– По правде говоря, это не моя могила.
Энни обернулась и увидела коренастого старика – ноги его утопали в песке, а руки, похожие на плавники, были скрещены на груди. На нем была светло-коричневая форма и льняная кепка. Тот самый старик, что явился к ней на свадьбу и то и дело попадался ей на глаза.
– Я здесь умер, – сказал старик. – Ну не совсем здесь. Там, в парке. Парни, что со мной работали, положили этот камень в мой день рождения. Я, бывало, дразнил их твердокаменными упрямцами, вот они и решили меня этим камушком порадовать. Тоже мне шутники.
Старик пожал плечами. Седоволосый, с крупными ушами, плоским носом с кривой переносицей – точно ее ломали, и не один раз, – и мелкими морщинками, что разбегались от глаз к усам. Старик дружески улыбнулся.
– Привет, малышка, – сказал он так, будто был знаком с Энни давным-давно.
– Вы приходили на мою свадьбу, – шепотом проговорила Энни. – И помахали мне рукой.
– Я надеялся, ты будешь постарше.
– Постарше?
– Ты для этих мест слишком молода.
– Это все из-за несчастного случая.
Энни отвела взгляд.
– Не стесняйся. Рассказывай.
– Воздушный шар… загорелся. А мы с мужем были в корзине…
– И что дальше?
– Пауло пострадал. Серьезно. Он не мог дышать.
– А ты?
– Они взяли мое легкое. Чтобы его спасти. А во время трансплантации я, наверное…
Старик нахмурился.
– Ты умерла?
Энни вздрогнула.
– Да, умерла. И я не знаю, что случилось с мужем. Я помню только операционную, помню, как доктор дотронулся до моего плеча и сказал: «До скорой встречи». Я должна была проснуться через несколько часов. Но я не проснулась.
– Так-так… – Старик потер подбородок. – А теперь ты тут на небесах всех спрашиваешь: «Мой муж жив? Я спасла его?»
– Откуда вы знаете?
– Когда я впервые прибыл сюда, меня тоже встретили пятеро. И каждому из них я задавал один и тот же вопрос, потому что не мог вспомнить свои последние минуты на земле. «Что там случилось? Я спас ту маленькую девочку? Моя жизнь прошла впустую?»
– Постойте, – перебила Энни. – Вы сказали «маленькую девочку»?
Старик не сводил с нее глаз, и Энни тоже не в силах была отвести от него взгляд. Ее внимание приковала нашивка у него на груди. Те самые два слова, что и на надгробном камне на берегу океана.
– Эдди… Техобслуживание, – едва слышно проговорила она.
– Маленькая девочка, – произнес в ответ старик.
Он протянул ей руку с мясистыми пальцами, и Энни невольно протянула навстречу свою. И когда их руки соприкоснулись, Энни почувствовала себя такой защищенной, какой, пожалуй, никогда не чувствовала себя прежде, – словно птенец, забравшийся под могучее родительское крыло.
– Все в порядке, малышка, – прошептал старик. – Теперь все встанет на свои места.
Когда люди оказываются на пороге смерти, а потом выживают, они нередко говорят: «Передо мной промелькнула вся моя жизнь». Даже ученые изучали этот феномен, понимая, что при серьезной травме некоторые участки коры головного мозга могут страдать от пониженного кровообращения и, следовательно, недостатка кислорода и это может спровоцировать поток неожиданных воспоминаний.
Но науке известно лишь то, что ей известно. И поскольку она пока ничего не знает о загробном мире, она не может объяснить, каким образом молниеносный поток воспоминаний позволяет мельком увидеть то, что таится за завесой, ведущей на небеса, где твоя жизнь перемежается с жизнями тех, кто сыграл в твоей судьбе важную роль. И одно воспоминание при этом может вместить в себя воспоминания всех остальных.
В тот день, когда с Энни случилось несчастье, в минуту неминуемой опасности Эдди, механик в парке «Пирс Руби», принял мгновенное решение ринуться на платформу аттракциона «Свободный полет Фредди» и спасти девочку от падавшей на нее кабинки. Перед смертью в его мозгу пронеслось все, что с ним произошло при жизни на земле.
