Фредерик, метрдотель в ресторане «Белтринг» – одно из немногих мест в Вест-Энде, где по воскресеньям можно раздобыть еду, – был рад услужить доктору Феллу, даже когда доктор Фелл пожелал немедленно получить отдельный кабинет.

Однако Фредерик растерял все свое радушие, стоило ему увидеть гостей доктора: профессора Риго, мистера Хаммонда и миниатюрную белокурую мисс Морелл, – ту же троицу, которая побывала в «Белтринге» двумя вечерами ранее.

Впрочем, гости тоже не были в восторге, в особенности от того, что Фредерик счел в высшей степени тактичным жестом со своей стороны: он проводил их в ту же самую отдельную столовую, что и раньше, в комнату, предназначенную для заседаний Клуба убийств. Он мысленно отметил, что ужинать они, похоже, больше собрались по обязанности, чем отдавая должное меню.

Он не видел, что после того, как они расселись за круглым столом, их лица сделались еще более сконфуженными.

– Я готов, – простонал профессор Риго, – получить по заслугам. Продолжайте.

– Да, – подхватил Майлз, не глядя на доктора Фелла. – Продолжайте.

Барбара промолчала.

– Послушайте! – запротестовал доктор Фелл, рассеянно и устало разводя руками, отчего пепел из трубки посыпался на его жилет. – Может быть, хотя бы подождем, пока…

– Нет, – сказал Майлз и смерил солонку суровым взглядом.

– Тогда я прошу вас, – сказал доктор Фелл, – мысленно вернуться в прошлый вечер в Грейвуде, когда мы по настоянию Риго прибыли с романтической миссией предостеречь вас от опасности вампиризма.

– Еще мне хотелось, – вставил профессор слегка виновато, – взглянуть на библиотеку сэра Чарльза Хаммонда. Однако единственная комната, которую я так и не увидел за все время, проведенное в Грейвуде, оказалась именно библиотека. Такова жизнь.

– Мы с вами и с Риго, – продолжал доктор, – были в гостиной, и вы только что передали мне рассказ самой Фей Сетон об обстоятельствах смерти Брука.

Я решил, что убийца Гарри Брук. Но каковы его мотивы? И тут у меня забрезжила догадка – основанная, как я полагаю, на вашем описании истерического смеха Фей, когда вы спросили, вышла ли она за Гарри, – что эти анонимные письма, эти клеветнические бумажки были сфабрикованы самим паршивцем Гарри.

Заметьте! Я даже не подозревал, что обвинения в ее адрес имели под собой основание, пока Фей Сетон сама не подтвердила это сегодня вечером в больнице. Это пролило яркий свет на то, что скрывалось во тьме, это дополнило схему, однако же я этого не подозревал.

Я видел только невинную женщину, оклеветанную мужчиной, который притворялся влюбленным в нее. Предположим, Ховард Брук узнал об этом из таинственного письма, которое Гарри писал в день убийства. В таком случае человек, которого мы обязаны найти, не менее таинственный корреспондент, Джим Морелл.

Эта гипотеза объясняла, почему Гарри убил отца. И доказывала, что Фей не виновата ни в чем, кроме того, что – по каким-то собственным резонам! – спрятала выброшенный в реку портфель и так и не выдала Гарри. В любом случае обвинения в вампиризме – чепуха. Я как раз говорил вам об этом, когда… cверху раздался револьверный выстрел. Мы обнаружили, что случилось с вашей сестрой.

И я перестал что-либо понимать.

Однако! Позвольте мне теперь сопоставить мои собственные наблюдения с некоторыми сведениями, полученными от вас, и некоторыми сведениями, которые смогла сообщить ваша сестра Мэрион, перед тем как мы покинули Грейвуд. Позвольте показать вам, как целое представление разыгрывалось перед вашими глазами.

Днем в субботу, в четыре часа, вы встретились с сестрой и «Стивеном Кёртисом» на вокзале Ватерлоо. И за чаем в кафе вы взорвали свою гранату (хотя и не подозревали этого тогда), объявив, что пригласили Фей Сетон в Грейвуд. Все верно?

– Стив! Стив Кёртис! – Майлз решительно прогнал от себя это лицо, которое то и дело всплывало перед его мысленным взором в свете свечей. – Да, – подтвердил Майлз. – Все верно.

– Как мнимый Стивен Кёртис принял эту новость?

– Учитывая то, что мне известно теперь, – сухо отозвался Майлз, – будет сильным преуменьшением сказать, что ему это не понравилось. Однако он объявил, что не сможет вернуться с нами вечером в Грейвуд.

– А до того вы не знали, что он не собирается возвращаться с вами вечером в Грейвуд?

– Нет! Теперь, когда вы спросили, припоминаю, что Мэрион удивилась не меньше меня. Стив начал спешно объяснять что-то о каком-то аврале у них в конторе.

– А имя профессора Риго в тот момент не упоминалось? «Кёртис» знал, что вы знакомы с Риго?

Майлз прикрыл ладонью глаза, вспоминая сцену в подробностях. Он увидел, в размытом свете, обострившем все до безобразия, как «Стив» вертит в руках трубку, «Стив» надевает шляпу, «Стив» как-то неуверенно смеется.

