Серые сумерки повисли над серым лесом в Грейвуде в тот памятный, как оказалось впоследствии, вечер.

От главного шоссе из Саутгемптона ответвляется еще одно шоссе. По нему можно попасть в высокие зеленые дебри, где на лесных опушках пасутся пони. Теперь остается повернуть налево, миновав широкие деревянные ворота, выбраться на извилистую гравиевую дорожку, сумрачную даже в полдень, пересечь грубо сколоченный мост над ручьем, который петляет через все поместье, и прямо перед вами Грейвуд – на зеленой лужайке, в окружении могучих буков и дубов.

Дом вытянутый и узкий, небольшой, и его короткая стена смотрит на вас, когда вы пересекаете мост. Надо подняться по нескольким вымощенным камнем ступеням, обогнуть выложенную плиткой террасу, направляясь к боковой, как вам покажется, стороне дома, чтобы оказаться перед парадной дверью. Построенный из дерева и оштукатуренного кирпича дом восстает, коричнево-белый, на фоне припудренного солнечным светом леса. От него веет дружелюбием, и есть в нем какая-то магия.

Один-два огонька мерцали в окнах тем вечером. Это были керосиновые лампы, поскольку электростанцию, работавшую во времена сэра Чарльза Хаммонда, еще не запустили.

Их свет разгорелся сильнее, желтый и дрожащий, когда сгустились прохладные сумерки. Теперь отчетливо различался, почти неслышный днем, шелковистый плеск воды над миниатюрной плотиной. Сумерки размывали контуры садовых качелей под ярким навесом, плетеных стульев и чайного стола, которые стояли на открытой площадке недалеко от излучины ручья слева.

А в вытянутой комнате в глубине дома – в комнате как раз по его вкусу – стоял Майлз Хаммонд, держа над головой керосинку.

«Все в порядке, – говорил он себе. – Я не совершил никакой ошибки, пригласив ее сюда. Все в порядке».

Но в глубине души он знал, что все не в порядке.

Крошечный огонек в маленькой лампе под стеклянным колпаком изгнал часть теней из мумифицированного мира книг. Было, конечно, неправильно называть это место библиотекой. Это было книгохранилище, склад, невероятная куча в две-три тысячи томов, скопившихся, словно пыль, у его покойного дядюшки. Книги старые и поврежденные, книги новые и сверкающие, книги ин-кварто, ин-октаво и ин-фолио, книги в изящных переплетах и книги почерневшие, источающие такой вдохновляющий затхлый аромат, – целая сокровищница, пока еще едва тронутая.

Полки достигали потолка, тянулись даже над дверью, ведущей в столовую, и смыкали ряды над окнами с мелким переплетом, выходившими на восток. Книги громоздились на полу шеренгами, кипами и неустойчивыми башнями разной высоты, создавали лабиринт с такими узкими дорожками, что едва ли можно было сделать шаг, не сбив какой-нибудь том и не всколыхнув облако пыли.

Стоя посреди всего этого, Майлз высоко держал лампу, медленно озираясь вокруг.

– Все в порядке! – с нажимом произнес он вслух.

И тут дверь отворилась – и вошла Фей Сетон.

– Вы меня звали, мистер Хаммонд?

– Звал вас, мисс Сетон? Нет.

– Прошу прощения. Мне показалось, я услышала, что вы зовете.

– Должно быть, разговаривал с самим собой. Но, возможно, вам интересно взглянуть на этот кавардак.

Фей Сетон остановилась в раме двери, и книги всех оттенков возвышались по бокам от нее. Довольно рослая, нежная и стройная, она стояла, чуть склонив голову набок. Она тоже пришла с керосиновой лампой, и, когда она подняла лампу так, что свет упал на ее лицо, Майлз испытал самое настоящее потрясение.

При свете дня, в «Беркли», и позже, в поезде, она казалась… не старше, хотя, конечно же, она стала старше; не менее привлекательной… но как-то едва ощутимо и тревожно иной, чем тот образ, который сложился у него в голове.

Теперь же, при искусственном освещении, в мягком сиянии лампы, образ с фотографии, виденной вчера вечером, как будто первый раз возродился к жизни. То был всего лишь короткий промельк – глаз, щека, рот, – когда она подняла лампу, чтобы оглядеться по сторонам. Однако это отрешенное лицо с его вежливой улыбкой дышало той же самой податливостью, мешая рассуждать здраво.

