Неожиданно они оказались в парке «Пирс Руби» под палящим летним солнцем. По широкой дощатой дорожке вдоль океана разгуливали пляжники. Родители толкали перед собой детские коляски, а бегуны и мальчишки на скейтбордах лавировали среди гуляющих.
– Я кого-нибудь из них знаю? – спросила Энни.
– Посмотри вон туда, – ответила мать.
За дощатой дорожкой по песку брела ее молодая мать, а рядом с ней Боб – мужчина, который ехал с ними на поезде. Лорейн шла босиком, держа в руках туфли. Боб то и дело прижимал ее к себе, а Лорейн игриво его отталкивала. Потом она вдруг посмотрела на часы и устремила взгляд на океан. А Боб развернул лицо Лорейн к себе и страстно ее поцеловал.
– Тебе когда-нибудь хотелось изменить то, что случилось в прошлом? – спросила Лорейн у дочери. – Трудно поверить, как я могла пропустить то, что важно, и какими ничтожными кажутся теперь некоторые из моих поступков.
Энни кивнула.
– Это и был тот самый поступок, – продолжала Лорейн. – В ту минуту я думала о тебе. Я помню это, потому что посмотрела на часы и на них было три ноль семь. Седьмое марта. Твой день рождения. Я подумала: «Нужно вернуться к Энни».
– Но ты не вернулась.
– Нет, – едва слышно произнесла Лорейн, – не вернулась.
Они продолжали наблюдать, как Боб прижимает к себе Лорейн и целует ее в шею. Он дернул ее за руку, и оба они упали на песок.
– После того как твой отец нас бросил, я наделала много глупостей, – сказала Лорейн. – Мне казалось, что я непривлекательна и никому не интересна. Какому мужчине нужна мать-одиночка? И я перестаралась. Я стала охотиться то за одним мужчиной, то за другим. Я безумно хотела изменить свою жизнь.
Энни вспомнила, что, после того как ее укладывали спать, являлись ухажеры матери. Она потихоньку подкрадывалась к лестнице и видела, как мать уходит из дома с очередным ухажером, а приходящая няня закрывает за ними дверь.
– Я была еще молода, – снова заговорила Лорейн. – Я мечтала начать жизнь сначала. Мне хотелось обрести то, чего я была лишена с твоим отцом, – любовь и надежность. Твой отец предпочитал мне других женщин, и, наверное, в глубине души я хотела доказать ему, что он не разглядел во мне чего-то важного. И это было глупо. Любовь не рождается из мести. И ее невозможно создать искусственно, для того чтобы решить свои проблемы. Это все равно что сорвать цветок, а потом ожидать, что он снова начнет расти.
Энни увидела, как там внизу, на песке, Боб на минуту прекратил свои приставания, снял с себя куртку и бросил ее на песок. И тут ее молодая мать вдруг замерла. На лице ее появился испуг.
– В тот миг до меня вдруг дошло: несколько лет назад, когда я только познакомилась с твоим отцом, он сделал в точности то же самое: снял куртку, бросил ее на песок… Пляж. Его куртка. Мы легли на песок… С этого все и началось. Я вдруг поняла, что совершаю те же самые глупости, что и тогда. Так почему я ожидаю, что теперь все обернется по-другому? – Лорейн посмотрела в глаза Энни. – Прости меня, доченька. Я так отчаянно искала человека, который мог бы полюбить меня, совершенно забыв, что самый лучший для меня человек был рядом со мной. Ты.
– Мама, – прошептала Энни. – Я ведь ничего этого не понимала.
Лорейн кивнула.
– Я и сама мало что понимала… до того самого дня.
Она указала на сцену, которая разворачивалась за дощатой дорожкой. Лорейн вскочила с земли и схватила туфли. Боб сердито дернул ее за ногу, но она вырвалась и побежала. Боб в сердцах стукнул кулаком по песку, и тот разлетелся во все стороны.
– В ту минуту, Энни, – снова заговорила Лорейн, – мне хотелось лишь одного – схватить тебя в охапку, увезти домой, купить тебе мороженого… Мне хотелось, чтобы ты стала самой счастливой на свете. С моих глаз как будто спала пелена. Зачем мне все эти никчемные мужчины и этот флирт по телефону? Я наконец-то увидела все в истинном свете.
