Доктор Фелл рассеянно набивал пенковую трубку, пока говорил все это: рукопись, фотография и письмо так и лежали у него на колене, а глаза сонно таращились куда-то в потолок.

– Я бы, с вашего разрешения, перенес вас в Шартр, в роковое двенадцатое августа, когда был убит Ховард Брук.

Надо сказать, я не оратор, как Риго. Он смог бы описать вам меткими фразочками, ловко составленными вместе, дом под названием Борегар, и извилистую реку, и башню Генриха Четвертого, которая возносится над деревьями, и жаркий грозовой день, когда дождь никак не может толком пролиться. На самом деле, он уже и так сделал это. – Доктор Фелл постучал по рукописным листам. – Но я хочу, чтобы вы понимали эту небольшую группку людей из Борегара.

Архонты Афин! Хуже сложиться просто не могло.

Фей Сетон была помолвлена с Гарри Бруком. Она в самом деле влюбилась – или убедила себя в этом – в неоперившегося юношу с холодным сердцем, в пользу которого ничего не говорило, кроме молодости и приятной внешности. Помните сцену, описанную Гарри профессору Риго, в которой молодой человек делает предложение и в первый раз получает отказ?

Барбара снова запротестовала.

– Но ведь тот случай, – воскликнула она, – неправда! Этого никогда не было!

– О, ага! – согласился доктор Фелл, кивая даже с некоторым жаром. – Этого никогда не было. Суть в том, что такое могло бы случиться – в точности до последней детали. Фей Сетон, должно быть, знала в самой глубине души, что, при всех своих прекрасных намерениях, она не может ни за кого выйти замуж, если только не хочет месяца за три превратить этот брак в катастрофу своей… Ладно, это опустим.

Но на этот раз – нет! На этот раз все иначе. Все изменилось. Теперь она действительно влюблена, это и романтическое чувство, и физическое влечение, и все у нее получится. В конце концов, никто плохого слова не сказал о ней с тех пор, как она приехала во Францию в качестве секретаря мистера Брука.

И все это время Гарри Брук – никогда ничего не замечавший, движимый тем, что сам считал своим воображением, – доводит отца до белого каления анонимными письмами, порочащими Фей. Единственная забота Гарри – добиться своего, отправиться в Париж учиться живописи. Есть ли ему дело до довольно молчаливой, инертной девушки, которая чаще всего избегает его объятий и остается почти холодной, когда он целует ее? Гром и молния, нет! Дайте ему кого-нибудь поживее!

Ирония? Пожалуй, что так.

А затем, образно говоря, грянула буря. Двенадцатого августа кто-то заколол мистера Брука. Позвольте продемонстрирую вам, как именно.

Майлз Хаммонд резко развернулся.

Майлз подошел и уселся рядом с профессором Риго на край кровати. Никто из них, хотя и по разным причинам, довольно долго не произносил ни слова.

– Вчера утром, – продолжал доктор Фелл, откладывая в сторону набитую трубку, чтобы взять пачку исписанных листов и взвесить на руке, – мой друг Жорж Риго принес мне этот отчет по делу. Если я процитирую любой отрывок отсюда, вы, вероятно, узнаете те самые слова, какими Риго излагал вам свою версию. Он также показал мне в качестве зловещего сувенира некую трость с клинком. – Доктор Фелл часто заморгал, глядя через комнату на Риго. – А вы случайно – гм – не захватили с собой сюда это орудие?

Профессор Риго сердито и едва ли не со страхом поднял трость-клинок и перебросил через комнату. Доктор Фелл ловко поймал. А вот Барбара, словно спасаясь от нападения, отскочила к закрытой двери.

– Вот черт! – воскликнул профессор Риго, потрясая кулаками в воздухе.

– Вы ставите под сомнение мои замечания, сэр? – поинтересовался доктор Фелл. – Вы не сомневались, когда чуть раньше днем я вкратце обрисовал вам картину.

