Была половина седьмого все того же воскресного вечера, хотя с тем же успехом могло пройти уже много дней, потому что время тянулось как-то странно, пока Майлз с Барбарой ждали в комнате Фей Сетон на втором этаже.

Над комодом снова горела лампа. Барбара сидела в потертом кресле. Майлз устроился на краешке кровати, рядом с черным беретом Фей. Он не сводил глаз с помятой жестяной коробки, пока Барбара говорила.

– Может, выйти и посмотреть, нет ли поблизости какого-нибудь «Лайонз» или «Эй-би-си», которые открыты в воскресенье? Или паба, где готовят сэндвичи?

– Нет. Хэдли велел нам оставаться здесь.

– Вы когда в последний раз что-нибудь ели?

– Один из величайших даров, каким может быть наделена женщина, – Майлз попытался выдавить улыбку, хотя и чувствовал, что получается какая-то гнусная ухмылка, – это дар не затрагивать тему еды в неподходящее время.

– Простите, – сказала Барбара и умолкла надолго. – Между прочим, Фей, возможно, выздоровеет.

– Да. Она, возможно, выздоровеет.

После чего молчание длилось очень долго, пока Барбара ковыряла подлокотники кресла.

– Неужели это дело так много для вас значит, Майлз?

– Не в том суть. Я просто чувствую, что жизнь обошлась с этой женщиной до крайности несправедливо. И это необходимо хоть как-то исправить! Необходимо восстановить справедливость! Это же…

Он взял с кровати черный берет Фей и поспешно положил его на место.

– Впрочем, – прибавил он, – какой от этого прок?

– За то короткое время, что вы знакомы с нею, – произнесла Барбара, очевидно снова не выдержав продолжительного молчания, – стала ли Фей Сетон более реальной, чем Агнесса Сорель или Памела Хойт?

– Прошу прощения? О чем вы?

– В «Белтринге», – ответила Барбара, не глядя на него, – вы сказали, что работа историка в том числе возрождать к жизни людей ушедших эпох, давно умерших, думая о них, как о людях реальных. Когда вы впервые услышали историю Фей, вы сказали, что она не более реальна, чем Агнесса Сорель или Памела Хойт.

Не сознавая того, что все еще ковыряет края подлокотников, Барбара прибавила:

– Об Агнессе Сорель я, разумеется, знаю. Но никогда не слышала о Памеле Хойт. Я… поискала ее в энциклопедия, однако там ее не оказалось.

– Памела Хойт была красоткой времен Регентства, которую подозревали в разных злодеяниях. Весьма примечательный персонаж; я в свое время много о ней читал. Кстати, что значит латинское panes[16], кроме множественного числа от слова «хлеб»? Исходя из контекста, это никак не могло значить «хлеб».

Настала очередь Барбары в изумлении хлопать на него глазами.

– Боюсь, я недостаточно хорошо знаю латынь. А почему вы спросили?

– Ну, мне приснился сон.

– Сон?

– Да. – Майлз размышлял над этим с мрачным, тупым упорством, с каким разум цепляется за разные мелочи в моменты эмоционального смятения. – Там был отрывок на средневековой латыни, ну, знаете, как это выглядит: странные глагольные окончания и везде «u» вместо «v». – Он покачал головой. – Все по поводу чего-то и panes, но теперь я помню только последнее придаточное с ut, о том, что крайне глупо сомневаться в чем-то.

– Все равно ничего не понимаю.

«Ну почему это адское болезненное ощущение в груди никак не проходит?»

– Так вот, мне приснилось, как я вхожу в библиотеку в поисках латинского словаря. Памела Хойт и Фей Сетон были там, обе сидели на пыльных стопках книг и уверяли меня, что у моего дяди не было латинского словаря. – Майлз засмеялся. – Вот ведь забавно, это я запомнил отлично. Даже не знаю, что вывел бы из всего этого доктор Фрейд.

– Я знаю, – хмыкнула Барбара.

– Что-нибудь зловещее, как мне думается. Вечно он обещает что-нибудь зловещее, что бы там ни приснилось.

– Нет, – медленно протянула Барбара. – Ничего подобного.

Какой-то момент она смотрела на Майлза с тем же сомнением, недоумением и беспомощностью, яркие белки глаз поблескивали сочувственно. Затем Барбара вскочила на ноги. Оба окна были открыты навстречу моросящему дождю, впуская чистый влажный воздух. По крайней мере, подумал Майлз, свет в той зазывной витрине погас и весь этот зубной кошмар на другой стороне больше не видно. Барбара развернулась у окна.