А теперь, когда пальцы Энни коснулись пальцев старика, все эти события замелькали перед ее глазами.
Она увидела, как в 20-е годы двадцатого столетия он родился в бедной семье, и как обрадовалась рождению Эдди его мать, и как без конца его колотил пьяный отец.
Энни увидела, как Эдди мальчишкой играл в салочки с работниками «Пирса Руби» и как подростком помогал отцу чинить аттракционы. Увидела, что ему это было скучно и что он мечтал о совсем другой жизни. А потом услышала, как отец его спрашивает: «Ну ты чего, парень? Чего тебе не хватает?»
Энни увидела, как однажды вечером Эдди встретил любовь всей своей жизни – девушку в желтом платье по имени Маргарет – и как они танцевали под музыку большой джазовой группы на летней эстраде «Звездная пыль». Узнала, что их роман прервала война и что Эдди отправили воевать на Филиппины.
Энни увидела, как их отряд был захвачен врагами и как их пытали в тюремном лагере, а потом они взбунтовались и убивали своих мучителей. Узнала, что Эдди поджигал лачуги, где их держали в заключении, и что во время побега его подстрелили. С войны Эдди вернулся хромым, с тяжелыми воспоминаниями.
Она увидела, что Эдди и Маргарет, горячо любившие друг друга, поженились и стали жить вместе, но детей у них не было. А потом, когда умер отец, Эдди пришлось стать вместо него механиком в парке «Пирс Руби». Ей было ясно, что эта работа его тяготит и он страдает оттого, что после стольких стараний изменить свою жизнь к лучшему вынужден довольствоваться той же участью, что и его отец. А ведь этого отца Эдди не раз называл ничтожным человеком, который ничего в своей жизни стоящего не совершил.
Энни узнала, что Маргарет – ей тогда не было и пятидесяти – умерла от рака мозга и Эдди от горя потерял всякий интерес к жизни. Увидела, как он пытается зарыться с головой в работу и плачет, когда его никто не видит, – то в комнате с кривыми зеркалами, то под горкой водного аттракциона.
Энни наблюдала, как Эдди год за годом, не один десяток лет, ходит на кладбище, приносит на могилу Маргарет цветы, а возвращаясь домой в такси, садится рядом с водителем, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество.
Потом перед глазами Энни прошел последний день жизни Эдди. Ему в тот день исполнилось восемьдесят три. Он проверил аттракционы скоростного спуска, а затем сел на пляжный стул, смастерил из желтых ершиков для прочистки курительных трубок зайчика и отдал его маленькой девочке.
Маленькой девочке по имени Энни.
– Спа-си-и-и-бо, Эдди-Техаслуживаня! – завопила девчонка и упорхнула.
Мелькнувшие перед ними видения приостановились и застыли.
– Это было последнее, что ты сказала мне на земле, – не выпуская руку Энни из своей, сказал Эдди.
– А что случилось потом? – спросила Энни.
Эдди выпустил ее руку. И видение исчезло.
– Давай пройдемся, – сказал он.
Волны океана отхлынули, дав им возможность идти по берегу. Одинокая звезда на тускло-синем небосводе освещала им путь. Эдди рассказал Энни о своем странствии на небесах, о том, что и он встретил там пятерых, в том числе Синего Человека из передвижного цирка, своего армейского капитана и еще Руби, в честь которой был назван парк развлечений. И к концу этого странствия почти все представления Эдди о его жизни переменились.
Затем Эдди стал расспрашивать Энни о том, как она жила все эти годы, заметив, что часто думал о ней. И Энни, чувствуя себя рядом с ним легко и свободно, не стесняясь, рассказала ему о многих событиях своей жизни: о своем раннем детстве, веселом и беззаботном, и о годах после несчастного случая, совсем не похожих на эти прежние времена.
– Что же изменилось? – спросил Эдди.
– Все. – Энни подняла вверх искалеченную руку и добавила: – Начиная вот с этого.