– Нет! – ответил Майлз. – Если подумать, он не знал даже, что я побывал на вечере в Клубе убийств и что это за Клуб убийств такой. Я действительно сказал что-то о «профессоре», но могу поклясться, что имени Риго не упоминал.

Доктор Фелл подался вперед, такой розовощекий и до ужаса добродушный.

– Фей Сетон, – мягко заговорил доктор Фелл, – все еще хранила у себя улики, способные отправить Гарри Брука на гильотину. Однако, если устранить Фей Сетон, очевидно, никто не сможет связать «Стивена Кёртиса» с Гарри Бруком?

Майлз начал отодвигаться вместе со стулом.

– Господь Всемогущий! – вырвалось у него. – Вы хотите сказать…

– Ти-и-ше! – воззвал доктор Фелл и, словно гипнотизер, повел рукой перед съезжающим пенсне. – Но здесь – о, здесь! – кроется момент, ради которого мне бы хотелось, чтобы вы напрягли память. За время этого разговора, когда вы с сестрой и так называемым Кёртисом были вместе, что-нибудь говорилось о комнатах?

– О комнатах?

– О спальнях! – настаивал доктор Фелл с видом чудовища, затаившегося в засаде. – О спальнях! Так как?

– Ну да. Мэрион сказала, что хочет поселить Фей в своей комнате, а сама переедет вниз, в спальню получше, которую только что отремонтировали.

– Ага! – сказал доктор Фелл, кивнув несколько раз. – Мне действительно показалось, я слышал, как вы говорили в Грейвуде о сложностях со спальнями. Значит, ваша сестра хотела поселить Фей Сетон в своей комнате! О, ага! Да! Но она сделала это?

– Нет. Она пыталась тем вечером, однако Фей отказалась. Фей сослалась на то, что первый этаж лучше подходит ей из-за слабого сердца. Меньше ступенек.

Доктор Фелл взмахнул трубкой.

– Но предположим, – предложил он, – вы знаете, что Фей Сетон будет жить в спальне наверху, в глубине дома. Предположим, чтобы увериться окончательно, вы наблюдаете за домом. Вы спрятались среди деревьев позади дома. Вы смотрите снизу на ряд не закрытых шторами окон. И в какой-то момент незадолго до полуночи что вы видите?

Вы видите, как Фей Сетон – в ночной рубашке и халате – медленно прохаживается туда-сюда перед этими окнами.

Мэрион Хаммонд не видно вообще. Мэрион сидит в кресле в другом конце комнаты, у прикроватного столика. Ее невозможно увидеть и через окна на восточной стороне, потому что они закрыты шторами. Зато отлично видно Фей Сетон.

И следующее предположение: в темные предутренние часы вы прокрадываетесь в эту спальню с намерением совершить аккуратное и артистичное убийство. Вы собираетесь убить того, кто спит в этой кровати. И, приближаясь, вы улавливаете очень слабый аромат духов – отчетливый аромат духов, всегда ассоциировавшийся с Фей Сетон.

Разумеется, вы не можете знать, что Фей подарила маленький флакончик духов Мэрион Хаммонд. Флакончик стоит теперь на прикроватном столике. Но вам-то это неизвестно. Вы лишь ощущаете запах этих духов. Остаются ли у вас еще какие-либо сомнения?

Майлз догадывался, к чему все клонится, догадывался с самого первого слова доктора Фелла. Однако теперь на него обрушилась вся картина целиком.

– Да! – с нажимом произнес доктор Фелл. – Гарри Брук, он же Стивен Кёртис, задумал ловкое убийство. Только выбрал не ту женщину.

Повисло молчание.

– Однако! – прибавил доктор Фелл, взмахнув рукой так, что кофейная чашка пролетела через всю комнату, на что, впрочем, никто не обратил внимания. – Однако! Я снова уступаю своей прискорбной привычке предвосхищать события.

Вчера вечером, надо признать, я позорным образом оказался в тупике. Рассматривая убийство Брука, я уверился, что это дело рук Гарри. Я уверился, что портфель затем попал к Фей Сетон вместе с проклятым плащом и что он до сих пор у нее; на самом деле я даже намекнул на это своим вопросом, способна ли она проплыть под водой. Однако ничто, кажется, не объясняло таинственного нападения на Мэрион Хаммонд.

И даже случившееся на следующее утро так и не сняло шор с глаз моих. А ведь тогда я в первый раз увидел «мистера Стивена Кёртиса».

– Он вернулся, такой бодрый и оживленный, якобы из Лондона. Он зашел в гостиную, пока вы, – доктор Фелл снова бросил тяжелый взгляд на Майлза, – говорили по телефону с мисс Морелл. Вы помните?

– Да, – подтвердил Майлз.