– Нет, нет, нет! – сказал профессор Риго. – То, что вы сказали об этой женщине, Фей Сетон, верно, совершенно верно. Я лишь хочу подчеркнуть, что говорил вам: типичные описания вампира в фольклоре носят эротический характер. Просто я готов лезть на стенку, потому что я, старый циник, не увидел всего этого сам!

– Сэр, – ответил доктор Фелл, – вы же сами знаете о себе, что вас не особенно интересуют вещественные доказательства. Именно по этой причине, даже когда вы пишете об этом, вы не в состоянии заметить…

– Заметить что? – не выдержала Барбара. – Доктор Фелл, кто убил мистера Брука?

Где-то вдалеке раздался раскат грома, от которого задребезжали стекла в рамах, и все они вздрогнули. Дождь в этом перенасыщенном влагой июне собирался пойти снова.

– Позвольте, – произнес доктор Фелл, – просто обрисовать вам события того дня. Вы увидите сами, когда сопоставите историю профессора Риго с рассказом мисс Фей, какие умозаключения неизбежно из них вытекают.

Мистер Ховард Брук вернулся в Борегар из банка «Лионский кредит» около трех пополудни, принеся с собой портфель с деньгами. События, приведшие к убийству, начались именно тогда, и мы можем проследить их с этого места. Где же находились все остальные члены семейства в тот момент?

Незадолго до трех часов Фей Сетон покинула дом, прихватив с собой купальник и полотенце, чтобы прогуляться по берегу реки в северном направлении. Миссис Брук находилась в кухне, разговаривала с кухаркой. Гарри Брук был – или уже не был – наверху у себя, писал письмо. Теперь нам известно, что он писал это письмо.

Доктор Фелл показал письмо.

Состроив многозначительную мину, он продолжил:

– Мистер Брук, значит, вернулся в три и спросил о Гарри, миссис Брук ответила, что Гарри наверху, в своей комнате. Гарри между тем, уверенный, что его отец должен быть в конторе (и Риго думал так же, смотрите его записи), и даже не подозревавший, что тот может вернуться домой, оставил недописанное письмо на столе и отправился в гараж.

Мистер Брук поднялся в комнату Гарри и спустя какое-то время сошел обратно. И вот тут мы наблюдаем – именно в этот момент! – любопытную перемену в поведении Ховарда Брука. Он не был зол как черт, каким был еще недавно. Вот, послушайте, из показаний, его жена описывает, каким он спустился по лестнице: «Он выглядел таким жалким, и таким постаревшим, и шел медленно, словно больной».

Что же он обнаружил наверху, в комнате Гарри?

Я предвижу очевидное, и я скажу вам.

На письменном столе Гарри он увидел недописанное письмо. Он взглянул на него, потом взглянул еще раз, встревоженный; он взял его и прочел. И тут вся его прекраснодушная уютная вселенная рухнула.

Старательно изложенное на исписанных убористым почерком страницах, адресованных Джиму Мореллу, перед ним было резюме всего плана Гарри по очернению Фей Сетон. Анонимные письма, порочащие ее слухи, выдумка о вампире. И все это было написано его сыном Гарри – его совершенным кумиром, таким искренним и невинным, – чтобы он, его отец, гнусно обманутый, отпустил Гарри из дома.

Разве удивительно, что это оглушило его? Разве удивительно, что он выглядел именно так, спустившись по лестнице, и медленно – как же медленно! – двинувшись по берегу реки в сторону башни? У него была назначена встреча с Фей Сетон на четыре часа. Он собирался прийти на эту встречу. Однако Ховард Брук представляется мне в высшей степени честным человеком, прямодушным человеком, который возненавидел этот проступок Гарри сильнее, чем любой из возможных других. Он встретится с Фей Сетон на башне, обязательно. Однако он собирается извиниться перед ней.

Доктор Фелл помолчал.

