Энни не сводила взгляда со старушки.

– Вы хотите сказать…

– Я Клио.

– Но вы ведь женщина.

– Я подумала, что в таком виде тебе будет проще…

– А как же хозяйка убежища? Я спросила, были ли это вы…

– Она держала меня на руках. Ты спросила: «Это вы?» И я решила, что ты спросила обо мне. Прости. Мы часто думаем, что речь идет о нас, когда на самом деле вовсе не о нас.

Энни всмотрелась в морщинистую кожу женщины, покатый нос и дыры между зубами.

– Клио, – прошептала она.

– Да, Энни.

– Получается, что мы можем с тобой общаться.

– Мы всегда с тобой общались. Разве ты не знала, когда я была голодна? Или испугана? Не понимала, что я рвусь на прогулку?

– Пожалуй что понимала, – отозвалась Энни. – А ты? Ты понимала то, что я тебе говорила?

– Нет, слов я не понимала, но я понимала твои намерения. Собаки слышат не так, как люди. Они воспринимают эмоции. По звуку твоего голоса я могла определить, сердишься ли ты или испугана, легко ли у тебя на душе или тяжело. А по запаху кожи я могла определить, что ты делала в тот день, что ела, когда принимала душ. А помнишь, как ты духами своей матери спрыскивала запястья? Бывало, проберешься тайком в ее комнату, сядешь у зеркала и протянешь мне руку, чтобы я понюхала, – помнишь?

Энни продолжала всматриваться в глаза Клио, пытаясь представить ее шоколадного цвета шерстку, ее тонкие длинные уши. Она вспоминала то же самое, что и Клио. И вспоминала, как собака старела. И даже тот день, когда она умерла. Энни вспомнила, как в машине матери она везла Клио к ветеринару. А потом Клио сидела у нее на коленях и едва дышала. Но Энни никак не могла понять, какое значение эти воспоминания имеют сейчас.

– Клио, зачем ты здесь? – спросила Энни.

– Чтобы кое-чему тебя научить. И это сделает каждая душа, которую ты встретишь на небесах.

– Выходит, у животных есть души?

Клио удивленно взглянула на Энни.

– А как же, – ответила она.

Окрестный ландшафт неожиданно переменился. Не видно было ни трейлера, ни заброшенного дома. Энни и Клио парили в бледно-зеленом небе над чем-то вроде гигантского матраса с оранжевой простыней и розовыми, напоминавшими холмы подушками.

– Послушай, это же моя старая кровать… – изумилась Энни.

– Точно.

– Но она огромная.

– Такой она мне и казалась. Когда ты звала меня, я мчалась к тебе и мне приходилось на нее запрыгивать.

– Но почему…

– Энни, все дело в одиночестве. Именно об этом я и хочу с тобой поговорить. Ты от него страдала. Ты себя им изводила. Но ты так и не сумела в нем разобраться.

– А что в нем разбираться?! – взорвалась Энни. – Оно ужасно, и все тут.

– Не всегда. Как ты думаешь, если бы ты не была одинока, ты выбрала бы меня тогда в собачьем убежище? Или сняла бы с меня тот ошейник, чтобы накормить меня в мое первое утро в вашем доме? Благодаря твоему одиночеству у меня появился дом. И я была счастлива. Помнишь, что я сказала о сопереживании? Оно работает в обе стороны. Я была ранена. Я отличалась от других собак. И ты почувствовала ко мне…

Энни бросила взгляд на свою левую руку.

– Ранена, – прошептала она. – Отличалась от других.

– И еще…

– Одинока.

Клио кивнула в сторону гигантских подушек, и Энни вспомнилось, как она ночь за ночью обнимала и прижимала к себе свою любимую лохматую подружку.

– Нет, ты не была одинока, – сказала Клио.

Ландшафт снова поменялся на тот, что они видели прежде: лужайки, напоминавшие шахматную доску, и множество собак, терпеливо ожидающих у дверей клеток.

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, сколько на земле всевозможных живых существ? – спросила Клио. – Люди, звери, рыбы, птицы, деревья… Как же при всем при этом кто-то может чувствовать себя одиноким? А ведь многие люди чувствуют. Очень жаль.

Клио устремила взгляд в небо. Оно теперь было густо-фиолетовым.

– Мы страшимся одиночества, Энни. Но его самого по себе не существует. У него нет формы, это всего лишь падающая на нас тень. Но стоит лучам солнца осветить нас по-иному, как тень исчезает. Точно так же исчезает и грусть, стоит нам только увидеть все в истинном свете.

– Что значит в истинном свете? – спросила Энни.