Майлз тоже поднял лампу повыше, и два огня схлестнулись в неровной игре теней, неспешной, но все равно неистовой, на стенах из книг.

– Просто кошмар, да?

– Все и вполовину не так плохо, как я предполагала, – ответила Фей. Она говорила, понизив голос и почти не поднимая глаз.

– Боюсь, я даже пыль не смахнул и не прибрался перед вашим приездом.

– Это не важно, мистер Хаммонд.

– Мой дядя, если правильно помню, купил шкаф для картотеки и несметное количество каталожных карточек. Только никакого каталога он так и не составил. Все это погребено где-то в этом беспорядке.

– Я обязательно найду, мистер Хаммонд.

– Моя сестра… э… удобно вас устроила?

– О да! – Она коротко улыбнулась ему. – Мисс Хаммонд хотела даже переехать из своей спальни наверху, – она кивнула на потолок библиотеки, – и поселить там меня. Этого я уже не могла допустить. В любом случае у меня есть причины, по которым я гораздо, гораздо больше люблю жить на первом этаже. Вы не против?

– Против? Нет, конечно! Может быть, войдете?

– Спасибо.

Высота книжных стопок на полу варьировалась: одни доходили до пояса, другие – до груди. Фей послушно шагнула вперед, с этой своей исключительной и бессознательной грацией, огибая книжные завалы так, что подол ее порядком поношенного платья оттенка голубиного крыла едва задевал их. Она поставила маленькую лампу на кучу фолиантов, подняв облачко пыли, и снова огляделась.

– Выглядит любопытно, – заметила она. – А чем интересовался ваш дядя?

– Да почти всем. В особенности историей Средних веков. Но еще он был помешан на археологии, охоте, садоводстве и шахматах. Даже на криминалистике и… – Майлз резко оборвал себя. – Вы уверены, что вам вполне у нас удобно?

– О да! Мисс Хаммонд – она просила называть ее Мэрион – была так добра.

Ну да, да, Майлз допускал, что она была добра. Все время в поезде и после, когда они с Фей готовили в просторной кухне перекус на скорую руку, Мэрион болтала без умолку. Мэрион почти насмерть заговорила их гостью. Однако Майлзу, хорошо знавшему свою сестру, было не по себе.

– Прошу прощения за отсутствие прислуги, – сказал он ей. – Но в этой части мира слуг невозможно достать ни за какие коврижки. По крайней мере, новым хозяевам. Мне не хотелось, чтобы вы… чтобы…

Она энергично запротестовала:

– Но мне все нравится. Здесь уютно. Мы здесь совершенно одни. И это Нью-Форест!

– Да.

Поколебавшись, Фей с той же гибкой грацией обогнула кипы книг, подойдя к ряду окон с мелким переплетом – тоже утопавших в книгах – в восточной стене. В свете оставленной лампы за ней потянулась длинная тень. Два окна стояли открытые, створки закреплены на щеколдах, словно маленькие дверки. Фей Сетон оперлась ладонями на подоконник и выглянула наружу. Майлз, высоко державший свою лампу, кое-как пробрался между стопками книг к ней.

За окном еще не до конца стемнело.

Травянистая терраса поднималась на несколько футов, переходя в зеленую лужайку, обнесенную покосившейся железной оградой. За оградой – далекий, таинственный, пепельно-серый, но понемногу чернеющий в этом нереальном освещении – надвигался на них высокий лес.

– А лес большой, мистер Хаммонд?

– Около ста тысяч акров.

– Настолько большой? Я и не подозревала…

– Очень не многие это сознают. Однако можно пойти в лес погулять, а вместо того заблудиться и бродить там долгие часы, так что придется собирать поисковый отряд. Это кажется нелепым в такой маленькой стране, как Англия, но дядя неоднократно говорил мне, что подобное время от времени случается. Поскольку я здесь недавно, сам я пока не отваживался заходить далеко.

– Нет, конечно, не надо. Он кажется… даже не знаю!

– Волшебным?

– Можно и так сказать. – Фей повела плечами.

– Видите, куда я показываю, мисс Сетон?

– Да?

– На расстоянии короткой прогулки отсюда находится место, где Вильгельм Руфус[9], Рыжий Король, был убит стрелой на охоте. Теперь это место отмечено каким-то железным уродством. И… вы же читали «Белый отряд»?

Она коротко кивнула.