Барбара содрогнулась. Она поглядела на Майлза, который сидел в подобии транса, и удержалась от каких-либо замечаний.

– Однако же давайте вернемся, – предложил доктор Фелл, – к установленным фактам. Мистер Брук, в твидовом кепи и плаще, в которых он был в банке, двинулся в сторону башни. А через пять минут кто там появился? Гарри – разрази меня гром! – услышавший, что отец побывал дома, и спросивший, куда он пошел. Миссис Брук сказала ему. Гарри постоял минутку, «о чем-то размышляя и бормоча себе под нос». После чего отправился за отцом.

Здесь доктор Фелл с живостью подался вперед.

– Теперь к моменту, не упомянутому ни у Риго, ни в полицейских записях. Не упомянут он только потому, что никто не удосужился это сделать. Никто не счел это важным. Единственный человек, сказавший об этом, – Фей Сетон, хотя ее не было там, когда это произошло, и она не знала бы этого, не будь у нее особых причин, чтобы выяснить.

Однако же она рассказала об этом Майлзу Хаммонду прошлой ночью. Она упомянула, что Гарри, выскакивая из дома вслед за мистером Бруком, «схватил свой дождевик».

Доктор Фелл бросил взгляд на Майлза:

– Вы же помните это, мой мальчик?

– Да, – ответил Майлз, кое-как овладевая голосом. – Но почему бы Гарри не захватить дождевик? В конце концов, день-то был дождливый!

Доктор Фелл махнул рукой, требуя тишины.

– Профессор Риго, – продолжал доктор Фелл, – отправился следом за отцом и сыном к башне спустя какое-то время. В дверях башни он неожиданно столкнулся с Фей Сетон.

Девушка сказала ему, что Гарри с мистером Бруком поднялись наверх и ссорятся там. Она заявила, что не слышала ни слова из сказанного отцом и сыном, однако глаза у нее, по свидетельству Риго, были глазами человека, который вспомнил что-то ужасное. Она сказала, что не пойдет туда сейчас, и в исступлении, охваченная волнением, убежала.

На вершине башни Риго обнаружил Гарри и его отца, тоже весьма взволнованных. Оба были бледные и на взводе. Гарри, кажется, умолял о чем-то, тогда как его отец требовал, чтобы ему позволили разобраться «с этим делом» – в чем бы оно ни заключалось – по-своему, и решительно велел Риго увести оттуда Гарри.

В этот момент на Гарри точно не было никакого дождевика, он был без шляпы и без верхней одежды, в вельветовом костюме, по описаниям Риго. Трость с клинком, нетронутая, с клинком внутри, стояла, прислоненная к парапету. Так же и портфель, но, по неизвестным причинам, он превратился в раздутый портфель.

Это примечательное слово резануло меня, когда я в первый раз читал рукопись.

Раздутый!

Очевидно, портфель не был таким, когда Ховард Брук показывал его содержимое Риго в «Лионском кредите». Внутри лежали «только» – я цитирую слова самого Риго – четыре тонкие пачки английских банкнот. Больше ничего! Но теперь, когда Риго с Гарри оставляли мистера Брука одного на башне, портфель был чем-то набит…

Обратите внимание! – прибавил доктор Фелл.

И он поднял желтую трость с клинком внутри.

С величайшей осторожностью он открутил рукоять, вынул тонкое лезвие из полой трости и показал всем.

– Это оружие, – сказал он, – было обнаружено после убийства мистера Брука, разделенное на две части: клинок лежал у ног жертвы, ножны откатились к парапету. Две половинки соединили снова уже много позже, спустя несколько дней после убийства. Полиция забрала их для исследования точно в том виде, в каком они были найдены.

Иными словами, – пояснил доктор Фелл с громогласной свирепостью, – их соединили снова, когда кровь уже давным-давно высохла. И все же пятна крови находятся внутри трости. O tempora! O mores![19] Неужели это ничего для вас не значит?

