бы мы ни изолировали себя на земле, в мире ином рядом с нами Бог, или Иисус, или святые, или ангелы, или любимые нами люди. Одиночество на небесах кажется невообразимо мрачным.
Наверное, именно поэтому Энни и гналась за стаей собак по небесам, понятия не имея, куда они могут ее привести. Она бежала за ними вверх по крутому склону, через горный хребет к долине. Цвет неба над ней опять переменился: от горчично-желтого к сливовому, а потом к темно-зеленому. Начиная с ее прибытия эти цвета, как и все прежние цвета и оттенки небес, отражали эмоции, пережитые Энни на земле, и менялись они в том же порядке, в каком проигрывалась теперь ее земная жизнь. Но Энни об этом не догадывалась.
Она продолжала следовать за собаками, пока они неожиданно не разбежались врассыпную. При этом земля разбилась на маленькие лужайки, похожие на клетки шахматной доски, а перед лужайками стояли двери самого разного вида: деревянные, металлические, крашеные, лакированные, а некоторые даже с витражами. Одни из них были современные, другие – старинные, одни прямоугольные, другие с закруглением наверху. Собаки, словно ожидая гостей, по одной послушно расположились перед каждой дверью.
– Энни, – произнес кто-то бархатным голосом. – Ну наконец-то.
Энни обернулась. Перед ней стояла элегантная старушка. На вид ей было лет восемьдесят или девяносто, у нее были густые серебристые волосы, покатый нос, маленький острый подбородок и большие грустные глаза.
– Кто вы такая? – спросила Энни.
Женщина, похоже, была разочарована.
– Не припоминаешь?
Энни вгляделась в ее улыбающееся, испещренное морщинками лицо.
– Вы, наверное…
Женщина вздернула голову.
– Второй человек?
– Правильно.
Энни вздохнула.
– Простите, но я вас не знаю.
– Мы встретились в трудную пору твоей жизни.
– А когда это было? Что мы с вами делали? И если вы участвовали в моей жизни, почему я этого не помню?
Женщина грустно усмехнулась.
Она принялась ходить взад-вперед, как будто обдумывая, что делать дальше. Потом она остановилась и указала на синевший вдали горизонт – оттуда к ним приближался автомобиль.
– Давай прокатимся.
Энни мгновенно оказалась на пассажирском сиденье. Но в машине она была одна. За рулем никого не было. Машина неслась сквозь ватные облака и палящее солнце, а старушка бежала рядом с автомобилем и заглядывала в окно.
– Вы не хотите сесть со мною рядом? – крикнула ей Энни.
– Нет, спасибо. Мне и так хорошо, – крикнула в ответ женщина.
В конце концов машина остановилась (правда, Энни не могла понять, сколько времени прошло, – ей казалось, что на небесах все случается скоропалительно и притом тянется бесконечно долго). Энни вышла из машины, а старушка, тяжело дыша, встала рядом с ней. Поблизости виднелось одноэтажное здание с неасфальтированной парковкой. Сине-белая надпись гласила: «УБЕЖИЩЕ ДЛЯ БЕЗДОМНЫХ ЖИВОТНЫХ ОКРУГА ПЕТУМА».
– Я помню это здание, – прошептала Энни. – Мы отсюда взяли мою собаку.
– Верно, – подтвердила женщина.
– Клио.
– Угу.
– Это убежище принадлежало вам?
– В те времена? Да, принадлежало мне. – Старушка села на землю. – А что еще ты помнишь?
А помнила Энни следующее. Прожив годы в одном и том же доме на одной и той же улице, они с матерью покинули свой дом в одночасье – собрали весь скарб в чемоданы и черные мешки для мусора, погрузили в машину и укатили.
Ехали они не один день, питались на бензоколонках или в дешевых кафе, а спали в машине. Наконец они остановились в штате Аризона и немного пожили в придорожном мотеле с бледно-зеленым ковровым покрытием и телефоном на замке.