– Что же случилось? – спросила Энни.
Лорейн смущенно отвела взгляд.
– Увидеть все в истинном свете еще не значит увидеть это вовремя.
Внизу под ними Лорейн бежала к «Пирсу Руби». Мимо нее с сиреной пронеслась «скорая помощь». Полицейские кричали что-то в рупор. Толпы людей устремились на центральную дорожку парка, а Лорейн металась по ней взад-вперед, не понимая, что происходит. Наконец она пробилась сквозь толпу зевак и побежала мимо аттракционов с толкавшимися машинками, мимо крутившихся «чашек», мимо павильона, где продавали еду, – она носилась по парку и не переставая кричала: «Энни! Энни!»
После часа бесплодных поисков она вдруг увидела полицейского: он говорил о чем-то с работником парка, поджарым парнишкой, на рубашке которого красовалась нашивка «Домингес». Они стояли возле оградительной желтой ленты, и в глазах парнишки были слезы.
– Простите, вы не могли бы мне помочь? – перебила их Лорейн. – Я знаю, что вы заняты чем-то важным, но я никак не могу найти свою дочь. Я обошла весь парк. Я очень волнуюсь.
Полицейский бросил взгляд на Домингеса.
– А как она выглядит? – спросил он.
Лорейн описала Энни. Джинсовые шорты с бахромой. Ярко-зеленая футболка с утенком.
– Боже мой! – прошептал Домингес.
Энни увидела, как небо приняло тускло-багровый оттенок.
– Это была самая страшная минута моей жизни, – сказала Лорейн. – В то время как моя дочь нуждалась во мне больше всего на свете, я была с человеком, который ничего для меня не значил. Когда я добралась до больницы, уже началась операция. Мне пришлось спросить, что именно они оперировали. Как будто я была посторонней. Я плакала навзрыд. И не только из-за твоей боли, но и из-за своего стыда. Знаешь, почему я заставляла тебя подчиняться всем этим правилам и ограничениям? Я не хотела больше совершить ни единой ошибки.
– Я тебя за это ненавидела, – еле слышно произнесла Энни.
– А я себя ненавидела еще больше, чем ты. Я тебя не защитила. Я оставила тебя одну. После этой истории я уже никогда не считала себя хорошей матерью. Мне было так стыдно. Требуя от себя самой невозможного, я того же требовала и от тебя. Наши обиды и сожаления, доченька, нас ослепляют. Мы не понимаем, что, наказывая себя, мы наказываем и кого-то еще.
Энни на мгновение задумалась.
– Ты здесь для того, чтобы мне это объяснить?
– Нет, – тихо проговорила Лорейн. – Я просто поделилась с тобой моей самой горькой тайной.
Энни всмотрелась в гладкое молодое лицо матери – той, пожалуй, не было и тридцати, – и у нее неожиданно появилось желание сделать то, что ей еще не раз предстояло делать на небесах, – исповедаться.
– У меня тоже есть тайна, – сказала она.
Энни двадцать лет. Она беременна. Она выходит из кабинета врача, а старушка следом за ней в очереди, входя в кабинет, придерживает для нее дверь.
– Это вовсе ни к чему, – говорит Энни.
– Проходи, деточка, – отвечает женщина.
Энни дотрагивается до живота. Она этого не планировала. Они с Уолтом по-прежнему живут вместе в подвале, скорее всего, по инерции: за неимением лучших вариантов им проще продолжать их совместную жизнь, чем расстаться.
Но вот как-то раз, почувствовав непривычную усталость, Энни идет в клинику при колледже. Она полагает, что у нее грипп, и ей предлагают сдать анализ крови. На следующий день она снова приходит к врачу.
– Гриппа у вас нет, – говорит ей врач.
До самого вечера Энни, одной рукой держась за живот, а другой – прижимая ко рту бумажный носовой платок, скрывается в библиотеке. «Беременна?» – в ужасе повторяет она про себя. Энни так подавлена, что не в силах двинуться с места. И только когда уборщик объявляет ей, что библиотека закрывается, она встает со стула и тащится домой.