Подняв брови в страшной пантомиме, доктор Фелл по очереди всматривался в своих собеседников, словно подталкивая их к выводу.

– У меня промелькнула какая-то жуткая, наполовину оформившаяся идея, что я понимаю, о чем вы! – воскликнула Барбара. – Только я… теперь не вижу. Все, о чем я могу думать…

– О чем же? – спросил доктор Фелл.

– О мистере Бруке, – сказала Барбара. – Как он выходит из дома, прочитав письмо Гарри. Медленно движется к башне. Пытается осознать, что же натворил его сын. Пытается придумать, что ему делать теперь.

– Да, – негромко согласился доктор Фелл. – Давайте же последуем за ним.

Гарри Бруку, я готов в этом поклясться, должно быть, стало не по себе, когда он услышал от матери о незапланированном возвращении отца домой. Гарри вспомнил собственное незавершенное письмо, лежавшее на столе в комнате, где успел побывать мистер Брук. Прочел ли его старик? Это был самый важный вопрос. И потому Гарри надел дождевик – давайте поверим, что он так сделал, – и выбежал вслед за отцом.

Он добрался до башни. Обнаружил, что мистер Брук, в поисках того уединения, какого нам хочется в минуты душевного страдания, поднялся на самый верх. Гарри бросился за ним туда. Одного взгляда на лицо отца в этом мрачном грозовом освещении, должно быть, хватило, чтобы понять: Ховард Брук все знает.

Мистер Брук, скорее всего, поторопился высказать все, о чем ему только что стало известно. И Фей Сетон, стоя на лестнице, услышала это.

Она вернулась со своей прогулки по берегу, как она нам сказала, около половины четвертого. Она пока еще не ходила купаться, купальный костюм по-прежнему висел у нее на руке. Она зашла в башню. Услышала сверху неистовые голоса. И беззвучно, в своих босоножках на мягкой подошве, поднялась по лестнице.

Фей Сетон, замерев на этой винтовой лестнице в полумраке, не только слышала, но и видела то, что произошло дальше. Она видела Гарри и его отца, оба были в плащах-дождевиках. Она видела стоявшую у парапета желтую трость, лежавший тут же портфель, пока Ховард Брук высказывался, жестикулируя.

Какие безумные упреки изливал в тот момент отец? Угрожал ли отречься от Гарри? Не исключено. Клялся ли, что Гарри увидит Париж и курсы живописи только через его труп? Вероятно. Перечислял ли с недоверчивым омерзением все, что его распрекрасный Гарри сделал, уничтожая репутацию девушки, которая в него влюблена? Почти наверняка.

И Фей Сетон слышала это.

Однако, какое бы потрясение она ни испытала, худшее было еще впереди.

Ибо подобные сцены иногда выходят из-под контроля. Так случилось и здесь. Отец внезапно отвернулся, не в силах говорить больше; повернулся к Гарри спиной, как ему пришлось сделать и позже. Гарри видел, что все его планы рушатся. Он видел, что теперь у него не будет никакой легкой жизни. И что-то щелкнуло у него в голове. В порыве детского гнева он схватил трость, открутил рукоять с клинком и ткнул отца в спину.

Доктор Фелл, всей своей громадой воплощавший смущение, соединил половинки трости с клинком. Затем осторожно поставил трость на пол.

Ни Барбара, ни Майлз, ни профессор Риго не нарушили молчания, во время этой паузы можно было досчитать до десяти. Майлз медленно поднялся на ноги. Отупение покидало его. Понемногу он прозревал…

– Удар, – произнес Майлз, – был нанесен именно тогда?

– Да. Удар был нанесен именно тогда.

– А время?

– Время, – ответил доктор Фелл, – было примерно без десяти четыре. Профессор Риго был уже очень близко к башне.