Эдди, обхватив мозолистой ладонью ее тонкое запястье, принялся разглядывать шрамы, точно перед ним была потерянная и вновь обретенная карта.
– После этой истории, – заговорила Энни, – за что бы я ни бралась, мне ничего не удавалось. Я не могла завести друзей. Я без конца ссорилась с матерью. Мое первое замужество было ужасным. Я потеряла…
Эдди внимательно посмотрел на Энни.
– Я потеряла ребенка. У меня началась депрессия. И пока я снова не встретила Пауло, я считала, что никогда не буду счастливой. Но с Пауло у меня был шанс. Я его хорошо знала. Я ему доверяла. Я его любила. – Энни помолчала. – Я его люблю.
Эдди отпустил ее руку. Он о чем-то задумался.
– А ты бы хотела это изменить? Я имею в виду твою руку? Если бы могла?
Энни посмотрела на него в упор.
– Странно… Когда мы были еще детьми, Пауло задал мне точно такой же вопрос.
– И что ты ответила?
– То же самое, что отвечу сейчас. Конечно хотела бы. Кто согласился бы все это пережить, если бы этого можно было избежать?
Эдди неторопливо кивнул, но Энни не была уверена, что он с ней согласился.
– А ваша жена здесь? – спросила она.
– Она к твоему странствию не имеет отношения.
– Но она здесь, с вами? На небесах?
Эдди улыбнулся.
– Мои небеса без нее ничего не стоят.
Энни попыталась улыбнуться в ответ, но ей вдруг стало не по себе. Больше всего ей хотелось, чтобы Пауло выжил, чтобы трансплантация сохранила ему жизнь. Но это означало бы, что здесь, на небесах, она будет одинока. А как сложится его жизнь на земле? Он найдет себе другую женщину? А когда умрет, выберет себе другие небеса, те, где ее может и не быть?
– Что случилось? – спросил Эдди. – Вид у тебя не очень-то веселый.
– Просто… Я сама все испортила, – ответила Энни. – Даже то хорошее, что у меня было. Даже день моей свадьбы. Это мне пришло в голову помочь тому человеку на шоссе. И это я настояла на том, чтобы мы полетели на воздушном шаре. – Энни потупилась. – Я совершила столько ошибок.
Эдди устремил взгляд на единственную звезду на небосклоне.
– Я раньше думал о себе точно так же.
День неожиданно сменился ночью. Воздух стал горячим и влажным, а ландшафт пустынным. На голых холмах вдали вспыхнули язычки пламени. Энни почувствовала, как земля под ногами становится чуть плотнее.
– Что происходит? – спросила она.
– Наше странствие еще не закончено, – ответил Эдди.
Энни двадцать восемь. Со дня смерти ребенка прошло ровно восемь лет, и сегодня годовщина. Энни меняет свое дежурство в больнице на вечернее и после утреннего часа пик едет на кладбище.
Сырой, туманный день. Под мерный звук собственных грузных шагов Энни неспешно идет к могиле. Она доходит до могильного камня с именем мальчика и осторожно ступает на траву рядом с камнем, словно боясь потревожить усопшего. На камне выгравировано «Лоренс» и две даты, знаменующие его краткую жизнь на земле.
4 февраля – 7 февраля
Длина черточки между датами, в общем-то, равна длине его жизни.
– Если б только я умела молиться, – шепчет Энни. – Если б только я знала, что именно для тебя попросить!
Тысячу раз она твердила себе, что не была его матерью: она ни разу не поменяла ему подгузника, ни разу не поила его из бутылочки, ни разу не баюкала перед сном. О чем тогда она горюет? Это же, наверное, нелепо.
По дороге на работу, застревая в пробках, Энни, расстроенная визитом на кладбище, начинает нервничать. Она лезет в сумочку и достает успокоительную таблетку. Энни обычно принимает ее перед сном, но сейчас ей предстоит дежурство, и она должна быть спокойна и сосредоточенна. К тому же сегодня ей это лекарство нужно больше, чем когда-либо.
– Представляешь, Терри заболела и не вышла на работу, – говорит ей сослуживица, когда Энни заходит в отделение.
– И никого не присылают взамен?