Разговор с Уолтом довольно безрадостен. Сначала он нервно смеется, потом долго ругается, затем в течение получаса марширует вверх-вниз по лестнице и в конце концов обещает жениться на Энни. Ради ребенка.
– До того, как моя беременность станет заметной, – настаивает Энни.
– Ладно, пусть так, – соглашается Уолт.
Через месяц они идут в здание суда (точно так же, как в свое время Лорейн и Джерри) и заполняют нужные бумаги. А еще через две недели они официально женаты.
Уолт рассказывает о женитьбе отцу.
Энни не рассказывает никому.
Так же, как и у Лорейн, материнство Энни было случайностью, и так же, как и у Лорейн, ее муж не проявлял по этому поводу никакого энтузиазма. Энни порой хотелось, чтобы ее мать была жива и рассказала ей, чего ждать от материнства. Но чаще она радовалась тому, что Лорейн уже нет в живых и она не видит того, что происходит с ее дочерью. Мысль о том, что она разочарует мать, была ей невыносима. Наверняка мать сказала бы: «Разве я тебя не предупреждала о том, что надо быть осторожной?» Все материнские страхи перешли Энни по наследству. Глупая дочь, лишенная всякого здравого смысла. И вот теперь она живет в подвале у своего свекра, а на стене рядом с ее постелью приклеен листок бумаги с телефоном гинеколога.
Уолт, точно шкодливый пес, стал вдруг тихим и кротким. Вечером, придя домой, он по большей части молчал и, словно приклеенный к спинке дивана, часами смотрел телевизор. Энни не говорила ему на это ни слова. К чему?
Она уже успела прийти к выводу, что суть жизни с мужчиной вовсе не в любви, а в терпении и что в ее жизни замужество – не более чем очередной провал.
И вот теперь старушка, придерживая дверь врачебного кабинета, улыбается Энни.
– Сколько месяцев? – спрашивает она.
– Семь, – отвечает Энни.
– Осталось совсем немного, – говорит женщина.
Энни кивает.
Старушка улыбается и желает ей удачи.
Энни медленно бредет по коридору. Она не помнит, когда в последний раз ей сопутствовала удача.
В тот вечер Энни решает не ужинать, а вместо этого собрать пластиковый книжный шкаф из магазина «ИКЕА». Из-за неловкого движения она вдруг чувствует резкую боль в животе – такую сильную, что она сгибается в три погибели.
– Ой, боже… – стонет она. – Боже мой… Уолт!
Уолт везет ее в больницу. Оставляет машину возле входа в отделение скорой помощи. И минуту спустя Энни уже на каталке, летящей по коридору.
Мальчик родился сразу после полуночи – крошечный малыш весом меньше трех фунтов. Энни разрешают его увидеть только много часов спустя. Он лежит в инкубаторе в отделении интенсивной терапии. Он родился недоношенным, и легкие у него не успели как следует развиться. «Ему нужно помочь дышать», – говорит ей врач.
Энни, одетая в синий больничный халат, сидит перед инкубатором. Она уже мать этому младенцу или еще нет?
Она даже не может дотронуться до своего ребенка. Для тепла у малыша на голове голубая шапочка. Его кормят и лечат через трубочки, а дыхательная маска – чтобы удержать ее на месте – приклеена липкой лентой к его розоватым щечкам. Энни чувствует себя никчемной. Всю работу делают приборы.
День сменяется ночью, ночь – новым днем. Приходят врачи, медсестры и другой персонал больницы, а Энни все неподвижно сидит перед инкубатором.
– Может, вы хотите кому-то позвонить? – спрашивает ее медсестра.
– Нет, не хочу.
– Хотите кофе?
– Нет.
– Хотите пойти отдохнуть?
– Нет.
Больше всего Энни хочется сейчас протянуть руку под стеклянный колпак, схватить малыша и бежать. Ей вспомнилось, как они с матерью запаковали вещи и бежали куда глаза глядят.
А потом в 10:23 утра начинает сигналить монитор. В комнату вбегает медсестра, за ней вторая, а за ней врач. Через минуту-другую инкубатор увозят в операционную. Энни просят подождать.
Но малыш больше не возвращается.