Рана, нанесенная клинком, была глубокой и узкой; раны такого рода, как утверждает судебная медицина, заставляют жертву думать, что она ранена вовсе не так уж опасно. Ховард Брук видел, как его сын стоит с побелевшим лицом, отупевший, едва сознающий, что именно наделал. И какова была реакция отца на все это? Если вам встречались люди, подобные мистеру Бруку, вы сможете с легкостью предсказать.

Фей Сетон, беззвучно и незаметно, сбежала вниз по лестнице. В дверном проеме она столкнулась с Риго и ускользнула от него. А Риго, заслышав наверху голоса, заглянул в башню и окликнул их.

В своем повествовании Риго сообщает нам, что голоса моментально замолкли. Гром и молния, конечно они замолкли!

Ибо, позвольте мне повториться, что чувствовал по всему этому поводу Ховард Брук? Он только что услышал голос друга семьи, Риго, который неизбежно поднимется по ступенькам с той скоростью, с какой позволяет ему телосложение. Собирался ли мистер Брук в разгар всей этой суеты выдать Гарри? Упаси бог всех домашних неурядиц, нет! Наоборот! Его немедленным отчаянным желанием было все замести под ковер, как-нибудь притвориться, что вообще ничего не случилось.

Подозреваю, именно отец рявкнул сыну: «Дай мне твой плащ!» И я уверен, что для него подобный поступок был совершенно естественным.

Вы… гм… улавливаете смысл?

В спине его собственного дождевика, как он понял, ощупав его, зияла дыра, и ткань вокруг намокла от крови. Однако хорошая подкладка плаща способна на большее, чем просто не пропускать внутрь дождь. Она так же не дает крови просочиться наружу. Если он наденет плащ Гарри и каким-то образом избавится от своего, то сможет скрыть безобразную кровоточащую рану в спине…

Вы догадываетесь, что он сделал. Он спешно скатал собственный дождевик, затолкнул его в портфель и затянул ремни. Он сунул клинок обратно в ножны (отсюда кровь внутри), он закрутил рукоять и снова приставил трость к парапету. Он надел дождевик Гарри. К тому времени, когда Риго одолел лестницу, Ховард Брук был готов предотвратить скандал.

Нет, подумать только! Как вся эта напряженная, животрепещущая сцена на вершине башни приобретает иное значение, если увидеть ее с такой стороны!

Сын с побелевшим лицом бубнит, заикаясь: «Но, сэр…» Отец, холодным отстраненным голосом: «В последний раз говорю, дашь ты мне разобраться с этим делом так, как я считаю нужным?» С этим делом! А затем, вспылив: «Не могли бы вы увести отсюда моего сына, пока я не улажу кое-что должным образом? Уведите его отсюда!» И отец поворачивается спиной.

В голосе был холодок, холодок был в сердце. Вы почувствовали его, дорогой Риго, когда заговорили с Гарри, подавленным и поникшим, который в отупении позволил свести себя вниз. И запомнили злые блестящие глаза Гарри в лесу, пока он мысленно задавался вопросом, что, ради всего святого, собирается делать его старик.

Итак, что же собирался делать старик? Он собирался попасть домой, разумеется, с этим обличающим плащом, надежно скрытым в портфеле. Таким образом он сумеет замять скандал. «Мой сын пытался меня убить!» Вот это самое гнусное. Он собирался добраться до дома. А потом…

– Продолжайте, умоляю! – подгонял профессор Риго, щелкая пальцами в воздухе, когда голос доктора Фелла затих. – Это как раз та часть, которой я не понимаю. Он собирался вернуться домой. А потом?..

Доктор Фелл поднял взгляд.

– Он понял, что не сумеет, – просто ответил доктор Фелл. – Ховард Брук чувствовал, что теряет сознание. И подозревал, что может умереть.

Он вполне ясно понял, что не в силах спуститься по этой крутой винтовой лестнице с сорока футов над землей, не рухнув носом в траву на открытом пространстве. Его найдут там без сознания – если не хуже, – в плаще Гарри, с его собственным дырявым и окровавленным плащом в портфеле. Возникнут вопросы. Факты, должным образом истолкованные, непременно обернутся катастрофой для Гарри.