– Бедняжка! – сказала Барбара, и он знал, что она имеет в виду вовсе не покойную Памелу Хойт. – Бедная, глупенькая, романтичная…

– Почему вы называете Фей глупенькой и романтичной?

– Она знала, что те анонимки и вообще все слухи о ней были делом рук Гарри Брука. Однако она ни разу никому не обмолвилась. Подозреваю, – Барбара медленно покачала головой, – она все равно продолжала его любить.

– После такого?

– Естественно.

– Не верю!

– Очень может быть. Мы все… мы все способны на чудовищные глупости. Или, – Барбара вздрогнула, – может быть, у нее имелись иные причины для молчания, даже после того, как она узнала о гибели Гарри. Не знаю. Вопрос в том…

– Вопрос в том, – подхватил Майлз, – зачем Хэдли держит нас здесь? И что вообще происходит? – Он призадумался. – А далеко отсюда до больницы, как там она называется, куда ее увезли?

– Да, довольно далеко. Хотите пойти туда?

– Ну, Хэдли же не может держать нас здесь вечно без всяких очевидных причин. Должны мы узнать хоть какие-то новости.

И какие-то новости они узнали. Профессор Жорж Антуан Риго – они услышали его характерные шаги задолго до того, как увидели его самого, – медленно поднялся по лестнице, прошел по коридору и заглянул в открытую дверь.

Профессор Риго как будто постарел и выглядел более нервным, чем тот человек, который излагал им свою теорию о вампирах. Дождь уже едва капал, потому он пришел почти сухим. Мягкая темная шляпа была нахлобучена на самые глаза. Щеточка усов подрагивала в такт движениям рта. Он тяжело опирался на желтую трость с клинком внутри, которая приобрела какой-то нехороший оттенок в этой замызганной комнате.

– Мисс Морелл, – произнес он. Голос звучал сипло. – Мистер Хаммонд. Сейчас я расскажу вам кое-что.

Он прошел в комнату.

– Друзья мои, вы, несомненно, знакомы с великими романами о мушкетерах за авторством Дюма-отца. И вы помните, как мушкетеры побывали в Англии. И что все познания д’Артаньяна в английском языке составляли только «come» и «goddamn»[17]? – Он потряс в воздухе толстой рукой. – Если бы мои познания в английском тоже сводились к этим безобидным и незамысловатым словам!

Майлз соскочил с края кровати.

– Да плевать нам на д’Артаньяна, профессор Риго. Как вы оказались здесь?

– Мы с доктором Феллом, – пояснил профессор, – прибыли из Нью-Фореста на автомобиле. Мы позвонили его другу, суперинтенданту полиции. Доктор Фелл отправился в больницу, а я сюда.

– Вы прямо сейчас из Нью-Фореста? Как там Мэрион?

– В смысле здоровья, – ответил профессор Риго, – все великолепно. Она сидит, ест, разговаривает, точнее даже, тараторит без умолку.

– В таком случае, – воскликнула Барбара и сглотнула комок в горле, прежде чем продолжить, – вам известно, что ее напугало?

– Да, мадемуазель. Мы услышали, что ее напугало.

И лицо профессора Риго медленно побледнело, став белее даже, чем в тот раз, когда он рассуждал о вампирах.

– Друг мой. – Он бросился к Майлзу, словно догадываясь, в каком направлении движутся мысли последнего. – Я изложил вам теорию о некоем сверхъестественном вмешательстве. Что ж! Похоже, в этом деле я был сбит с толку фактами, призванными сбивать с толку. Однако же я не стану из-за этого рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом. Нет! Потому что, скажу я, один случай вмешательства потусторонних существ, оказавшийся заведомо ложным, не опровергает существования сверхъестественных сил, как наличие поддельной банкноты не опровергает существования «Банка Англии». Вы согласны с этим?

– Да, я согласен. Только…

– Нет! – снова возопил профессор Риго, важно покачивая головой и стукая об пол металлическим наконечником своей трости. – Из-за этого я не стану рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом. Я рву на себе волосы и посыпаю голову пеплом – в конечном счете, – потому что есть кое-что похуже.

Он вскинул трость с клинком.

– Могу я сделать вам небольшой презент, друг мой? Могу подарить вам этот драгоценный сувенир? Я теперь уже не испытываю от него той радости, какую другим доставляет надгробие Дугала или перочистка из человеческой кожи. Я всего лишь человек. Я могу пресытиться. Можно я подарю это вам?