– Я помню этот разговор, – вставила Барбара, – только…

– Что касается меня, – пророкотал доктор Фелл, – я вошел сразу за ним с чашкой чая на подносе. – Доктор Фелл сморщился от крайней сосредоточенности. – Ваши слова, сказанные мисс Морелл в присутствии «Стивена Кёртиса», были – гм! – цитирую почти дословно: «Этой ночью случилось что-то страшное, – сообщили вы мисс Морелл. – В комнате моей сестры, похоже, произошло нечто, выходящее за пределы человеческого понимания». Вы умолкли в начале следующей фразы, когда вошел «Стивен Кёртис». Вы тут же вскочили, с жаром заверяя его, что ему не о чем беспокоиться. «Все в порядке, – сказали вы ему, – Мэрион крепко досталось, однако с ней все будет хорошо». Эту часть вы тоже помните?

Перед мысленным взором Майлза возник «Стив» в аккуратном сером костюме, со сложенным зонтиком под мышкой. Майлз ясно увидел, как румянец медленно сходит со щек «Стива».

– Я не видел его лица, – доктор Фелл как будто каким-то непостижимым образом отвечал на мысли Майлза, – зато я слышал голос этого джентльмена, который взлетел на пару октав, когда он переспросил: «Мэрион?» Примерно вот так!

Сэр, вот что я вам скажу: если бы мои мозги лучше соображали этим утром (чего они, очевидно, не делали), одного этого слова хватило бы, чтобы восстановить картину целиком. «Кёртис» был совершенно ошарашен. Но с чего бы это? Он ведь только что слышал, как вы сообщили о том, что в спальне вашей сестры случилось нечто нехорошее.

Предположим, я вернулся домой и услышал, как кто-то говорит по телефону, что в комнате, которую занимает моя жена, произошло несчастье. Разве мне не естественно предположить, что беда, в чем бы она ни состояла, стряслась именно с моей женой? Разве меня поразит до глубины души, когда я услышу, что жертва действительно моя жена, а не моя тетушка Марта из Хэкни-Уик?

Это был прорыв.

К несчастью, я в тот момент не сумел этого увидеть.

Однако же, вы помните, что он сделал сразу после того? Он театральным жестом поднял свой зонт и очень хладнокровно и нарочито разбил его вдребезги о край стола. «Стивен Кёртис» считался – он сам притворялся таким – человеком бесстрастным. Только перед нами был в тот момент Гарри Брук, бьющий по теннисному мячу. Это был Гарри Брук, не получивший желаемого.

Майлз Хаммонд покопался в памяти.

Приятное лицо Стива – лицо Гарри Брука. Светлые волосы – волосы Гарри Брука. Гарри, понял Майлз, не поседел раньше времени от нервов, как предположил профессор Риго, он попросту потерял волосы, и почему-то мысль, что Гарри Брук почти совсем облысел, показалась нелепой.

Конечно, именно поэтому они и думали, что он старше. Что «Стиву», вероятно, уже под сорок. Однако они никогда не спрашивали его о возрасте.

Они – то есть он сам и Мэрион.

Майлз очнулся от голоса доктора Фелла.

– Этот джентльмен, – продолжал доктор угрюмо, – понял, что его план провалился. Фей Сетон жива, она сейчас здесь, в доме. И вы, не желая того, спустя миг повергли его в еще больший шок. Вы сказали, что в Грейвуде находится еще один человек, знакомый с Гарри Бруком, – профессор Риго; на самом деле он даже спит сейчас наверху в собственной спальне «Кёртиса».

Стоит ли удивляться, что он отвернулся и зашел за книжные стеллажи, чтобы скрыть лицо?

Теперь при каждом его новом шаге разражалась катастрофа. Он пытался убить Фей Сетон, а вместо того едва не убил Мэрион Хаммонд. Когда этот план пошел…

– Доктор Фелл! – негромко прервала Барбара.

– А? – вскинулся доктор Фелл, вырванный из своей медитации. – О, ага! Мисс Морелл? Что такое?

– Я понимаю, что я человек посторонний. – Барбара провела пальцами по краю скатерти. – Это дело не вполне мое, я лишь хотела бы помочь, но не могу. Однако, – она с мольбой подняла на него серые глаза, – прошу, умоляю, пока бедный мистер Майлз не сошел с ума, и мы вместе с ним заодно, расскажите же нам, чем именно этот человек так напугал Мэрион?

– Ага! – воскликнул доктор Фелл.

– Гарри Брук, – продолжала Барбара, – ядовитый гад. Но он вовсе не умный. Откуда он почерпнул идею этого «артистичного», по вашим словам, убийства?

– Мадемуазель, – вставил профессор Риго с мрачным величием, словно Наполеон на Святой Елене, – он почерпнул ее от МЕНЯ. А сам я узнал это из случая с графом Калиостро.

– Ну разумеется! – выдохнула Барбара.

– Мадемуазель, – вспылил профессор Риго, принимаясь барабанить ладонью по столу, – вы очень меня обяжете, если перестанете говорить «разумеется» в самых неподходящих случаях. Поясните, пожалуйста, – он заколотил по столу с бешеной скоростью, – почему это «разумеется» и как это вообще может быть разумеющимся для вас?