Так вот, этот человек поистине любил своего сына. В тот день у него случилось два ошеломительных откровения. Он собирался обойтись с мальчиком крайне сурово. Однако он не желал, чтобы Гарри, бедный обожаемый Гарри, угодил в серьезные неприятности. И потому он сделал самое очевидное, единственно возможное, чтобы доказать, что на него напали после того, как Гарри ушел.

Из последних сил он вытащил из портфеля свой дождевик и снова надел его. Плащ Гарри, теперь тоже окровавленный, затолкнул в портфель. Теперь он обязан каким-то образом избавиться от портфеля. В определенном смысле это оказалось нетрудно, потому что прямо под ним была вода.

Однако он не мог просто сбросить портфель с края, хотя полиция Шартра, доказывая свою версию с самоубийством, предположила, что он случайно столкнул его вниз. Он не мог просто так столкнуть его по вполне себе очевидной причине – портфель всплывет.

Однако в зубцах парапета со стороны реки имелись крупные выкрошившиеся фрагменты кладки. Их можно вынуть и положить в портфель, затянуть ремни, и тогда тяжелый портфель пойдет ко дну.

Ему удалось скинуть его. Ему удалось вынуть клинок из ножен, протереть рукоять, удаляя отпечатки Гарри – именно поэтому, разумеется, там были найдены только его отпечатки, – и бросить половинки на пол. Затем Ховард Брук упал. Он не был мертв, когда его нашел и закричал ребенок. Он не был мертв, когда прибежали Гарри с Риго. Он умер на руках у Гарри, трогательно цепляясь за Гарри и стараясь уверить своего убийцу, что все будет хорошо.

Упокой Господи его душу, – прибавил доктор Фелл и медленно поднес руки к лицу, чтобы закрыть ладонями глаза.

Какое-то время в комнате слышалось только сиплое дыхание доктора Фелла. Несколько капель дождя брызнули в окна.

– Леди и джентльмены, – произнес доктор Фелл, отнимая руки от глаз и внимательно глядя на своих собеседников, – я сообщаю вам об этом сейчас. Сообщаю, хотя мог бы сказать еще вчера вечером, после того как прочел записки и услышал переданные мне слова Фей Сетон, что это единственное правдоподобное объяснение того, как Ховард Брук встретил свою смерть.

Пятна внутри трости, доказывающие, что клинок убрали в ножны, а затем вынули снова перед тем, как он был обнаружен! Раздутый портфель! Исчезнувший плащ Гарри! Пропавшие фрагменты кладки с парапета! Любопытный вопрос об отпечатках пальцев!

И весь секрет этого очевидного чуда – которое вовсе не планировалось как загадочное преступление – кроется в очень простом факте. В том факте, что один мужской плащ в точности похож на другой.

Мы же не пишем на плащах свои имена. Они не отличаются разнообразием расцветок. Их шьют всего в нескольких стандартных размерах, а Гарри Брук «ростом и телосложением», по словам Риго, был в точности как его отец. Среди англичан старый и поношенный, но остающийся при этом в рамках приличия плащ – это повод для гордости, даже признак принадлежности к определенному сословию и доказательство благовоспитанности. Когда в следующий раз зайдете в ресторан, обратите внимание на ряд потертых одежек, которые висят на крючках, и вы поймете.

Наш друг Риго даже не догадывался, что видел мистера Брука в двух разных плащах в эти два раза. Поскольку мистера Брука нашли умирающим в собственном дождевике, никто ничего не заподозрил. Никто, кроме Фей Сетон.

Профессор Риго вскочил на ноги и сделал несколько коротких шагов туда-сюда по комнате.

– Она знала? – изумился он.

– Несомненно.

– Но после того, как я на миг столкнулся с ней в дверном проеме и она убежала от меня, что она сделала?