– Сегодня луна поднимается очень поздно, – продолжал Майлз. – Но как-нибудь вечером мы с вами – и Мэрион, разумеется, тоже – обязательно погуляем при полной луне по Нью-Форесту.

– Это будет просто чудесно.

Она застыла, подавшись вперед, упираясь ладонями в подоконник, и кивнула так, словно едва слышала его. Майлз стоял рядом с ней. Он видел мягкую линию ее плеч, белизну ее шеи, тяжелый узел темно-рыжих волос, блестевших в свете лампы. Аромат ее духов был слабым, но отчетливым. Майлз осознал волнующую близость ее телесного присутствия.

Возможно, она поняла это, потому что внезапно, но в своей текучей манере она отодвинулась от него и отправилась в обратный путь через книжные завалы к тому месту, где оставила лампу. Майлз тоже резко развернулся и стал смотреть в окно.

Он видел ее отражение, призрачное в оконном стекле. Взяв старую газету, она стряхнула с нее пыль, развернула и постелила на стопку книг. Затем присела рядом с маленькой лампой.

– Осторожнее! – предостерег он, не оборачиваясь. – Вы запачкаетесь.

– Это не имеет значения. – Она не поднимала глаз. – Здесь замечательно, мистер Хаммонд. Подозреваю, и воздух здесь отличный?

– Великолепный. Сегодня будете спать как убитая.

– А у вас какие-то трудности со сном?

– Временами бывает, да.

– Ваша сестра сказала, вы тяжело болели.

– Теперь уже поправился.

– Война?

– Да. Весьма специфическая, болезненная и негероическая форма отравления, какую можно получить в танковых войсках.

– Гарри Брук погиб при эвакуации из Дюнкерка в тысяча девятьсот сороковом, – заметила Фей, совершенно не меняя интонации. – Он вступил во французскую армию офицером связи для коммуникации с британцами – ну, вы понимаете, он же билингв – и был убит во время Дюнкеркской операции.

Навалилась оглушительная тишина, у Майлза даже зазвенело в ушах, пока он стоял, таращась на ее отражение в оконном стекле, а голос Фей Сетон прозвучал ровно так же, как прежде, когда она прибавила:

– Вы ведь все обо мне знаете, не так ли?

Майлз опустил керосинку на подоконник, потому что рука задрожала, и он ощутил, как что-то сдавило грудь. Он повернулся, чтобы взглянуть ей в лицо:

– Кто вам…

– Ваша сестра намекнула на это. Она сказала, что вы человек настроения и даете волю воображению.

«Ну, Мэрион!»

– Думаю, с вашей стороны в высшей степени достойно, мистер Хаммонд, предложить мне эту работу – а я сейчас отчаянно нуждаюсь! – не задав мне ни единого вопроса. Между прочим, меня едва не отправили на гильотину за убийство отца Гарри. Однако вам не кажется, что вы просто обязаны выслушать мою версию?

Долгая пауза.

Прохладный ветерок, бесконечно целительный, ворвался в открытые окна, смешиваясь с пыльным запахом старых книг. Краем глаза Майлз заметил, как под потолком колышется черная паутина. Он прокашлялся, прочищая горло.

– Это вообще не мое дело, мисс Сетон. И мне не хочется расстраивать вас.

– Меня это не расстраивает. Честное слово, не расстраивает.

– Но разве вы не чувствуете…

– Нет. Уже нет. – Она говорила очень странным тоном. Голубые глаза, белки которых ярко блестели в свете лампы, глядели куда-то в сторону. Она с силой прижала одну руку к груди, очень белую руку на фоне серого шелкового платья. – Самопожертвование!

– Прошу прощения?

– И чего мы только ни делаем, – пробормотала вполголоса Фей Сетон, – если выпадает шанс пожертвовать собой! – Она надолго умолкла, широко расставленные голубые глаза глядели в пол без всякого выражения. – Простите меня, мистер Хаммонд. Это на самом деле не имеет значения, но все-таки – кто рассказал вам о случившемся?

– Профессор Риго.

– А, Жорж Риго. – Она кивнула. – Я слышала, ему удалось вырваться из Франции во время немецкой оккупации и устроиться в университет в Англии. Я спрашиваю только потому, что ваша сестра, понимаете, не знала толком. Она почему-то решила, как мне показалось, что вашим источником информации был граф Калиостро.