– Простите. – Барбара беспомощно огляделась по сторонам. – Я всего лишь имела в виду, что вы сами постоянно читали Гарри Бруку лекции по криминалистике и оккультизму…

– Но при чем тут оккультизм? – спросил Майлз. – Пока вы не появились сегодня днем, доктор Фелл, наш друг Риго наговорил кучу какой-то тарабарщины об этом деле. Он сказал, Мэрион напугало то, что она слышала и чувствовала, а не видела. Но это же попросту невозможно.

– Почему невозможно? – удивился доктор Фелл.

– Как же! Потому что она должна была что-то видеть! В конце концов, она ведь выстрелила в это…

– О нет, ничего подобного! – резко возразил доктор Фелл.

Майлз с Барбарой переглянулись.

– Но ведь выстрел, – не отступал Майлз, – был сделан в ее комнате, когда мы услышали его?

– О да.

– В таком случае в кого стреляли? В Мэрион?

– О нет, – ответил доктор Фелл.

Барбара мягко погладила Майлза по руке, успокаивая его.

– Наверное, будет лучше, – предложила она, – если мы позволим доктору Феллу самому рассказать.

– Именно, – торопливо подтвердил доктор Фелл. Он поглядел на Майлза. – Кажется – гм! – я несколько озадачил вас, – проговорил он с искренним огорчением.

– Наверное, это прозвучит странно, но да.

– Однако я не собирался загадывать вам загадки. Понимаете ли, мне следовало понять сразу, что ваша сестра никак не смогла бы выстрелить. Она была расслаблена. Все ее тело, как и всегда при шоковом состоянии, было совершенно обмякшим и обессиленным. И все же, когда мы ее только увидели, ее пальцы были сжаты на рукояти пистолета.

Так вот, это невозможно. Если бы она действительно стреляла, перед тем как лишиться чувств, револьвер выпал бы из ее руки под собственным весом. Сэр, это означает, что ее пальцы были старательно сомкнуты на револьвере уже после, в весьма ловкой попытке ввести нас в заблуждение, сбить нас с верного следа.

Однако я совершенно не понимал этого до сегодняшнего дня, когда, по своей обычной рассеянности, не принялся размышлять вслух о жизни Калиостро. Я понял, что перечисляю вкратце разнообразные случаи из его карьеры. И я вспомнил о его инициации, посвящении в тайное общество в таверне «Голова короля» на Джеррард-стрит.

Если честно, я и сам обожаю разные тайные общества. Но должен заметить, что обряды посвящения в восемнадцатом столетии вовсе не походили на чайные вечеринки в Челтенхеме наших дней. Они обязательно били по нервам. Иногда они бывали опасны. Если Великий Дух приказывал подвергнуть неофита смертельному испытанию, тот никогда не знал наверняка, всерьез это или нет.

Итак, посмотрим!

Калиостро – с завязанными глазами и на коленях – уже и без того был достаточно выведен из душевного равновесия. Наконец ему сказали, что придется доказать свою верность ордену, даже если это будет означать его смерть. Ему в руку вложили пистолет, предупредив, что он заряжен. Ему велели приставить пистолет себе к голове и спустить курок.

Теперь уже кандидат был уверен, как и любой на его месте, что это просто розыгрыш. Он полагал, что ударник затвора опустится в незаряженном пистолете. Но в ту самую секунду, растянувшуюся на целую вечность, пока он взводил курок…

Калиостро взвел курок. И вместо щелчка последовал оглушительный грохот, вспышка пламени, ошеломляющий полет пули.

Нет, разумеется, пистолет у него в руке действительно не был заряжен. Однако в тот момент, когда он взвел курок, кто-то еще, державший другой пистолет у самого его уха – нацеленный в сторону, – выстрелил по-настоящему и резко стукнул Калиостро по голове. Он навсегда запомнил то единственное мгновение, когда ощутил – или думал, что ощутил, – как пуля вонзается ему в голову.

Как подобный случай может натолкнуть на идею убийства? Убийства женщины со слабым сердцем?

Вы прокрадываетесь наверх среди ночи. Затыкаете рот своей жертве, пока она не успела закричать, чем-то мягким, чтобы после не осталось никаких следов. Вы держите у ее виска холодный ствол пистолета, незаряженного пистолета. И несколько минут, невероятно долгие несколько минут в эти самые страшные часы ночи, нашептываете ей на ухо.

Вы собираетесь ее убить, поясняете вы. Ваш шепот не прекращается, рисуя ей подробности. Она не видит при этом второго пистолета, заряженного настоящими пулями.

В свое время (следуя плану) вы выстрелите рядом с ее головой, но не слишком близко, чтобы не осталось никаких следов пороха. Затем вы вложите револьвер ей в руку. После ее смерти все поверят, что это она стреляла по воображаемому грабителю, нарушителю спокойствия или призраку, а другого человека рядом с ней и в помине не было.

И вот вы продолжаете нашептывать, множа ужасы в темноте. Время, поясняете вы, пришло. Очень медленно вы нажимаете на спусковой крючок незаряженного пистолета, чтобы оттянуть ударник. Она слышит маслянистый звук, когда он отодвигается назад… медленно, очень медленно… вот ударник отъезжает еще… ударник в крайней позиции перед тем, как упасть, и тогда…

Бац!