А после этого переехали в трейлер. Он стоял на массивных подпорках в безлесном парке рядом с другими трейлерами. В этом трейлере они спали, ели, мылись и стирали одежду. Их общение с внешним миром сводилось к походам в супермаркет, в местную библиотеку (взять книги для Энни) и в близлежащую больницу, где Энни меняли повязку и заново подвязывали косынку. Энни все еще не могла пользоваться левой рукой, а порой не чувствовала кончиков пальцев. Она не раз задумывалась о том, не придется ли ей до конца жизни пользоваться только правой рукой и придерживать локтем раскрытую книгу.
Одновременно ужесточились правила ее жизни. Энни не позволялось гулять в парке одной. Ей запретили ходить в носках (чтобы не поскользнулась). Кататься на скейтборде считалось для нее опасным, так же как и лазать по деревьям. Лорейн сочла опасными и все снаряды на детской площадке. Проводя почти все время в одиночестве, Энни читала библиотечные книги, придерживая их больной левой рукой и переворачивая страницы правой.
Однажды утром Лорейн повела дочь в суд подписать нужные бумаги.
– Для чего нам идти в суд? – спросила Энни.
– Поменять имя, – ответила мать.
– Меня больше не будут звать Энни?
– Я имела в виду фамилию.
– Почему?
– Это не важно.
– Почему?
– Я объясню тебе позже.
– Когда позже?
Но мать так никогда ей этого и не объяснила. Месяц за месяцем они продолжали жить в парке трейлеров, и Энни чувствовала себя там все более несчастной. В Аризоне постоянно стояла жара, а в парке жили почти одни старики – наверняка скучные люди. С соседями Лорейн не общалась. И запретила говорить с ними Энни. По ночам Энни слышала, как мать плачет, и ее это злило.
«Травма-то у меня, а не у нее», – думала Энни.
Так зародилась ее молчаливая неприязнь к матери. Из-за нее девочка чувствовала себя еще более одинокой, а от этого одиночества еще больше росла горечь в ее душе. И чем больше ее мать плакала, тем меньше слов находила для нее дочь.
Вскоре они почти перестали разговаривать. Из-за обиды на мать Энни решила пренебречь правилами, и, когда та уходила из дома, она выбиралась на улицу. В библиотечной книге девочка вычитала, что, оторвав листок у цветка, можно вырастить новый цветок. Спрятав под футболкой ножницы, Энни срезала несколько листьев в саду у соседей. Она посадила их в лунки и поливала водой из бумажного стаканчика. Она делала это день за днем, неделю за неделей в надежде увидеть хоть какие-то признаки жизни. И всякий раз при шуме машины она стремглав бежала в трейлер.
Но как-то в полдень она замешкалась, и мать, вернувшись с работы, заметила, как Энни хлопнула дверью.
На следующий день Лорейн заперла дверь снаружи.
Так они и жили.
Однажды вечером, когда они ели в своей крохотной кухне и было так тихо, что Энни слышала, как жует ее мать, девочка не удержалась и спросила:
– Когда же наконец я пойду в школу?
– Не в ближайшее время.
– Почему?
– Я должна разобраться с работой.
– Но я здесь ни с кем не знакома.
– Я это знаю.
– Когда мы вернемся домой?
– Никогда.
– Почему? У меня тут нет никаких друзей! Я хочу домой!
Лорейн побледнела и молча поднялась из-за стола. Положила грязную тарелку в раковину. Затем вошла в спальню и захлопнула дверь.
На следующее утро мать разбудила Энни рано и приготовила яичницу с тертым сыром. Ни слова не говоря, она сбросила кусок на тарелку Энни. Когда девочка закончила есть, Лорейн объявила:
– Мы едем прокатиться.