Через три дня после рождения мальчик умирает. У врачей мрачные лица. Они уверяют Энни, что сделали все возможное. Медсестра шепчет ей: «Самое страшное, что может случиться». Энни держится стоически. Она бесстрастно встречает их сочувствующие взоры и невидящими глазами обводит опустевшую комнату. Уолт без конца повторяет: «Просто не могу поверить». Энни сосредоточенно рассматривает окна, пол, металлические раковины, как будто хочет взглядом проделать в них отверстия. Наконец несколько часов спустя приходит незнакомая женщина – социальный работник. В руках у нее блокнот, и она начинает осторожно задавать Энни вопросы, как она выражается, «для заполнения бумаг», имея в виду свидетельство о смерти.
– А как звали ребенка? – спрашивает она.
Энни растерянно моргает. Она не успела придумать имени. Ей кажется, что в эту минуту труднее вопроса просто не придумать. Имя… Как же его назвать? Почему-то единственное имя, которое приходит ей на ум, – это имя ее матери. Лорейн. И у нее вырывается нечто похожее.
– Лоренс, – тихо бормочет Энни.
– Лоренс, – повторяет за ней медсестра.
«Лоренс», – проносится в мыслях у Энни. И ее словно ударяет струей воды. У мальчика появилось имя, значит, он действительно родился. А теперь его больше нет.
– Лоренс, – произносит Энни так, словно зовет его. И ее вдруг начинают сотрясать рыдания.
А потом день за днем Энни не произносит ни слова.
Когда Энни завершает свой рассказ, она вдруг сознает, что плачет так же горько, как плакала в тот день в больнице. Ее слезы, падая на землю, образуют озерцо, которое, превратившись в поток, перетекает в необычайно прозрачную реку цвета бирюзы. На берегах реки появились деревья с широкими разноцветными листьями, напоминающими зонтики.
– Сколько же лет ты ждала, чтобы со мною этим поделиться? – сказала Лорейн.
– Целую вечность, – прошептала Энни.
– Я знаю. Я это чувствовала.
– Чувствовала здесь?
– Даже здесь.
– Я не рассказывала об этом никому, только дяде Деннису. Не сказала даже Пауло. Не смогла.
Лорейн устремила взгляд на деревья.
– Тайны, – снова заговорила она. – Мы считаем, что, скрывая наши тайны, мы можем контролировать нашу жизнь, а на самом деле тайны властвуют над нами.
– Малыш не мог дышать, – продолжала Энни. – А после падения воздушного шара мне объявили, что Пауло не может дышать. И весь этот ужас мне пришлось пережить заново. И тогда я сказала то, что хотела сказать, когда умирал Лоренс: «Возьмите мои легкие. Пусть он ими дышит. Только спасите ему жизнь!» – Энни посмотрела на мать умоляющим взглядом. – Мам, а Пауло жив? Скажи мне. Пожалуйста. Только ты ведь и можешь мне это сказать, правда?
Лорейн нежно провела рукой по щеке Энни.
– Мне ничего об этом не известно.
Они немного помолчали. Лорейн опустила руку в речную воду.
– Я когда-нибудь говорила тебе, почему я назвала тебя Энни?
Энни отрицательно покачала головой.
– В честь женщины, которая спустилась по Ниагарскому водопаду в бочке. Вдова. Ей тогда было шестьдесят три. Она хотела стать знаменитой и заработать денег себе на старость. Моя бабушка любила повторять: «Ну и старушка! Какую надо иметь храбрость!» И мне хотелось, что ты обладала этим свойством – храбростью.
Энни нахмурилась.
– Похоже, я твоих надежд не оправдала?
Лорейн удивленно подняла брови.
– Что ты! Очень даже оправдала.
– Не надо, мама. О храбрости не было и речи. Я только и делала, что сбегала от трудностей. Я жила в подвале. Я вышла замуж не потому, что хотела, а потому, что надо было. Я слишком рано родила ребенка и даже этого не смогла сделать так, как следует. Год за годом я вела совершенно бесполезную жизнь.
Лорейн скрестила руки на груди.
– А что случилось потом?
А потом, по правде говоря, Энни нашла свое предназначение. Ее брак был аннулирован, так как Уолт заявил, что его заставили жениться из-за беременности Энни. И еще Уолт потребовал вернуть ему тренировочные штаны.