Доктор Фелл резко опустил руку, стукнув по столу. Это был всего лишь удар руки по дереву, и все же все трое слушателей вздрогнули, как будто увидели вспышку дульного пламени и услышали выстрел.

Барбара с побелевшим лицом вскочила на ноги и попятилась от стола. Пламя свечей тоже заметалось и задергалось.

– Послушайте! – возмутился Майлз. – Какого черта!

– Я – гм! – прошу прощения, – произнес доктор Фелл, смущенно разводя руками и покрепче насаживая на нос свое пенсне. – Это было на самом деле не для того, чтобы вызвать потрясение. Однако же было необходимо, чтобы вы поняли всю diablerie[20] этого фокуса.

Для женщины со слабым сердцем исход вовсе не стал бы открытым вопросом – он был бы предрешен. Простите меня, дорогой Хаммонд, но вы ведь видели, что случилось с такой совершенно здоровой женщиной, как ваша сестра.

У всех у нас (давайте признаем правду) нервы сейчас ни к черту, в особенности когда дело касается взрывов и выстрелов. Вы сказали, ваша сестра не переносит воздушных налетов и снарядов «фау». Это единственное, что способно ее напугать, так оно и вышло.

И кстати, сэр! Если вы переживаете за сестру, сожалеете, что все так обернулось, если не знаете, как она примет случившееся, когда услышит историю целиком, то просто спросите себя, что бы могло с ней случиться, если бы она все же вышла за «Стивена Кёртиса».

– Да, – согласился Майлз. Он уперся в стол локтями, обхватив ладонями виски. – Да, понимаю. Продолжайте.

– Гм, ха! – сказал доктор Фелл. – Когда сегодня днем мне вспомнился этот трюк с пистолетом, – продолжал он, – вся схема развернулась разом. Да с чего вообще кому-то нападать на Мэрион Хаммонд?

Я вспомнил интересную реакцию «мистера Кёртиса» на сообщение, что до смерти была напугана Мэрион. Вспомнил ваши слова о спальнях. Вспомнил женскую фигуру в ночной рубашке и халате, которая двигалась из стороны в сторону перед не закрытым шторами окном. Я вспомнил флакончик духов. И ответ был: никто не пытался напугать до смерти Мэрион Хаммонд. Жертвой должна была стать Фей Сетон.

– Но в таком случае…

– Прежде всего, как вы, наверное, помните, я поднялся в спальню вашей сестры. Я хотел увидеть, не оставил ли злоумышленник какие-нибудь следы.

Не насилия, разумеется. Убийце не было нужды даже связывать жертву. После первых минут ему не было нужды и держать ее, он мог в обеих руках держать револьверы – пустой и заряженный, – потому что дула, прижатого к виску, было вполне достаточно.

Но оставалась вероятность, что кляп (который он все же использовал) мог оставить какие-то следы на зубах или на шее. Ничего не оказалось, как не было и следов на полу рядом с кроватью.

И в спальне передо мной снова предстала воплощенная скорбь в образе «мистера Стивена Кёртиса». С чего бы «Стивену Кёртису» пытаться убить совершенно постороннего для него человека, Фей Сетон, с помощью трюка, позаимствованного из жизни Калиостро?

Калиостро наводил на мысль о профессоре Риго. Профессор Риго наводил на мысль о Гарри Бруке, которого он наставлял по вопросам…

О боже! О Бахус!

А не может ли «Стивен Кёртис» оказаться Гарри Бруком?

Нет, фантастика! Гарри Брук погиб. Хватит уже этой чепухи!

И в то же время, пока я тщетно осматривал ковер в поисках следов, оставленных убийцей, какая-то малая часть рассеянного разума продолжала трудиться. Меня внезапно осенило, что я проглядел те улики, которые лежали у меня перед носом с прошлого вечера.

Выстрел был сделан здесь, предполагаемый убийца взял для своего дела «ив-гран» тридцать второго калибра; должно быть, он знал, что Мэрион Хаммонд держит его в ящике прикроватного столика (снова «Кёртис»), а в качестве незаряженного оружия он прихватил с собой какой-нибудь старый пистолет. Очень хорошо!

В какой-то момент после выстрела мисс Фей Сетон подошла к двери этой спальни и заглянула внутрь. Она увидела что-то, ужасно расстроившее ее. Она не была испугана, заметьте. Нет! И причиной тому…

Тут вмешался Майлз Хаммонд.

– Может, я расскажу, доктор Фелл? – предложил он. – Я разговаривал с Фей в кухне, где кипятил воду. Она только что спустилась из спальни Мэрион. На ее лице читалась ненависть, ненависть, смешанная с какой-то дикой тоской. И под конец разговора она выпалила: «Так больше не может продолжаться!»

Доктор Фелл кивнул.

– И еще она сказала вам, как я теперь знаю, – уточнил доктор Фелл, – что она только что увидела нечто такое, чего не заметила раньше.

– Да. Именно так.

– Так что же она могла заметить в спальне Мэрион Хаммонд? Именно этот вопрос я задавал себе в той же спальне, в вашем присутствии, а еще в присутствии доктора Гарвица, медсестры и «Стивена Кёртиса».