Моросил дождь. Энни всю дорогу сидела хмурая, со скрещенными на груди руками. Наконец машина подъехала к одноэтажному зданию с неасфальтированной парковкой и сине-белой надписью, гласившей: «УБЕЖИЩЕ ДЛЯ БЕЗДОМНЫХ ЖИВОТНЫХ ОКРУГА ПЕТУМА».
Мать повела Энни к заднему входу. Послышался лай. Энни широко открыла глаза.
– Мы берем собаку? – спросила она.
Мать замерла на месте. Лицо ее сморщилось. Закусив губу, она с трудом сдерживала слезы.
– Мам, что случилось? – спросила Энни.
– Ты улыбнулась, – ответила мать.
В тот день Энни прошла мимо десятков спасенных или брошенных собак. Она наблюдала, как они вскакивают и бросаются к дверцам клеток. Женщина, заведовавшая убежищем, сказала, что Энни может выбрать любую собаку, какую только пожелает. И Энни внимательно приглядывалась к каждой из них. Она поиграла с несколькими щенками, позволяя им лизать ей руку и щеки. А потом в конце ряда Энни заприметила клетку с тремя щенками: три малыша шоколадного цвета с белыми пятнами. Двое из них с лаем кинулись к дверце клетки и встали на задние лапы. Третий же не двинулся с места. На шее у щенка был воронкообразный ошейник.
– Что это такое? – спросила Энни.
– Елизаветинский ошейник, – ответила женщина. – Чтобы она не кусала и не лизала.
– Не кусала и не лизала что? – спросила Лорейн.
– Свою рану. Когда мы нашли эту малышку, ей понадобилась операция. – Женщина побренчала связкой ключей. – Грустная история.
Лорейн нежно похлопала Энни по плечу.
– Пошли, доченька, тут есть немало других.
Но Энни стояла как завороженная. Раненая собака. Точь-в-точь как она сама. Девочка, подражая щенку, слегка наклонила голову и причмокнула губами. Собака сделала шаг вперед.
– Хочешь с ней поиграть? – спросила женщина.
Мать Энни бросила на нее раздраженный взгляд, но женщина уже открыла дверцу клетки.
– Иди сюда, Клио, – позвала она. – Кто-то хочет с тобой поиграть.
Энни рассказывала эту историю старушке, и перед ними возникали одна сцена за другой. Хозяйка собачьего убежища – в синих джинсах, выцветшей байковой ковбойке и черных кроссовках, с длинными, с легкой проседью волосами – с улыбкой протянула щенка Энни.
– Это вы? – спросила Энни.
– Да, это я, – сказала старушка.
Энни огляделась вокруг.
– А где же моя мама? Она же меня сюда привезла.
– Это твои небеса, Энни. Та их часть, что пересекается с моими. Других людей тут нет.
Энни смутилась.
– Я что-то вам сделала? – набравшись храбрости, спросила она.
– Ну… да.
– И я попала сюда, чтобы извиниться?
– Извиниться?
– За свою ошибку. Не знаю, правда, за какую.
– Почему ты считаешь, что совершила ошибку?
Как могла Энни сказать ей то, о чем сразу подумала? Всю свою жизнь она только и делала, что совершала ошибки.
– Расскажи-ка мне о Клио, – попросила старушка.
По правде говоря, почти целый год Клио – помесь бигля с бостонским терьером – была единственной компаньонкой Энни. Лорейн удалось найти работу только на полставки – утренние часы на автомобильном заводе. Она уходила из дома, когда Энни еще спала, и возвращалась к вечеру. Она заставляла Энни каждое утро звонить ей на работу и докладывать, что она позавтракала. Энни терпеть этого не могла, но звонила. Правда, еще больше она ненавидела свое одиночество. Теперь же в трейлере было живое существо – маленький щенок с длинными шоколадного цвета ушами и веселой мордочкой.
На другой день после поездки в убежище для бездомных собак Энни на завтрак насыпала себе в миску кукурузные хлопья, а своей новой компаньонке – собачью еду и наблюдала, как та, в своем нелепом ошейнике, никак не может до нее дотянуться. Шрам после операции был все еще хорошо заметен. «Что же случилось с Клио? – размышляла Энни. – Может, она врезалась во что-то острое? Или на нее напала другая собака?»