Она подписала нужные документы и переехала к дяде Деннису. Первые месяцы Энни целые дни проводила дома, лежа в постели. Она горевала о своем ребенке. Горевала о матери. И горевала о том, что у нее нет никакого будущего. Для чего ей выходить из этой комнаты? Все, что было за пределами дома дяди, казалось ей жалким, ничтожным. Ее будто взломали изнутри.
И все же она не была окончательно сломлена.
Зима сменилась весной, а за весной явилось лето. Энни начала раньше вставать с постели. Как-то раз из окна своей спальни она увидела, как дядя Деннис уходит на работу в больницу. И ей вдруг вспомнился день, когда он переехал в Аризону. Энни в то время училась в старших классах школы. Она спросила его, почему он уехал с Восточного побережья, где родился и вырос. А он ответил: «У меня здесь семья. Твоя мама». Тогда ей хотелось сказать ему: «Ты шутишь? Ты переехал сюда ради нее?» Но сейчас она была рада, что он это сделал. Кто еще мог ее здесь поддержать?
По вечерам она слышала, как дядя Деннис разговаривает со своими пациентами по телефону. Терпеливо отвечает на их вопросы. И нередко в конце беседы говорит: «А как же иначе? Это то, что я призван делать». Энни им гордилась. Дядя Деннис был хорошим, порядочным человеком. И с каждым днем Энни восхищалась им все больше и больше. А со временем семена дали ростки. «Это то, что я призван делать», – вспоминала она его слова.
Однажды вечером Энни зашла в кухню, где Деннис смотрел по телевизору футбол.
– Привет, – сказал он и выключил телевизор.
– Можно, я тебя кое о чем спрошу? – сказала Энни.
– Конечно.
– А стать медсестрой очень трудно?
Лорейн зачерпнула синеватую воду из небесной реки и следила, как она просачивается сквозь пальцы.
– Это твои небеса? – спросила Энни.
– Правда красиво? – отозвалась Лорейн. – После всех несчастий и потрясений моей жизни мне так хотелось безмятежности. Здесь я наслаждаюсь покоем, которого у меня никогда не было на земле.
– И все это время ты ждала меня?
– Когда речь идет о матери и дочери, время не имеет никакого значения. Его не бывает слишком много, его всегда слишком мало.
– Мама…
– Что, доченька?
– Мы же без конца ссорились.
– Знаю. – Лорейн взяла левую руку Энни в свою и окунула в реку. – Неужели это все, что ты помнишь?
Пальцы Энни плавно скользили по воде, и так же плавно потекли ее воспоминания. В реке теперь отражались многочисленные сцены из ее детства – одна отраднее другой: мать нежно целует ее перед сном, дарит ей новую игрушку, кладет взбитые сливки на блинчики, впервые сажает Энни на велосипед, зашивает ей порванное платье, делится с ней помадой, включает ее любимую радиостанцию. Словно кто-то впустил Энни в волшебную кладовую и перед ней чередой прошли все эти славные видения прошлого.
– Почему я никогда раньше всего этого не вспоминала? – шепотом спросила Энни.
– Потому что мы чаще вспоминаем болезненные раны, чем их заживление, – сказала Лорейн. – Мы четко помним день, когда пострадали, но кто же помнит день, когда рана затянулась? С той минуты, как ты пришла в себя в больнице, я держалась с тобой по-другому, а ты по-другому стала относиться ко мне. Ты была мрачной. Ты злилась. Ты постоянно со мной ссорилась. Ты ненавидела мои ограничения и запреты. Но главная причина твоего гнева была не в них, верно же? – Лорейн сжала руку Энни в своей. – Ты можешь открыть мне эту последнюю тайну? Можешь объяснить, почему ты испытывала ко мне неприязнь с того дня в парке «Пирс Руби»?
У Энни ком застрял в горле.
– Потому что ты не спасла меня, – едва слышно прошептала она. – Тебя не было рядом.
Лорейн закрыла глаза.
– Это правда, – наконец произнесла она. – А ты можешь меня простить?
– Мам, неужели тебе важно, чтобы я сказала это вслух?
– Нет, мне это не важно, – тихо проговорила Лорейн. – Это важно тебе.