– Нет, мне не нужна эта проклятая штуковина! Уберите ее! Мы всего лишь хотели узнать у вас…

– Justement![18] – воскликнул профессор Риго и швырнул трость на кровать.

– Мэрион действительно в порядке? – не отставал Майлз. – Не может все повториться?

– Не может.

– В таком случае то, что ее напугало… – Майлз взял себя в руки. – Что же она видела?

– Она не видела, – коротко ответил профессор, – ничего.

– Ничего?

– Именно.

– И при этом испугалась до такой степени, никак не пострадав физически?

– Именно, – повторил профессор Риго, сердито прокашлявшись. – Ее напугало то, что она слышала, и то, что она ощущала. А именно шепот.

Шепот…

Если Майлз Хаммонд надеялся вырваться из этого царства чудовищ и ночных кошмаров, то оказалось, что уйти слишком далеко ему не дадут. Он бросил взгляд на Барбару, которая лишь беспомощно покачала головой. Профессор Риго все еще негодующие булькал, словно закипающий чайник, однако смешными эти звуки не казались. В глазах у него застыло какое-то вымученное выражение.

– Это то, – воскликнул он, – что способны сделать и вы, и я, и кто угодно. И подобная простота наводит на меня ужас. А еще…

Он умолк.

Снаружи, на Болсовер-плейс, взвизгнув тормозами и прогромыхав по неровным булыжникам, остановилась машина. Профессор Риго заковылял к одному из окон. И всплеснул руками.

– Доктор Фелл, – прибавил он, поворачиваясь от окна, – прибыл из больницы раньше, чем я ожидал. Мне надо идти.

– Идти? Вам надо идти? Профессор Риго!

Славному профессору не удалось уйти далеко. Потому что доктор Гидеон Фелл, без шляпы и в клетчатой пелерине, с усилием опираясь на трость с загнутой рукоятью, словно заполнил своим туловищем лестницу, заполнил коридор и под конец заполнил и дверной проем. Все пути к отступлению были отрезаны, за исключением выхода через окно, что явно не входило в намерения профессора Риго. И вот доктор Фелл стоял там, гаргантюански колыхаясь, словно стреноженный слон, глядя все тем же диким взглядом сквозь перекошенное пенсне, пытаясь унять дыхание, чтобы высказаться в духе Джонсона, обращаясь к Майлзу.

– Сэр, – начал он, – я принес вам новости.

– Фей Сетон…

– Фей Сетон жива, – отозвался доктор Фелл. Затем, едва ли не со слышимым грохотом, он обрушил всякие надежды. – Как долго она проживет, зависит от того, будет ли она достаточно осторожна. Может быть, месяцы, может быть, дни. Боюсь, я должен сказать, что она обречена, и в некотором смысле была обречена всегда.

Какое-то время все молчали.

Барбара, рассеянно отметил Майлз, стояла точно на том месте, где до нее стояла Фей: рядом с комодом, под свисающей с потолка лампочкой. Барбара прижала пальцы к губам, и на ее лице ужас смешивался с переполнявшей ее жалостью.

– Не могли бы мы, – произнес Майлз, откашлявшись, – не могли бы мы поехать в больницу и навестить ее?

– Нет, сэр, – ответил доктор Фелл.

Впервые за все это время Майлз заметил, что в коридоре за спиной доктора Фелла стоит сержант полиции. Кивком велев сержанту оставаться в коридоре, доктор Фелл протиснулся мимо него и закрыл за собой дверь.

– Я сам только что говорил с мисс Сетон, – продолжал он. – И услышал достойную жалости историю целиком. – В выражении его лица смутно угадывалась свирепость. – Что дало мне возможность дополнить подробностями мои собственные догадки и почти точные попадания. – Когда его лицо сделалось еще более свирепым, доктор Фелл поднял руку, чтобы поправить пенсне, а заодно заслонить от света глаза. – Однако все это, понимаете ли, означает новые треволнения.

Тревоги Майлза успели усилиться.

– Что вы имеете в виду под треволнениями?

– Хэдли будет здесь с минуты на минуту с тем – гм, – чтобы исполнить некоторую формальность. Результат покажется неприятным одной персоне в этой комнате. Потому я и подумал, что лучше мне оказаться здесь раньше его и предупредить вас. Я подумал, мне лучше объяснить определенные моменты, о которых вы могли еще не догадаться.

– Определенные моменты? Связанные с чем?