– Это значит понять, что одиночество уходит, когда кто-то в тебе нуждается. – Старушка улыбнулась. – А в мире столько тех, кто в ком-то нуждается.

Лишь только Клио произнесла эти слова, как двери на всех лужайках отворились, и Энни увидела множество мрачного вида людей, детей на костылях, взрослых в инвалидных колясках, солдат в забрызганной грязью форме, вдов в черных вуалях. Было ясно, что все они нуждаются в заботе и утешении. И тут же к ним, виляя хвостами, бросились собаки. Они принялись тереться об этих несчастных людей и лизать им руки, а люди в свою очередь обнимали их и гладили. И мрачные лица осветились благодарными улыбками.

– Это и есть мои небеса, – сказала Клио.

– Наблюдаешь, как люди возвращаются домой? – спросила Энни.

– Радуюсь тому, что они вернулись. Воссоединению душ. Это божественно.

– Но ведь такое случается каждый день.

– А разве божественное не случается каждый день? – с улыбкой спросила Клио.

Все вокруг Энни радовались, а ей взгрустнулось. В этой жизни после смерти столько незнакомцев, но в ее собственной нет того, кого она любила больше всего на свете, – Пауло. А разве она может быть счастлива без Пауло?

– В чем дело, Энни?

– В моем муже. Я пыталась спасти ему жизнь. Но не знаю, удалось мне это или нет. Я лишь помню, как меня привезли в операционную, как доктор положил мне руку на плечо и сказал: «До скорой встречи». И больше ничего. – Энни подыскивала нужные слова. – Если Пауло жив, я вовсе не против умереть. Но мне хотелось бы знать, что моя смерть не была бесполезной.

Старушка улыбнулась.

– Ни один поступок во благо других не может быть бесполезен.

С этими словами Клио кивнула на последнюю запертую дверь. Та мгновенно открылась нараспашку, и Энни увидела, как в тот день, когда она думала, что потеряла собаку, она, девятилетняя девочка, спрыгивает с велосипеда, бежит к Клио и обнимает ее.

В ту же минуту старушка прижалась к Энни, и та почувствовала, как ее пронизывает тепло. И вдруг появились ее запястья, а затем целиком обе руки и плечи.

– Мои руки! Они вернулись!

– Чтобы ты могла в них держать того, кого ты любишь, – прошептала старушка.

И тогда на глазах у Энни женский образ Клио начал меняться: пальто превратилось в шерстку, уши удлинились, лицо вытянулось в собачью мордочку, а ноги – в собачьи лапы. Теперь Клио выглядела в точности так, как на земле. Энни взяла щенка на руки, и Клио радостно запыхтела.

– Здравствуй, моя милая Клио!

На Энни нахлынули воспоминания: вот она едет на велосипеде, а Клио бежит рядом с ней, вот Клио хватает кусок пиццы с ее тарелки, вот переворачивается на спину, и Энни щекочет ей животик. На душе у Энни так же радостно, как в те далекие годы. После стольких лет разочарований и обид она снова держит в руках свою любимую собаку. Может быть, Клио была права: их воссоединение – дар свыше.

– Умница моя, – шепчет Энни, а Клио благодарно лижет ей щеки. – Умница моя.

Энни закрывает глаза, чтобы еще полнее насладиться этой давно забытой радостью.

Но когда она их открывает, в руках у нее ничего нет. Она снова в пустыне. Совсем одна.

Воскресенье, 11:14 утра

Толберт разозлился не на шутку. Целый час он пытался дозвониться своему помощнику Тедди, и все без толку.

Как он смеет не отвечать на звонки? А если звонит клиент? И хотя Толберт знал, насколько непросто найти пилота воздушного шара, он поклялся себе, что, как только разыщет Тедди, тут же его уволит.

Толберт занялся запуском воздушных шаров только в пятьдесят два года, после того как ушел в отставку с военно-морской службы. Всю свою жизнь он работал пилотом, но теперь, по словам начальства, он уже был стар для полетов; тем не менее интерес к авиации у него не пропал. Воздушный шар, конечно, не военный истребитель, но он тоже летает, и к тому же в этой области Толберт мог применить свои знания по метеорологии и навигации. И еще ему нравилось, что теперь он сам себе хозяин и зависит только от себя самого.

Почти только от себя самого, поправил себя Толберт, закипая от гнева из-за безответственности Тедди. К сожалению, это только почти.

Он свернул на проселочную дорогу в нескольких милях от ангара, где хранилось оборудование для полетов на воздушном шаре. Прищурился. И тут же резко нажал на тормоз.

Впереди, перегородив дорогу и мигая аварийными огнями, стояли четыре полицейские машины.

Один из полицейских помахал Толберту рукой, приглашая подойти поближе.