Энни не сводила взгляда с мальчика, что лежал на гравии, без руки, истекая кровью.
Зачем ты мне это показываешь? Это же ужасно.
– Точно, – согласился Самир. – Я никогда раньше так не плакал. Выл точно волк.
Ты умер?
– Я мог умереть. Но…
Он указал на высунувшуюся из окна вагона пожилую женщину в темных очках. Ее лицо мгновенно исчезло.
Поезд замедлил ход и остановился.
Люди выскочили из вагонов.
Побежали к мальчику.
И эта женщина тоже побежала.
Она сняла жакет, схватила оторванную руку и плотно обернула ее жакетом.
– Давай посмотрим, что было дальше, – сказал мальчик. – Это уж очень противно.
И они тут же перенеслись в больницу, в комнату ожидания, где мужчины курили, а женщины или вязали, или читали разложенные на низком столике журналы.
– Это шестьдесят первый год, – сказал мальчик. – А вон там моя мама.
Он указал на женщину в красном пальто, в отчаянии прижимавшую руки к губам.
– А это мой отец, – добавил мальчик, указав на мужчину в коричневом костюме, с пышными усами и такими же жгуче-черными волосами, как у мальчика. Левая нога мужчины нервно подрагивала. Энни заметила женщину, сошедшую с поезда. Она стояла в углу, скрестив руки на груди.
Появился доктор, и все лица повернулись к нему. Он глубоко вздохнул и что-то сказал родителям мальчика. Затем широко улыбнулся. Отец и мать парнишки обнялись и принялись жать доктору руку и благодарить его.
А потом все замелькало, точно в скоростной прокрутке кинофильма. Репортеры с фотоаппаратами, вспышки, родители мальчика рядом с его больничной койкой.
– Историческое событие. Я стал знаменитостью, – сказал парнишка Энни.
Историческое событие?
– Первое удачное пришивание конечности. – Мальчик усмехнулся. – Совсем неплохо для такого дурака, как я, а?
Энни продолжала следить за сменой кадров: мальчик надевает куртку, позирует с футбольным мячом в руке, выходит из дверей больницы – и все это снимают фотографы и репортеры.
Но почему эти события показывают мне?
– Потому что ты прошла через то же самое.
Откуда ты это знаешь?
– Знаю что?
Знаешь, что случилось со мной?
– Проще простого. – Мальчик взял ее за руку. – Я был рядом.
Мальчик потащил Энни по больничному коридору. Потолок больницы вдруг стал подниматься, а окна растягиваться, будто целлофановые.
– Техника моей операции вскоре стала общепринятым образцом, – сказал мальчик. – Благодаря моей глупой погоне за поездом врачи потом вылечили многих пациентов.
Энни заметила, что речь мальчика изменилась к лучшему. Да и лицо его – с длинной взлохмаченной челкой – выглядело как-то иначе.
Почему твоя речь…
– А что моя речь?
Она какая-то взрослая…
Мальчик улыбнулся.
– Поймала с поличным.
Коридор неожиданно загудел, и их начало трясти и подбрасывать, точно они проваливались в какую-то трубу. А тем временем мальчик в полосатой рубашке менял свой облик. Когда они снова вернулись в коридор, он уже был мужчиной средних лет; его черные волосы были гладко зачесаны назад, плечи раздались, а под белым халатом угадывался солидный живот.
Что же произошло?
– Помнишь эту строчку из Библии: «Когда я был младенцем, я говорил как младенец… Когда я стал мужем…»[1], и так далее, и так далее…
Ты врач?
– Был врачом. Инфаркт. Высокое давление. Врачи далеко не всегда заботятся о себе как положено.
Он указал пальцем на именной ярлычок на халате.
– Как я уже сказал тебе, меня зовут Самир. Или доктор Самир. Хотя здесь звания довольно неуместны. И извини меня, пожалуйста, за то, что назвал тебя дурочкой. Чтобы встретить тебя, я принял свой мальчишеский облик. А я был довольно противным ребенком.
У Энни голова шла кругом, и она едва держалась на ногах. Она вдруг поняла, что они уже в другой больнице – коридоры были освещены гораздо ярче. И на стенах были более современные картины.
Где мы находимся?
– Ты не помнишь?
Как я могу помнить? Это же твои воспоминания.
– Воспоминания могут пересекаться.
Они проскользили по коридору и очутились в частной палате. Самир подошел к кровати, на которой лежала пациентка – девочка со светлыми кудряшками. Ее левая рука была забинтована от локтя до кончиков пальцев.