– С этими двумя преступлениями, – пояснил доктор Фелл. Он всматривался в Барбару так, словно только что заметил ее. – О, ага! – выдохнул доктор Фелл, на которого снизошло понимание. – Вы, должно быть, мисс Морелл!

– Да. И я хочу извиниться…

– Фу ты! Уж не за знаменитое ли фиаско Клуба убийств?

– Ну… да.

– Пустяки, – доктор Фелл великодушно отмахнулся.

Он подковылял к потертому креслу, отодвинутому сейчас к одному из окон. Опираясь на трость с загнутой рукоятью, уселся, и кресло, как сумело, приняло его в свои объятия. Доктор откинул назад косматую голову, чтобы задумчиво оглядеть по очереди Барбару, Майлза и профессора Риго, после чего сунул руку в нагрудный карман под пелериной. Оттуда он извлек рукопись профессора Риго, теперь изрядно помятую и потрепанную на уголках.

И достал кое-что еще, знакомое Майлзу. Это была раскрашенная фотография Фей Сетон, которую он видел последний раз в «Белтринге». С тем же свирепым видом, за которым скрывал горестное беспокойство и напряжение, доктор Фелл сидел, рассматривая фото.

– Доктор Фелл, – произнес Майлз. – Погодите! Всего полминуты!

Доктор поднял голову:

– А? Да? Что такое?

– Полагаю, суперинтендант Хэдли рассказал вам, что произошло в этой комнате пару часов назад?

– Хм, да. Он мне рассказал.

– Мы с Барбарой пришли сюда и застали Фей на том месте, где сейчас стоит Барбара, с тем самым портфелем и стопкой испачканных кровью банкнот. Я… э… сунул эти банкноты в карман как раз перед появлением Хэдли. Но мог бы и не утруждаться. Задав множество вопросов, которые как будто должны были доказать вину Фей, он дал понять, что знает все о портфеле.

Доктор Фелл нахмурился:

– И что же?

– В разгар допроса погас свет. Кто-то, должно быть, опустил рубильник на щитке в коридоре. Кто-то, или что-то, ворвался сюда…

– Кто-то, – повторил доктор Фелл, – или что-то. Черт побери, мне нравится, как вы формулируете!

– Кто бы там ни был, он оттолкнул Фей в сторону и выбежал отсюда с портфелем. Мы ничего не видели. Через минуту я поднял портфель с пола в коридоре. В нем не было ничего, кроме трех пачек банкнот и кучки какой-то пыли. Хэдли прихватил все это с собой, включая спрятанные мною деньги, когда уехал вместе с Фей… на машине «скорой». – Майлз скрипнул зубами. – Я перечисляю все это, – продолжал он, – потому что столько было намеков на ее вину, и я хочу справедливости хотя бы в одном. Какая бы причина ни двигала вами, доктор Фелл, вы для чего-то же просили меня связаться с Барбарой Морелл. И я сделал это, что привело к поразительным результатам.

– Да уж! – пробормотал доктор Фелл с горестным видом. В глаза Майлзу он не смотрел.

– Знали вы, например, что это Гарри Брук писал анонимные письма, в которых обвинял Фей в связях с разными мужчинами со всей округи? А затем, когда эти обвинения ни к чему не привели, Гарри всколыхнул в местных застарелые суеверия, подкупив юного Фреснака, чтобы тот сделал отметины у себя на шее и начал нести всю эту чушь о вампирах? Вы знали об этом?

– Да, – признал доктор Фелл. – Мне это было известно. И все это правда.

– У нас тут, – Майлз указал на Барбару, которая открыла сумочку, – имеется письмо, написанное Гарри Бруком в тот самый день, когда произошло убийство. Он написал его брату Барбары, который, – спешно прибавил Майлз, – вовсе не имеет никакого отношения к этой истории. Если у вас все еще остались сомнения…

Доктор Фелл повел плечами, внезапно выказав живой интерес.

– Это письмо у вас? – переспросил он. – Можно посмотреть?

– Конечно. Барбара?

Майлзу показалось, Барбара довольно неохотно протянула письмо. Доктор Фелл взял его, поправил пенсне и медленно прочел. Выражение его лица сделалось еще более хмурым, когда он опустил письмо на колено поверх рукописи и фотографии.

– Миленькая история, а? – горестно поинтересовался Майлз. – Какой утонченный способ затравить человека! Но оставим в стороне моральные принципы Гарри, раз уж никто не считает, что Фей в этом замешана. Суть в том, что вся эта ситуация сложилась из-за фокуса, придуманного Гарри Бруком…

– Нет! – голос доктора Фелла прозвучал как пистолетный выстрел.