– Я могу рассказать, – произнесла Барбара негромко.

Профессор Риго, суетливый и въедливый, замахал руками, словно пытаясь заставить ее умолкнуть.

– Вы, мадемуазель? И как же это вас осенило?

– Я могу рассказать, – ответила Барбара просто, – потому что именно это я бы сделала сама. – Глаза Барбары блестели от душевной боли и сострадания. – Пожалуйста, разрешите мне продолжить! Я все это так и вижу! Она пошла на реку купаться, в точности как она и рассказывала. Ей хотелось охладиться, хотелось почувствовать себя чистой. Она действительно… действительно успела влюбиться в Гарри Брука. В подобных обстоятельствах было так просто, – Барбара тряхнула головой, – убедить себя – ладно, что прошло, то прошло, – что у нее начнется новая жизнь.

А потом, не успела она войти в башню, как услышала… Она услышала, что говорил о ней Гарри. Как будто он интуитивно знал, что это правда! Как будто любой мог посмотреть на нее и понять, что это правда. Она видела, как Гарри ткнул отца клинком, однако она не поняла, что мистер Брук серьезно ранен.

Фей бросилась в реку и поплыла в сторону башни. На этой стороне свидетелей, как вы помните, не было! И… разумеется, – воскликнула Барбара, – Фей увидела, как с башни упал портфель! – Барбара, воодушевленная новым озарением, обернулась к доктору Феллу. – Это же так?

Доктор Фелл важно склонил голову:

– Ваши слова, мэм, просто отлиты в золоте.

– Она нырнула и достала портфель. Она забрала его с собой, когда ушла от реки, и спрятала в лесу. Фей, естественно, не знала, что там было, не представляла в тот момент, что случилось. – Барбара засомневалась. – Майлз Хаммонд рассказал мне по дороге сюда ее версию. Думаю, она вообще не понимала, что происходит, пока…

– Пока, – подхватил Майлз с нескрываемой горечью, – пока Гарри Брук не прибежал к ней, изображая потрясение и восклицая: «Бог мой, Фей, кто-то убил папу!» Неудивительно, что у Фей был слегка цинический вид, когда она рассказывала об этом мне!

– Один момент! – вмешался профессор Риго.

Профессор Риго, создав у всех впечатление, будто скачет на месте, хотя на самом деле не двигался, выразительно воздел указательный палец.

– Среди этого цинизма, – объявил он, – я начинаю прозревать огромный смысл. Чтоб нам всем пропасть, да! Эта женщина, – он погрозил пальцем, – эта женщина сейчас обладает уликами, способными отправить Гарри Брука на гильотину! – Он поглядел на доктора Фелла. – Разве не так?

– Ваши слова тоже, – согласился доктор Фелл, – отлиты в золоте.

– В этом портфеле, – продолжал Риго, надуваясь от гордости, – лежат камни, утяжелившие его, и плащ Гарри, испачканный изнутри кровью его отца. Такое убедит любой суд. И докажет правду. – Он помолчал, размышляя. – Однако же Фей Сетон не использует эти улики.

– Разумеется, нет, – сказала Барбара.

– Почему же вы говорите «разумеется», мадемуазель?

– Неужели вы не понимаете? – воскликнула Барбара. – Она дошла до состояния… такой усталости, такой горечи, что ей оставалось лишь смеяться. Все это больше ее не задевало. Ей было неинтересно даже показать Гарри Бруку, кто он такой.

Она – доморощенная блудница! Он – доморощенный убийца и лицемер! Будем же снисходительны к грехам друг друга в этом далеком от совершенства мире. Я… не хочу показаться дурочкой, однако именно так и будешь себя чувствовать в подобной ситуации.

Думаю, – продолжала Барбара, – она все рассказала Гарри Бруку. Думаю, она пообещала, что не выдаст его, если только полиция ее не арестует. Однако, на случай если полиция ее арестует, она сохранит у себя портфель со всем содержимым, спрятав там, где никто не найдет.