Оба засмеялись. Майлз обрадовался поводу посмеяться, обрадовался возможности сбросить напряжение, громко расхохотавшись, однако этот смех прозвучал отчего-то необъяснимо жутко в возвышающихся стенах из книг.

– Я… я не убивала мистера Брука, – сказала Фей. – Вы верите в это?

– Да.

– Спасибо, мистер Хаммонд. Я…

«Видит Бог, – думал про себя Майлз, – я так хочу услышать твою историю! Продолжай! Продолжай! Продолжай!».

– Я поехала во Францию, – заговорила она негромко, – чтобы стать личным секретарем мистера Брука. Я была, так сказать, – она отвернулась от него, – без опыта работы.

Майлз молча кивнул, поскольку она умолкла.

– Мне жилось замечательно. Бруки были славные, во всяком случае, я так считала. Я… вероятно, вы знаете, что я полюбила Гарри Брука. Я по-настоящему в него влюбилась, мистер Хаммонд, с самого начала.

Вопрос Майлза, вопрос, который он не собирался задавать, сам вырвался у него:

– Но вы же отказали Гарри, когда он в первый раз попросил вашей руки?

– В самом деле? Кто вам такое сказал?

– Профессор Риго.

– О, понимаю. – (Что это за странная, затаенная веселость у нее в глазах? Или ему померещилось?) – В любом случае, мистер Хаммонд, мы были помолвлены. Я думала, что ужасно счастлива, поскольку всегда мечтала о семейной жизни. Мы строили планы на будущее, когда кто-то начал распускать слухи обо мне.

У Майлза пересохло в горле.

– Какого рода слухи?

– О, об отвратительной распущенности. – Слабый румянец проступил на гладких белых щеках, но глаз она по-прежнему не поднимала. – И еще кое о чем, – Фей едва не засмеялась, – настолько глупом, что нет смысла и говорить. Лично до меня, разумеется, эти сплетни не доходили. А вот мистер Брук, должно быть, выслушивал все это не одну неделю, хотя и не обмолвился ни словом. Но первым делом, как мне кажется, он начал получать анонимные письма.

– Анонимные письма? – воскликнул Майлз.

– Да.

– Профессор Риго ничего об этом не говорил!

– Вероятно. Это… это я так думаю, на самом деле. Обстановка в доме была ужасно напряженная: и в кабинете, когда мистер Брук диктовал мне, и за столом, и по вечерам. Даже миссис Брук, кажется, почувствовала что-то неладное. А потом настал тот кошмарный день, двенадцатое августа, когда мистер Брук погиб.

Майлз Хаммонд, не сводя с нее взгляда, попятился, передвинулся, чтобы присесть на широкой подоконник.

Крохотные язычки пламени в керосинках горели ровно, тени не двигались. Но в воображении Майлза эту вытянутую библиотеку унесло куда-то прочь. Он снова был в Шартре на берегу Эра, на заднем плане поднималась вилла под названием Борегар, и каменная башня возносилась над рекой. Сцены из прошлого ожили.

– Какой же жаркий был день! – задумчиво проговорила Фей, поводя плечами. – Влажный, с грозами, но такой жаркий! Мистер Брук спросил меня после завтрака, наедине, не могу ли я встретиться с ним в башне Генриха Четвертого в четыре часа. Конечно, мне и во сне не могло присниться, что он отправится в «Лионский кредит» в Шартре, чтобы снять эти пресловутые две тысячи фунтов.

Лично я вышла из дома незадолго до трех, как раз перед тем, как мистер Брук вернулся из банка с этими деньгами в портфеле. Время я могу вам назвать до минуты – столько раз я потом повторяла все это полиции! Я хотела пойти окунуться, потому взяла с собой купальник. Но вместо того просто побрела вдоль берега.

Фей помолчала.

– Когда я покинула тот дом, мистер Хаммонд, – она издала странный, какой-то отстраненный смешок, – внешне это был совершенно умиротворенный дом. Джорджина Брук, это мать Гарри, была в кухне, разговаривала с кухаркой. Гарри наверху, у себя в комнате, писал письмо. Гарри – бедняга! – раз в неделю писал в Англию своему старому другу по имени Джим Морелл.

Майлз выпрямился.

– Погодите минутку, мисс Сетон!

– Да?

Вот теперь она наконец подняла веки, быстро поглядела голубыми встревоженными глазами, как будто ее что-то внезапно заинтересовало.