Майлз уставился на него.

– Что вы имеете в виду? – спросил Майлз. – Вы ведь не хотите сказать, что Пьер Фреснак и все эти гротескные обвинения в вампиризме…

– О нет, – произнес доктор Фелл, мотая головой. – Юношу и фальшивые следы от укусов мы можем полностью сбросить со счетов. Это не имеет значения. Это не важно. Однако…

– Однако – что?

Доктор Фелл, старательно изучив пол, медленно поднял голову и поглядел Майлзу в глаза.

– Гарри Брук, – сказал он, – написал множество анонимных писем, содержавших обвинения, в которые сам он не верил. Вот какая ирония! Какая трагедия! Ибо, хотя Гарри Брук этого не знал – даже не подозревал, не поверил бы, если бы ему рассказали, – обвинения все же оказались совершенно правдивыми.

Молчание.

Молчание, которое длилось невыносимо…

Барбара Морелл мягко опустила руку на предплечье Майлза. Ему показалось, что доктор Фелл с Барбарой обменялись понимающими взглядами. Но ему требовалось время, чтобы примириться со смыслом услышанных слов.

– А теперь узрите, – произнес доктор Фелл, громогласно выговаривая слова, – объяснение, которое мигом заполнит столько загадочных пробелов в этом деле. Фей Сетон не могла не вступать в отношения с мужчинами. Мне бы хотелось проявить деликатность, потому я просто отправляю вас к психологам. Однако же речь идет о форме психического расстройства, которое терзало ее с юности.

Ее нельзя винить за это, так же как нельзя винить за сердечную недостаточность, которая сопутствует расстройству. Такой уж создана эта женщина – их не много, но порой их можно встретить в кабинетах врачей, – и в результате далеко не всегда дело принимает трагический оборот. Однако вы же понимаете, что Фей Сетон была женщиной совсем не того эмоционального склада, чтобы терпеть подобные выверты натуры. Ее внешнее пуританство, ее разборчивость, ее деликатность, мягкие манеры были непритворными. Они настоящие. И вступать в связь со случайными незнакомцами было и есть пыткой для нее.

Когда она отправилась во Францию в качестве секретаря Ховарда Брука в тридцать девятом году, она твердо решила преодолеть это. Она справится, справится, справится! Ее поведение в Шартре было безукоризненным. А потом…

Доктор Фелл помолчал.

Он снова взял фотографию и посмотрел на нее.

– Теперь вы начинаете понимать? Атмосфера, постоянно ее окружавшая, была как аура… ну, покопайтесь в памяти! Она же приносила ее с собой. Она преследовала Фей Сетон. Она к ней липла. Именно это качество трогало и тревожило повсеместно людей, с которыми она встречалась, даже если они того не понимали. Это было качество, которое ощущали почти все мужчины. Это было качество, которое чувствовали – и негодовали от души – почти все женщины.

Вспомните о Джорджине Брук! Вспомните о Мэрион Хаммонд! Вспомните о… – Доктор Фелл умолк и уставился на Барбару, часто моргая. – Я так понимаю, вы тоже недавно познакомились с ней, мэм?

Барбара беспомощно развела руками.

– Я видела Фей всего несколько минут! – тут же запротестовала она. – Как я могла хоть что-то понять? Разумеется, я не поняла! Я…

– Может быть, подумаете еще, мэм? – мягко предложил доктор Фелл.

– Кроме того, – заявила Барбара, – она мне понравилась!

И Барбара отвернулась.

Доктор Фелл постучал по фотографии. Глаза на портрете – с их легкой ироничностью, с горечью за отстраненным выражением – делали присутствие Фей в этой комнате живым и зримым, как и брошенная сумочка, до сих пор лежавшая на комоде, или упавшее удостоверение личности, или черный берет на кровати.

– И вот мы вынуждены наблюдать, как эта женщина, великодушная и желающая всем только добра, оказывается в центре событий, пребывая в недоумении – в очевидном недоумении. – Зычный голос доктора Фелла сделался громче: – Совершены два преступления. Оба они – дело рук одного и того же преступника…

– Одного и того же преступника? – воскликнула Барбара.

И доктор Фелл кивнул.

– Первое, – произнес он, – было непреднамеренным и осуществленным кое-как; оно само собой превратилось в чудо. Второе было старательно спланировано и привнесло в нашу жизнь частицу мрака. Мне рассказывать дальше?