Все-таки Фей Сетон провела в этой комнате довольно много времени в субботний вечер, беседуя с мисс Хаммонд, и, очевидно, не заметила ничего такого в свой первый визит.

Затем я вспомнил тот причудливый разговор, какой сам вел с ней в тот же вечер, но позже – стоя в конце коридора в лунном свете! – когда вся она клокотала от подавленных эмоций, пару раз заставивших ее улыбнуться, словно вампир. Помню странный ответ, который она дала на один из моих вопросов, когда я спросил ее об этом их разговоре с Мэрион Хаммонд.

«По большей части, – сказала Фей Сетон, имея в виду Мэрион, – говорила она – о своем женихе, о брате, о планах на будущее». Затем Фей по неизвестной причине прибавила вроде бы не относящиеся к делу слова: «Керосиновая лампа стояла на прикроватном столике, или я уже говорила?»

Лампа? Тогда это замечание резануло мне слух. Но теперь…

– Когда Мэрион Хаммонд была обнаружена предположительно мертвой, в комнату принесли две лампы. Одну принесли вы, – он взглянул на профессора Риго, – а вторую, – он посмотрел на Майлза, – вы. Подумайте-ка, оба! Куда вы поставили свои лампы?

– Я ничего не понимаю! – взорвался профессор Риго. – Свою лампу я, естественно, поставил на прикроватный столик, рядом с потушенной лампой.

– А вы? – спросил доктор Фелл Майлза.

– Мне только что сообщили, – ответил Майлз, всматриваясь в прошлое, – что Мэрион умерла. Я высоко поднял лампу, но рука у меня задрожала, потому я больше не мог держать ее. Я прошел через комнату и поставил лампу… на комод.

– Ага! – обрадовался доктор Фелл. – А теперь скажите мне, пожалуйста, что еще было на том комоде?

– Большая кожаная рамка на две фотографии: в одной половинке большая фотография Мэрион, а в другой – большая фотография «Стива». Я помню, что лампа ярко осветила эти фотографии, хотя до того эта часть комнаты была погружена в темноту и…

Майлз умолк, поняв. Доктор Фелл кивнул.

– Фотография «Стива Кёртиса», ярко освещенная, – сказал доктор Фелл. – Именно эту фотографию, глядящую на нее через комнату, и увидела Фей Сетон, заглянув в дверь после выстрела. Этим и объясняется все ее поведение.

Она поняла. Гром и молния, она поняла!

Скорее всего, она совершенно не догадывалась, как был проделан трюк из жизни Калиостро. Зато она точно знала, что убить пытались ее, а не Мэрион Хаммонд, потому что она теперь знала, кто за этим стоит: женихом Мэрион Хаммонд был Гарри Брук.

И это был конец. Последняя капля. Это действительно заставило ее побледнеть от ненависти и тоски. Она в очередной раз пыталась начать новую жизнь, в новом окружении; она вела себя пристойно; она простила Гарри Брука и спрятала улики, доказывавшие, что он убил своего отца; но злой рок все равно продолжал преследовать ее. Злой рок или какая-то дьявольская сила, ополчившись против нее, вернула Гарри Брука из небытия, чтобы он попытался отнять у нее жизнь…

Доктор Фелл кашлянул.

– Я утомил вас таким длинным рассказом, – извинился он, – хотя все размышления заняли, наверное, секунды три, пока я задумчиво глазел на ту спальню в присутствии Майлза Хаммонда, доктора, медсестры и самого «Кёртиса», который стоял в тот момент у комода.

Определить, прав ли я насчет трюка из жизни Калиостро, очень даже просто, понял я в следующий момент. Существует научный тест, который называется тестом Гонзалеса, или нитратным тестом, с его помощью можно доказать, стреляла ли определенная рука из определенного револьвера или нет.

Если Мэрион Хаммонд не спускала этот курок, я смог бы записать: «Ч. т. д.». Но если Гарри Брук в самом деле мертв, как считается, тогда преступление воистину совершено злым духом.

Я как-то неосторожно объявил об этом вслух, вызвав негодование доктора Гарвица, который за это выставил всех нас из комнаты. Однако за этим последовало кое-что интересное. Первым моим побуждением было заставить мисс Сетон во всем сознаться. Я спросил Гарвица, в присутствии «Кёртиса», не будет ли он так добр попросить мисс Сетон подняться ко мне. После чего «Кёртис» устроил форменную истерику, которая поразила даже вас.

Внезапно до него дошло, что он зря тратит время; девушка в любую минуту может оказаться здесь. Надо убираться с глаз долой. Он сказал, что пойдет к себе прилечь, и – бац! Честное слово, я засмеялся бы, если все это дело не было таким гротескно злонамеренным и жестоким. Не успел «Стивен Кёртис» коснуться ручки двери, как вы сказали, чтобы он не входил туда, потому что профессор Риго – который тоже знал Гарри Брука – спит и его нельзя тревожить.

Да уж, гром и молния! Его нельзя тревожить!

Вас не удивило ли снова, что «Кёртис» рванул к задней лестнице так, словно сам дьявол гнался за ним по пятам?