Из-за ошейника Клио не могла дотянуться до еды и тихонько выла. Энни было приказано его не снимать – мать напомнила ей об этом раз шесть, не меньше. Но собака с мольбой смотрела на Энни, и девочке было так ее жаль, что она наклонилась к Клио и здоровой рукой расстегнула ошейник. Клио бросилась к миске.
Когда с едой было покончено, Энни похлопала Клио по спине, и та, отойдя от миски, уткнулась девочке в колени, а потом принялась обнюхивать пальцы на ее покалеченной руке. И даже когда Энни легонько ее оттолкнула, отправив поиграть, Клио вернулась к больной руке и снова принялась тыкаться в нее мордочкой и лизать.
– Хочешь посмотреть? – спросила Энни.
Девочка вынула руку из косынки. Клио облизала ей запястье и заскулила. Энни вздрогнула: неужели собака понимает больше, чем ей положено?
– Мне все еще больно, – прошептала Энни. – А я даже не знаю, что я натворила.
Она вдруг почувствовала, что плачет. Возможно, она расплакалась потому, что произнесла вслух эти слова: «А я даже не знаю, что я натворила». И чем больше Энни плакала, тем громче скулила Клио. Она тянулась к девочке мордочкой и слизывала ее слезы.
– А ты знаешь, – обратилась к уже взрослой Энни старушка, – что собака скорее побежит к плачущему человеку, чем к тому, который улыбается? Собакам грустно, когда кто-то рядом с ними грустит. Так уж они устроены. Это называется сопереживанием. Взрослые тоже испытывают подобное чувство, только ему нередко мешает эгоизм, жалость к себе и желание в первую очередь утешить самого себя. А с собаками этого не случается.
Энни заметила, что Энни-девочка потерлась щекой о мордочку Клио.
– Мне было так одиноко, – прошептала она.
– Я это видела.
– Я все потеряла.
– Это очень грустно.
– А вы когда-нибудь такое испытывали?
Женщина кивнула.
– Только один раз.
– Когда?
Женщина указала на окно трейлера.
Энни приблизилась к трейлеру. Ей не видно было, что происходит снаружи, зато через стекло она разглядела темную комнату в заброшенном доме. Мебели в ней не было. Окно разбито.
На задней стене граффити. В углу едва различимо поблескивала пара глаз. Энни с трудом рассмотрела большую собаку, лежавшую на грязном полу и окруженную сосавшими ее щенятами.
– Она их родила неделю назад, – сказала старушка.
– А почему она лежит в этом доме?
Не успела женщина ей ответить, как дверь дома с грохотом отворилась и двое парней в футболках, джинсах и грубых ботинках, с кружками пива в руках – один из них в лыжной шапке – ввалились в дом. Услышав ворчание собаки, они отпрянули к двери.
Парень в лыжной шапке пошатнулся. А потом достал из заднего кармана револьвер.
– Не надо… – прошептала Энни.
Парень выстрелил трижды – три оранжевые вспышки, – и оба незваных гостя рассмеялись. Потом выпили пива и снова выстрелили. Еще пять выстрелов, и они вывалились наружу.
– Что это было? – в ужасе спросила Энни. – Что это было?
Старушка отвела взгляд. Энни услышала приглушенный смех снаружи и тихий вой из угла комнаты. Она увидела, как щенки скребут безжизненное тело матери. По лицу Энни покатились слезы.
– Они ее убили?
– Да, убили. И нескольких ее щенков, – ответила старушка. – Только трое выжили.
– Несчастная мать.
– Что правда, то правда. Я тогда ее видела в последний раз.
– Что вы сейчас сказали? – изумленно спросила Энни.