И она сохранила портфель! Вот и все! Она хранила его шесть долгих лет! Она привезла его с собой в Англию. Он всегда находился под рукой. Только у нее не было причины доставать его, пока… пока…

Голос Барбары сорвался.

В ее взгляде внезапно промелькнул смутный испуг, словно Барбара сама не знала, не слишком ли далеко завело ее воображение. Но доктор Фелл, широко раскрыв глаза и сипя от любопытства, подался вперед в ожидании.

– Пока… – подсказал доктор Фелл гулким, словно дуновение ветра в тоннеле подземки, голосом. – Архонты Афин! У вас все получается! Не останавливайтесь! У Фей Сетон не было причин доставать портфель, пока…

Но Майлз Хаммонд едва слушал все это. Горячая ненависть клокотала в горле и душила его.

– Значит, Гарри Бруку, – сказал Майлз, – все сошло с рук?

Барбара повернулась от доктора Фелла к Майлзу:

– Что вы имеете в виду?

– Отец защищал его, – Майлз рубанул воздух рукой, – даже когда Гарри склонялся над умирающим, произнося: «Папа, кто это сделал?» Теперь мы знаем, что даже Фей Сетон его защищала.

– Тише, мальчик мой! Спокойнее!

– Гарри Брукам этого мира, – продолжал Майлз, – всегда все сходит с рук. Что это, везение, стечение обстоятельств, какой-то дар небесный, – даже гадать не стану. Этот парень должен был отправиться на гильотину или же провести остаток своих дней на острове Дьявола. Вместо того Фей Сетон, которая никогда не причинила никому ни малейшего вреда, которая… – Голос его взлетел: – Боже мой, хотел бы я встретиться с Гарри Бруком шесть лет тому назад! Душу бы отдал за то, чтобы поквитаться с ним!

– Это нетрудно, – заметил доктор Фелл. – Не желаете ли поквитаться с ним прямо сейчас?

Оглушительный удар грома раскатился изломанным эхом над крышами, залетев в комнату. Дождевые капли брызнули на доктора Фелла, уже не столь краснолицего, сидевшего у окна с незажженной трубкой в руке.

Доктор Фелл возвысил голос.

– Вы там, Хэдли? – крикнул он.

Барбара отскочила от двери; не сводя с нее глаз, она ощупью вернулась на прежнее место в изножье кровати. У профессора Риго вырвалось французское восклицание, какое нечасто услышишь в приличном обществе.

А потом случилось как будто все сразу.

Пока насыщенный влагой ветер врывался в окна, раскачивая висячую лампу над комодом, что-то тяжелое ударило в дверь со стороны коридора. Ручка повернулась не до конца и бешено задергалась, как будто за нее боролись разные руки. Затем дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Три человека, силившихся удержаться на ногах, борясь друг с другом, так и ввалились все вместе, едва не рухнув на пол, когда споткнулись о жестяную коробку.

С одной стороны был суперинтендант Хэдли, пытавшийся удержать кого-то за запястья. С другой – полицейский инспектор в униформе. А в середине…

– Профессор Риго, – отчетливо прозвучал голос доктора Фелла, – не будете ли вы так добры опознать этого малого? Человека посередине?

Майлз Хаммонд и сам посмотрел на эти невидящие глаза, на уголки растянутого рта, на брыкавшиеся ноги, которые пинали державших его со злобой и немалой силой. И это Майлз отозвался:

– Опознать?

– Да, – сказал доктор Фелл.

– Послушайте, – завопил Майлз, – что все это значит? Это же Стив Кёртис, жених моей сестры! Что это вы пытаетесь доказать?

– Мы пытаемся, – загремел доктор Фелл, – установить его личность. И как мне кажется, мы сделали это. Потому что человек, который называет себя Стивеном Кёртисом, и есть Гарри Брук.