– Ну как дела, Энни? – спросил он.
Девочка беззвучно зашевелила губами, а Энни вдруг почувствовала, что отвечает: «Мне страшно».
Энни восемь лет, и она едет на поезде в парк «Пирс Руби». На ней шорты с бахромой и ярко-зеленая футболка с нарисованным на ней утенком – персонажем мультфильма. Напротив сидит ее мать, а рядом с ней – ее последний ухажер Боб.
У Боба пушистые, скрывающие верхнюю губу усы. А Тони, предыдущий ухажер, всегда носил темные очки. А у Дуэйна, того, что был ухажером до Тони, на запястье была татуировка. Ни один из них не заводил с Энни разговоров. Правда, если она задавала им вопросы, они отвечали.
В поезде Боб берет за руку мать Энни и принимается ее ласкать, но Лорейн, кивая на дочь, его отталкивает. «Это потому, что он ей не нравится?» – думает Энни.
Они входят в парк «Пирс Руби» под гигантской аркой с каннелюрами и остроконечным куполом наверху. Энни не отрываясь глядит на портрет женщины в платье с высоким воротником и зонтиком в руке – это и есть Руби. Она приветствует посетителей парка. После того как их бросил отец, Энни с матерью частенько приходили в этот парк – только вдвоем. Они катались на карусели, пили сок со льдом и ели сосиски, запеченные в тесте. И Энни это было по душе. Но в последнее время они стали приходить сюда вместе с ухажерами матери. Энни же хотелось, чтобы все было как раньше.
Мать покупает двадцать билетиков на парковые развлечения и предупреждает Энни, чтобы она держалась подальше от аттракционов для взрослых вроде американских горок и «Свободного полета Фредди». Энни кивает. Ей все в этом парке знакомо. Она знает, где продают еду. Знает, где толкающие друг друга машинки. И еще она знает, что мать с Бобом уйдут и вернутся только в четыре часа и тогда мать ее спросит: «Хорошо провела время?» Хотя на самом деле ей совершенно безразлично, получила Энни в парке удовольствие или нет.
К полудню солнце уже печет нещадно, и Энни садится за стол под зонтом. Ей скучно. Мимо проходит старик, который чинит аттракционы и у которого на груди нашивка «ЭДДИ. ТЕХОБСЛУЖИВАНИЕ». Он садится напротив Энни и осматривается, как будто разглядывает аттракционы. Энни подходит к нему в надежде, что у него с собой есть ершики для прочистки курительных трубок.
– Простите, Эдди-Техаслуживаня.
– Просто Эдди. – Он вздыхает.
– Эдди?
– Ну?
– А вы можете сделать мне… – И она складывает ладошки в мольбе.
– Давай, малышка, выкладывай. Я не могу здесь торчать целый день.
Когда она просит смастерить ей зверя, он начинает скручивать ершики для прочистки трубок и протягивает ей фигурку – маленького зайчика. Девочка радостно благодарит и убегает назад, к столу под зонтом.
Поиграв немного с зайчиком, девочка снова заскучала. Еще только два часа. Она возвращается к дорожке посреди парка и выбирает себе игру – набрасывать деревянные кольца на стеклянные бутылки. За игру она отдает один билетик, но зато тут вручают призы независимо от твоего успеха.
Энни три раза бросает кольцо и три раза промахивается, но ей вручают целлофановый пакетик, в котором разобранный на две части деревянный самолетик. Энни вставляет одну часть в другую и бросает самолетик вверх. Он описывает в воздухе круг. И Энни бросает его снова.
Когда же она бросает самолетик в последний раз, он летит над головами посетителей парка и приземляется за перилами, ограждающими аттракцион «Свободный полет Фредди». Энни оглядывается. Вокруг нее только взрослые.
Она подлезает под перила.
Поднимает самолетик.
Слышит крик женщины.
Все вокруг указывают друг другу куда-то вверх, в небеса.
Энни вдруг поняла, кто такой Самир и почему они оказались в этой больнице. Душа ее теперь в детском тельце на больничной койке. Она оглядела комнату и пошевелила ступнями в желтых больничных носках.
– Ты был моим врачом, – прошептала она.
– К тебе возвращается голос, – сказал Самир.
Энни прокашлялась, пытаясь придать своему голосу прежнюю силу:
– У меня голос как у ребенка.
– На небесах все происходит постепенно.
– Почему я должна пережить все это заново?