Однако у меня не было времени размышлять над всем этим в тот момент, потому что вернулся доктор Гарвиц, сообщивший то, что меня действительно испугало. Фей Сетон ушла. Записка, которую она оставила, в особенности строчка: «И портфель тоже кстати, не так ли?» – выпускала кота из мешка или, что точнее, плащ из портфеля.

Я понимал, что́ она задумала. Я был первостатейный идиот, что не догадался об этом еще накануне ночью.

Когда я сказал Фей Сетон, что, если мисс Хаммонд поправится, полиция не заинтересуется этим, она улыбнулась прямо-таки жутко и пробормотала: «В самом деле?» Фей Сетон все это осточертело, она была готова взорваться.

В ее комнате в городе хранились улики, все еще способные отправить Гарри Брука на гильотину. Она твердо решила добраться до них, вернуться с ними, швырнуть их нам в лицо и потребовать ареста.

И вот – внимание!

Так называемый Стивен Кёртис был в настоящем отчаянии. Если как следует подумать, это пока еще не конец. Когда он прокрался наверх и исполнил свой фокус из эпохи Калиостро, Мэрион не видела его, она не слышала его голос, если не считать шепота. Она ни за что не подумает (и не подумала, когда мы разговаривали с ней позже), что на нее напал собственный жених. Никто больше его не видел, он проскользнул в дом через заднюю дверь, поднялся по задней лестнице сразу в спальню, потом спустился и ушел раньше, чем кто-либо успел добежать до комнаты после выстрела.

Но Фей Сетон, которая в одиночку возвращается в уединенный дом на краю леса с уликой, способной отправить его на виселицу?

Именно по этой причине, дорогой мой Хаммонд, я отправил вас за ней следом так поспешно и велел не отпускать ни на шаг. После чего все пошло наперекосяк.

– Ха! – Профессор Риго засопел и застучал по столу, требуя внимания. – Этот веселый farceur[21], – продолжал Риго, – врывается ко мне в спальню, где я сплю себе спокойно, вытаскивает меня из кровати, тащит к окну и говорит: «Смотри!» Я смотрю и вижу, как два человека выходят из дома. «Это мистер Хаммонд, – говорит он, – но, быстрее, быстрее, быстрее, кто второй?» – «Боже, – говорю я, – либо я грежу, либо это Гарри Брук». И он несется к телефону.

Доктор Фелл пробурчал что-то.

– Вот только я забыл, – пояснил доктор Фелл, – что Хаммонд прочел записку Фей вслух, да так громко, что его услышал даже полубезумный человек у подножия задней лестницы. И, – прибавил доктор Фелл, оборачиваясь к Майлзу, – это он же повез вас на машине на станцию. Верно?

– Да! Только в поезд он не садился.

– О, еще как садился! – возразил доктор Фелл. – Просто-напросто прыгнул следом за вами. Вы его не заметили, даже не подумали о нем, потому что вы лихорадочно искали женщину. Когда вы обыскивали поезд, ни один мужчина, особенно прикрывшийся газетой, как делают очень многие, не удостаивался от вас второго взгляда.

Фей Сетон вы тоже не нашли, виной чему ваше собственное взвинченное состояние. Тут вовсе нет ничего загадочного. Ее состояние несильно отличалось от вашего, потому толпа была ей невыносима; она поступила так, как поступают многие в наши дни, особенно хорошенькие женщины, которые могут себе это позволить: она ехала в вагоне поездной бригады.

Этот глупейший эпизод привел к последнему эпизоду, трагическому.

Фей уезжала в Лондон в настоящей истерике, бурля от ярости и отчаяния. Она собиралась покончить со всем этим делом. Она собиралась рассказать правду обо всем. Но потом, когда суперинтендант Хэдли действительно попытался разговорить ее у нее в комнате…

– Что же? – не выдержала Барбара.

– Она поняла, что все равно не в силах признаться, – ответил доктор Фелл.

– Вы хотите сказать, она до сих пор влюблена в Гарри Брука?

– О нет, – возразил доктор Фелл. – Это все быльем поросло. Всего лишь промелькнувшая мысль о возможности респектабельной жизни. Нет, сейчас речь шла о все том же злом роке, который преследовал ее, что бы она ни делала. Понимаете, тот Гарри Брук, который перевоплотился в Стивена Кёртиса…

Профессор Риго всплеснул руками.

– Но вот это, – прервал он, – еще один момент, которого я не понимаю. Как же совершилась эта перемена? Когда и как Гарри Брук превратился в Стивена Кёртиса?

– Сэр, – ответствовал доктор Фелл, – более всего остального душа моя не терпит рутинной работы с картотеками, необходимой для проверки чьих-либо документов. Раз уж вы официально опознали этого человека как Гарри Брука, остальное я предоставляю Хэдли. Но я так понимаю, – он обратился к Майлзу, – вы не очень давно знакомы с «Кёртисом»?

– Нет, всего пару лет.

– И по словам вашей сестры, он был комиссован из армии в самом начале войны?

– Да. Летом сорокового года.