Старушка оттянула воротник и наклонилась к Энни, чтобы та увидела у нее на плече пулевую рану. Женщина дотронулась до мокрой щеки Энни.
– Я плакала о тебе. А ты поплачь обо мне.
Энни натягивает на себя футболку и надевает ошейник с поводком на Клио.
– Пошли, малышка.
Со дня несчастного случая прошло восемь месяцев. С Энни сняли повязки. А с Клио – пластмассовый ошейник. Ее рана заросла свежей шерстью. Но рука Энни испещрена красноватыми шрамами, кожа на ней из-за плохой циркуляции крови безжизненно-бледная. Пальцы ее порой непроизвольно сгибаются, и тогда рука напоминает лапу животного. Вот бы и у нее, как у Клио, поверх шрамов выросла шерсть.
– Держись возле меня, – говорит Энни, садясь на велосипед. – Не убегай вперед.
Энни не велено ездить на велосипеде без матери и не велено гулять с Клио за пределами парка трейлеров. Но одиночество хитро на выдумки. И еще Энни хочется кое-что увидеть.
– Давай, малышка. Вперед!
Клио несется рядом с Энни, а та жмет на педали и почти все время рулит одной рукой, чему она уже неплохо выучилась. Они пересекают небольшую рощицу, оказываются на улице, потом объезжают кусты, и Энни останавливает велосипед и ставит его на тормоз. Они спускаются по холму и приближаются к металлическому сетчатому забору. Энни цепляется пальцами за прутья.
Перед ними школа. Вот-вот начнется перемена. Энни знает это. Она бывала здесь и прежде.
Звенит звонок, и дети высыпают во двор. Одни несутся к качелям, другие принимаются гонять мяч. Громкие, веселые голоса. Энни приседает пониже. Она замечает двух девочек ее возраста. Они подходят к боковой части здания. У одной из них прямые светлые волосы, на ней черные джинсы и розовые кроссовки. Энни очень хотелось бы такие.
– Стой здесь! – шепотом приказывает она Клио и привязывает ее за поводок к забору.
Клио скулит, но Энни шикает на нее и на цыпочках уходит прочь.
Она обходит забор по периметру, обогнув влажный, только что политый из разбрызгивателя участок земли, покрытый мульчой. Теперь ей видно, что девочки стоят возле стены школы. Одна из них достает что-то из кармана и мажет губы другой. Помада? Чтобы разглядеть получше, Энни взбирается на пенек. Девочки смотрят на какой-то предмет и строят рожи. Зеркало? «Интересно, какого цвета помада», – думает Энни.
Девочки неожиданно оборачиваются в сторону Энни, и она, потеряв равновесие, падает на землю, подвернув больную руку. Ее пронзает невыносимая боль. Она закусывает губу. Сырая мульча прилипает к телу. Энни лежит не шевелясь, в страхе, что девочки могут ее заметить.
Наконец звенит звонок, и детские голоса смолкают. Преодолевая жгучую боль, Энни медленно поднимается и бредет к тому месту, где она оставила Клио.
Но Клио там больше нет.
Сердце ее стучит как бешеное.
– Клио! – кричит она. – Клио!
Энни обегает вокруг ограды. Клио там нет. Возвращается назад. Никого. Она бежит вверх по холму к велосипеду. Никого. Целый час она кружит по ближайшим улицам, глаза ей застилают жгучие слезы. Она кричит: «Клио!» – и молит собаку отозваться.
В конце концов, вспомнив, что скоро вернется мать, Энни, рыдая, рулит домой. Доехав до трейлера, она останавливается как вкопанная и с шумом выдыхает. Перед дверью сидит Клио, ее поводок вьется по земле, точно кожаная змейка.
– Эй, Клио, ко мне!
Собака несется к ней, прижимается всем телом и слизывает у нее с руки мульчу. «Она любит меня, – думает Энни, – она рада меня видеть, а это в сто раз лучше всяких девчонок и их дурацкой помады. В сто раз лучше!»