– Потому что все в жизни связано. Когда я вырос, я понял, как мне в свое время повезло. Я повзрослел. Стал всерьез заниматься. Пошел в колледж, а потом в медицинскую школу. Получил специализацию в реплантации.
– В реплантации?
– Это замысловатое слово означает воссоединение частей тела.
– Так это ты спас мою руку?
– Я вместе с еще тремя врачами. У нас было всего несколько часов. После этого уже было бы поздно.
Энни бросила взгляд на свежую перевязку на руке.
– Я не помню того, что случилось, – сказала она. – Все это вытеснилось из памяти.
– Так бывает.
– Мне очень неловко, но я тебя тоже не помню.
Самир пожал плечами.
– Многие дети не помнят своих докторов, начиная с тех, что принимали их роды.
Энни внимательно всмотрелась в зрелые черты лица доктора, в его слегка обвислые щеки и поседевшие виски. Однако в темных глазах Самира все еще мелькали искорки озорного ребенка.
– Но если я на небесах, – спросила Энни, – почему меня встречаешь ты? А не Бог? Или Иисус? Или по крайней мере тот, кого я помню?
– Всему свое время, – сказал Самир. – Но те пятеро, которых ты встретишь здесь, выбраны по вполне определенной причине. Они так или иначе повлияли на твою жизнь. Возможно, с кем-то из них ты была знакома, а с кем-то нет.
– Если я с ними не была знакома, как они могли повлиять на мою жизнь?
– А-а, – Самир сложил вместе ладони, – тут-то и начинается важный урок. – Он обошел ее кровать и устремил взгляд в окно. – Энни, ответь мне на такой вопрос. Наш мир начался с твоего рождения?
– Конечно нет.
– Правильно, не с твоего и не с моего. И тем не менее мы, люди, придаем такое большое значение «нашему» времени на земле. Мы его измеряем, сравниваем с временем других людей, вырезаем на надгробных камнях. Мы забываем, что «наше» время связано с временем других людей. Мы приходим из времени других и уходим из жизни во времена других. Именно таким образом взаимосвязь во Вселенной приобретает смысл.
Энни перевела взгляд на белую простынь и синее одеяло, на покоившуюся на ее детском животе забинтованную руку и подумала, что как раз сейчас ее собственная жизнь потеряла всякий смысл.
– А тебе известно, – продолжал Самир, – что сотни лет назад люди прикрепляли оторванные носы с помощью гипса и пластырей? Позднее они сохраняли оторванные пальцы в вине и моче. А прежде чем врачевать людей, они пришивали уши кроликам. И еще незадолго до моего рождения китайские врачи пытались вернуть на место оторванные части тела, пришивая их иголками. Некоторые порой с горечью сетуют: если б только дорогие им люди родились на пятьдесят лет позже, их бы спасли. Но возможно, именно потому, что их не спасли, ученые и врачи принялись искать способы спасения. Больше всего в жизни я навредил себе той погоней за поездом. Но врачи с помощью своих знаний спасли меня. А я, усовершенствовав их знания, спас тебя. Мы применили для твоей руки новую хирургическую технику, которой до этого ни разу не пользовались, и это помогло крови лучше проходить через поврежденную артерию. Наш способ сработал.
Наклонившись над Энни, Самир коснулся ее пальцев, и Энни почувствовала, как покидает свое детское тельце и превращается в прежнее почти невидимое существо.
– Мне хочется, чтобы ты запомнила следующее: то, что мы делаем, покоится на опыте тех, кто это делал до нас, а когда наша жизнь разваливается на части, те, кто жил до нас, помогают ее восстановить.
Самир снял белый халат и расстегнул рубашку настолько, чтобы стянуть правый рукав и обнажить плечо. Энни увидела сильно побледневшие за прошедшие годы извилистые шрамы.
– Узнаёшь ты меня или нет, Энни, наши судьбы связаны.
Он натянул рукав рубашки.
– Урок закончен.
Энни ощутила покалывание. Ее левая рука вдруг стала видимой. Впервые на небесах она испытывала боль.
– Боль скоро пройдет, – сказал Самир. – Это просто напоминание.
– О моей потере? – спросила Энни.
– Нет, о твоем приобретении, – ответил он.
Едва он произнес эти слова, как они очутились там, куда в потусторонней жизни Энни прибыла в самом начале: между покрытыми снегом горами и огромными небоскребами. Неожиданно появились железнодорожные пути, а на них двигающийся им навстречу поезд.
– Я себе представляла небеса совсем по-другому, – проронила Энни.