– Нет, только ты да я.
Следующие шесть часов, переходя из палаты в палату, они работают без передышки. Энни за весь день не удается ни разу присесть. Красные лампочки на дежурном пульте загораются непрерывно, и медсестры спешат на каждый вызов. Энни укладывает лекарства в пластиковые мешочки и разносит их по палатам.
Когда она заходит в палату 209К/Л, пациент, что лежит на кровати справа, спит. Этого исхудавшего старика теперь кормят только через трубку. Энни решает ввести ему лекарство с помощью шприца и достает из кармана приборчик для размельчения таблеток.
– Сестра, мне срочно нужна помощь! – кричит пациент с соседней кровати, полный лысый мужчина с огромным, вздымающим простынь животом. – Мне неудобно спать на этой подушке.
– Подождите минуту, – отзывается Энни.
– Я не могу спать на этой подушке.
– Одну минуту, пожалуйста.
– Можете мне дать другую подушку?
Энни продолжает крошить таблетку. Берет в руки бутылку с дистиллированной водой, чтобы растворить лекарство.
– Я хочу спать, – ноет пациент слева.
Энни тяжко вздыхает и нажимает кнопку вызова медперсонала – в надежде, что придет другая медсестра, хотя прекрасно знает, что вызовов сегодня через край.
– Ну так что? – не унимается толстяк.
– Сейчас, еще минуту, – отвечает Энни.
– Черт подери! Этот парень может подождать! Он же ничего не соображает!
Энни начинает трясти – от крика пациента и от принятого ею лекарства. Она трет рукой лоб и сводит вместе брови, точно этим жестом хочет вытолкнуть из себя головную боль, а потом растворяет раскрошенную таблетку в воде и вводит раствор в шприц.
– Я не могу повернуть шею, – стонет пациент слева.
Энни плотно вставляет носик шприца в трубку, готовясь ввести лекарство пациенту.
– ЭЙ, МЕДСЕСТРА!
«Надо же, чтобы такое случилось именно сегодня», – думает Энни и, стараясь избежать взгляда лысого, всматривается в наклейку на мешочке с лекарством и удивленно моргает. Что-то тут не так. Дата на мешочке. На нем не сегодняшнее число. Надо же, чтобы именно сегодня… Она же знает, что сегодня седьмое февраля, годовщина самого страшного в ее жизни события. А дата на мешочке – третье февраля. Четыре дня назад. Что могло измениться за эти четыре дня? И еще на мешочке буквы П и Д, означающие, что таблетка продолжительного действия. Такие таблетки можно только глотать. Их нельзя вводить шприцем. Но этот человек больше не может глотать. Однако, когда ему прописывали это лекарство, он, наверное, мог…
Энни выдергивает шприц.
– Сестра! Какого черта! Эта подушка…
– ЗАТКНИТЕСЬ! НЕМЕДЛЕННО ЗАТКНИТЕСЬ!
Энни не слышит собственных слов. Все ее мысли сосредоточены на чуть было не случившейся промашке. Она едва не ввела этот продолжительного действия наркотик в трубку для питания, и тогда его эффект, рассчитанный на двенадцать часов утоления боли, возник бы мгновенно и мог нанести спящему больному непоправимый вред, а то и лишить его жизни.
– Вы не имеете права говорить пациенту «заткнитесь»! – орет толстяк. – Я буду на вас жаловаться! Я добьюсь, чтобы…
Энни его не слышит. Она задыхается. Она чувствует, как колотится вот-вот готовое выскочить из груди сердце. Она хватает шприц и пустой мешочек, бежит по коридору и выбрасывает их в мусорную корзину, словно преступник, пытающийся избавиться от орудия убийства.
Энни берет двухнедельный отпуск за свой счет, хотя больничное начальство от нее этого вовсе не требует. Когда же она возвращается на работу, она дает себе слово, что все ее мысли будут сосредоточены только на пациентах. Ничто больше не будет ее отвлекать.
Никакие личные дела. «Энни, – говорит она себе, – хотя бы здесь у тебя должно быть все в порядке. Хотя бы здесь».