– А этот Джим Морелл, – спросил Майлз, – имеет какое-нибудь отношение к девушке по имени Барбара Морелл?

– Барбара Морелл. Барбара Морелл. – Она повторила имя, и возникший на миг интерес в глазах угас. – Нет, не могу сказать, что когда-либо слышала об этой девушке. А почему вы спросили?

– Потому что… нет, пустяки! Это не имеет значения.

Фей Сетон разгладила юбку, словно всерьез поглощенная выбором верных слов. Похожее, она считала все это дело до крайности деликатным.

– Я ничего не знаю об убийстве! – воскликнула она с болезненной настойчивостью. – Потом я снова и снова повторяла это полиции! Незадолго до трех часов я вышла прогуляться по берегу реки, повернула на север и ушла довольно далеко от башни.

Вы, несомненно, слышали, что происходило в это время. Мистер Брук вернулся из банка и принялся искать Гарри. Поскольку Гарри за это время успел спуститься из своей комнаты в гараж, мистер Брук медленно вышел из дома и направился на встречу со мной – на самом деле задолго до назначенного времени! – в башню. Вскоре после того Гарри узнал, куда он ушел, схватил свой дождевик и последовал за мистером Бруком. Миссис Брук позвонила Жоржу Риго, и он выехал в Борегар на своей машине.

А в половине четвертого… я взглянула на наручные часы… я решила, что пора мне возвращаться к башне. Я вошла и услышала голоса, доносившиеся с верхней площадки. Когда я начала подниматься по ступенькам, я узнала голоса Гарри и его отца.

Фей облизнула губы.

Майлзу показалось по едва заметно изменившемуся тону, что она уже в силу привычки – искренне, но как по писаному – твердит слова, заученные от многочисленных повторений.

– Нет, я не слышала, о чем они говорили. Просто я плохо переношу ссоры, потому и не осталась. Выходя из башни, я столкнулась с месье Риго, который как раз входил. А потом… да! Я все-таки пошла искупаться.

Майлз вытаращил на нее глаза:

– Вы плавали в реке?

– Мне было жарко, я устала. Я подумала, это меня освежит. Я переоделась в лесочке у реки, как многие местные. Это даже не рядом с башней, это на порядочном расстоянии от нее, гораздо севернее, на западном берегу. Я плавала, лежала на воде, мечтала. И не знала о случившемся, пока не вернулась обратно домой без четверти пять. Вокруг башни суетилось много людей, среди них и полицейские. И Гарри подошел ко мне, протягивая руки, и сказал: «Боже, Фей, кто-то убил папу».

Она осеклась.

Подняв руку, чтобы прикрыть глаза, Фей полностью заслонила лицо. Когда она снова взглянула на Майлза, на ее губах играла горестная и извиняющаяся улыбка.

– Очень прошу меня простить! – сказала она, чуть повернув голову, отчего тусклый желтый свет волной прошел по волосам. – Понимаете, я как будто снова это пережила. У одиноких людей есть такая привычка.

– Да. Знаю.

– И это все, что мне известно. Хотите задать мне какой-нибудь вопрос?

Охваченный смущением, Майлз развел руками:

– Дорогая мисс Сетон! Я здесь не для того, чтобы допрашивать вас, как прокурор!

– Да, наверное. Но лучше бы вы спросили, если у вас остались сомнения.

Майлз замялся.

– Единственное, что полиция действительно смогла мне предъявить, – сказала она, – мое злосчастное купание. Я была на реке. И не оказалось ни одного свидетеля, который видел бы часть башни, обращенную к реке, чтобы подтвердить, кто приближался к ней, а кто – нет. Конечно, это совершенный абсурд, чтобы кто-то – особенно в купальном костюме! – смог подняться по гладкой стене в сорок футов высотой. Им в конце концов пришлось это признать. Но пока до этого дошло!..

Улыбаясь так, словно теперь это уже не имело значения, однако все равно слегка дрожа, Фей поднялась с места. Она проскользнула между стопками книг, доходившими ей до пояса, как будто поддавшись порыву и не оставляя себе времени передумать. Она так и держала голову, чуть склонив набок. В ее глазах и в очертаниях рта была какая-то безвольная мягкость, столь прелестная, что у Майлза защемило сердце. Он спрыгнул с подоконника.

– Вы мне верите? – воскликнула Фей. – Скажите, что верите мне!