– Что ж, – заметил доктор, – здесь ты сможешь сама выбрать подходящее для себя место. На земле у меня развилась боязнь поездов. Я больше никогда на них не ездил. Но здесь бояться нечего. Так что я решил полностью поменять свое существование и теперь, куда бы мне ни надо было добраться, я еду на поезде.
Энни посмотрела на него в недоумении.
– Тебе непонятно, о чем я говорю? – спросил он. – Это не твои небеса, это мои.
Подъехал поезд. Двери медленно открылись.
– Пора ехать.
– Куда же мы едем?
– Не мы, а я, Энни. Это был мой этап пути, и он закончен. Но тебе еще предстоит кое в чем разобраться.
Самир поднялся на ступеньки вагона.
– Желаю удачи.
– Подожди! – крикнула Энни. – Моя смерть. Я пыталась спасти своего мужа. Пауло. Он жив? Пожалуйста, скажи мне! Скажи, я его спасла?
Послышался шум мотора.
– Не могу, – сказал Самир.
Энни потупилась.
– Но будут и другие.
– Кто же эти другие?
Не успел он ответить, как поезд умчался. Небо приняло коричневато-красный оттенок. Все вокруг Энни поднялось в воздух и посыпалось вниз зернистым песком.
Теперь ее окружала коричневая пустыня.
И она была совсем одна.
Через три недели после несчастного случая ее рука все еще забинтована и подвязана косынкой. Энни сидит в постели. Делать ей совершенно нечего. На улицу ее не пускают, а телевизор по непонятной причине мать отключила, перерезав ножницами провод.
Энни подходит к окну и видит, как на заднем дворе ее мать курит сигарету. На коленях у Лорейн пачка газет, но взгляд ее устремлен на соседские веревки для сушки белья. Энни кажется, что порой матери трудно на нее смотреть. Наверное, родителям хочется, чтобы их дети были идеальными. Энни вглядывается в свою распухшую левую руку – вид у нее довольно нелепый. До идеала ей теперь далеко.
Энни слышит какой-то шум на первом этаже. Кто-то стучит в дверь. Странно. Обычно люди звонят в дверной звонок. Энни спускается вниз. Стук повторяется – тихий, неуверенный. Энни поворачивает ручку двери.
На крыльце стоит женщина. На ней ярко-красный жакет, сверкающая помада, а лицо покрыто густым слоем косметики.
– Боже мой! Ты Энни, верно? – спрашивает женщина.
Энни кивает.
– Как ты себя чувствуешь, милочка?
– Нормально, – бормочет Энни.
– А мы о тебе тревожились.
– Почему тревожились?
Женщина, все еще улыбаясь, заводит руку назад и жестом как бы подгоняет к себе воздух.
– Ты знаешь, как тебе повезло? – изрекает она.
– Я так не думаю, – говорит Энни.
– Ты так не думаешь? Что ж, это можно понять. Рука все еще болит? А вот и мой приятель. Можешь рассказать ему и мне, что с тобой произошло?
Энни в растерянности. Она видит, как к ним приближается какой-то мужчина. На плечах у него большая кинокамера. А за ним уже бегут и другие.
– Давай начнем с того, что ты помнишь, – продолжает женщина. – Ты приехала в парк «Пирс Руби» и…
Энни пятится. А все эти люди уже на крыльце, тычут микрофонами и камерами ей в лицо. Вдруг кто-то дернул ее за футболку. Мать, оттеснив Энни назад, встает перед ней. От одежды матери несет сигаретным дымом.
– Оставьте нас в покое! – орет она. – Я вызову полицию! Клянусь Богом, я это сделаю!
Она с шумом захлопывает дверь и сердито поворачивается к Энни.
– Сколько раз я тебе говорила! Не открывай дверь! Никому! Это не люди! Это хищники! Никогда больше такого не делай! Ты поняла меня?
Энни плачет.
– Прости меня… прости меня…
У матери на глаза наворачиваются слезы. Энни бежит наверх и захлопывает дверь своей комнаты. Такое теперь случается постоянно. Каждый день кто-то из них плачет. Энни все это ненавистно. Она ненавидит свою руку. Ненавидит повязки. Ненавидит направленные на нее взгляды. И ненавидит то, что случилось в парке «Пирс Руби», притом что она даже не помнит, что именно там произошло.
На следующее утро мать, уже одетая в пальто, будит ее раньше обычного.
– Собирайся, – говорит она. – Мы уезжаем.