Энни снова заплакала, на этот раз слезами облегчения – благословенного облегчения. Тайны, годами закупоренные в ее душе, наконец-то выплеснулись наружу. Она вдруг осознала, чем пожертвовала мать и до несчастного случая в парке «Пирс Руби», и после него: она рассталась с мужем, оставила родной дом, перестала общаться с друзьями, перечеркнула свое прошлое и, пренебрегая собственными желаниями и нуждами, сосредоточила свою жизнь на дочери. Энни вспомнила, как на похороны матери пришла лишь горстка людей. От чего только не отказалась Лорейн, чтобы защитить Энни!
– Конечно, мама, конечно, я тебя прощаю. Я ведь всего этого не понимала. И я люблю тебя.
Лорейн сложила вместе ладони.
– Это ведь и есть милосердие?
– Да, это милосердие, – согласилась Энни.
– Именно ему я и должна была научить тебя на небесах, – с улыбкой сказала Лорейн.
С этими словами Лорейн оторвалась от земли, на мгновение повисла над Энни, нежно провела рукой по ее подбородку, а потом взметнулась ввысь, и лицо ее на миг заслонило небесный свод.
– Доченька, мне пора.
– Мама, останься!
– Тебе надо помириться и обрести душевный покой.
– Но мы же с тобой помирились!
– Не только со мной.
Энни не успела ответить матери, как река понеслась бурным потоком и грянул ливень. Энни отнесло в сторону, и она почти ничего уже не различала в пелене дождя. Вдруг что-то легонько толкнуло ее в бок. Большая деревянная бочка. Она приподняла ее крышку и влезла внутрь. Стенки бочки были окрашены в коричневый цвет, и всюду лежали подушки. Подушки казались очень старыми, судя по всему, они остались со времен, когда ее тезка совершила свой знаменитый спуск по водопаду. Энни уселась поудобнее и прислушалась к шуму бушующей вокруг реки.
И тут бочка резко покатилась.
Энни слышала, как речной поток бьется о камни. Его зловещий грохот становился все громче и громче. И тогда впервые на небесах она почувствовала подлинный страх. Бочка покатилась по водопаду с оглушающим рокотом, будто это кричал сам Господь Бог. Потеряв всякий контроль, совершенно беспомощная, Энни стремглав летела вниз.
Перекатываясь от одной стенки бочки к другой, она вдруг подняла голову и сквозь белую водную пелену увидела лицо матери. Лорейн смотрела вниз и шептала одно единственное слово.
«Храбрость».
Воскресенье, 2:14 пополудни
После разговора с полицейскими Толберт отошел в сторону и его вывернуло наизнанку. Эта катастрофа останется в его памяти навсегда.
Взлетное поле было все в заплатах сожженной травы. В центре его лежала обгоревшая до неузнаваемости пассажирская корзина. А вокруг валялось несколько рваных лент – все, что осталось от изумительной красоты воздушного шара.
Свидетель несчастья – парень в желтой футболке с логом «Рибок», пробегавший мимо поля, – уже дал показания полиции. «Воздушный шар наткнулся на что-то в верхушках деревьев, и я увидел, как взвилось пламя. Шар опустился, стукнулся об землю и снова поднялся в воздух. Кто-то выпал из корзины. Кого-то из нее вытолкнули. А последний вроде как выпрыгнул. Потом все это загорелось».
Бегун заснял инцидент на телефон и набрал 911. Всех трех пассажиров – двоих мужчин и одну женщину – увезли на «скорой помощи» в университетскую больницу.
Шок Толберта перемежался с гневом. Откуда взялись эти два пассажира? Все это случилось рано утром. У него не было никаких заказов. И он отлучился всего на несколько часов. Что же такое натворил Тедди?
Толберт несколько раз провел ладонями по лицу, а потом вернулся к полицейским.
– Если у вас больше нет ко мне вопросов, – сказал он, – я бы хотел поехать в ту больницу.
– Я вас отвезу, – предложил один из полицейских.
– Спасибо.
Толберт сел в полицейскую машину и откинулся на сиденье, все еще силясь понять, каким образом могла произойти эта воскресная трагедия. Он и не догадывался, что сам сыграл в ней некую роль.