– Лично я предполагаю, – сказал доктор Фелл, – что Гарри Бруку во Франции, когда разразилась война, было нестерпимо постоянно ощущать нависшую над ним угрозу. При его темпераменте он наверняка весь извелся. Ему было невыносимо сознавать, что Фей Сетон со своими уликами… В общем, представьте себе холодный рассвет и лезвие гильотины над вами.

Потому он решил сделать то, что делали до него многие: порвать с прошлым и начать новую жизнь. В конце концов, немцы захватили Францию, по его мнению, навсегда, деньги его отца, имущество его отца в любом случае были для него потеряны. Полагаю, какой-то Стивен Кёртис действительно погиб при эвакуации в Дюнкерке. А Гарри Брук, солдат французской армии, был приписан к британской в качестве переводчика. В той неразберихе, как мне кажется, он раздобыл себе одежду, документы и личность настоящего Стивена Кёртиса.

В Англии он взрастил эту личность. Он был на шесть лет старше – на двенадцать, с учетом военного времени, – чем тот мальчик, который хотел стать художником. Он занимал вполне солидное положение. Он был удачно помолвлен с девушкой, получившей наследство, которая командовала им, а он в глубине души всегда и хотел, чтобы им командовали…

– Как странно, что вы заговорили об этом, – пробормотал Майлз. – Мэрион высказалась совершенно в том же духе.

– Вот таким было его положение, когда Фей явилась, чтобы уничтожить его. Бедняга на самом деле вовсе не хотел ее убивать, между прочим. – Доктор Фелл подмигнул Майлзу. – Помните, о чем он спросил вас в том кафе на вокзале Ватерлоо, после того как оправился от первого ужасного потрясения?

– Погодите! – воскликнул Майлз. – Он спросил, сколько времени займет у Фей составить каталог библиотеки. Вы хотите сказать…

– Если бы потребовалась неделя-другая, как он предполагал, он мог бы найти какой-то предлог, чтобы не попасться ей на глаза. Но вы отмели такую возможность, сказав, что потребуются месяцы. И потому решение было принято вот так. – Доктор Фелл щелкнул пальцами. – Фей способна лишить его нынешнего положения, даже если и не обвинит в убийстве отца. И потому, вспомнив эпизод из жизни Калиостро…

– Я обязан прояснить свою роль в этом деле, – произнес профессор Риго в исступлении. – Я как-то говорил ему, да, что человека со слабым сердцем можно убить, напугав до смерти. Но вот все эти подробности, чтобы аккуратно вложить пистолет в руку жертвы, убеждая всех, будто бы она сама стреляла, – такое мне и в голову не пришло. Это же криминальный гений!

– Совершенно согласен, – сказал доктор Фелл. – И я искренне надеюсь, что никто не возьмет на вооружение эту идею. Придумать убийство, в котором жертва как будто сама испугалась до смерти при виде проникшего в дом чужака, никогда и не существовавшего.

Профессор Риго все еще пребывал в исступлении.

– Это не только не было моей выдумкой, – заявил он, – но – как же я ненавижу преступления! – я даже не узнал старого фокуса, обставленного дополнительными деталями, когда его разыграли у меня перед носом.

Он помолчал, вынул из кармана носовой платок и утер лоб.

– Был ли у Гарри Брука, – прибавил он, – очередной гениальный план, когда он отправился вслед за Фей Сетон в Лондон сегодня днем?

– Нет, – сказал доктор Фелл. – Он просто собирался убить ее и уничтожить все улики. Меня бросает в дрожь при мысли, что́ могло бы произойти, если бы он добрался до Болсовер-плейс раньше Хаммонда и мисс Морелл. Однако «Кёртис» следовал за ними, понимаете? Поскольку Фей Сетон ехала в вагоне поездной бригады, он тоже ее не нашел. И потому ему пришлось следовать за ними, чтобы они привели его к ней.

Затем появился Хэдли. И «Кёртис», слышавший все из коридора под дверью комнаты на Болсовер-плейс, потерял голову. Теперь его единственной мыслью было добыть плащ – запятнанный кровью дождевик, единственную убийственную для него улику, – пока Фей не раскололась и не выдала его.

Он отключил свет на щитке в коридоре. Он выскочил в темноте вместе с портфелем и выронил его при бегстве, потому что изо всех сил цеплялся за дождевик, все еще набитый тяжелыми камнями. Он выбежал из дома прямо…

– Прямо куда? – спросил Майлз.

– В объятия полисмена, – пояснил доктор Фелл. – Может быть, вы помните, что Хэдли не удосужился даже побежать за ним? Хэдли просто открыл окно и дунул в свисток. Мы обо всем договорились по телефону, подготовились как раз на такой случай.

Гарри Брук, он же Стивен Кёртис, сидел в полицейском участке на Камден-Хай-стрит, пока мы с Риго не вернулись из Гемпшира. После чего его привезли обратно на Болсовер-плейс, чтобы Риго официально его опознал. Я предупреждал, дорогой Хаммонд, что для одного из вас троих результат покажется неприятным, и я имел в виду вас. Однако это приводит меня к одной мысли, которую я хочу высказать в заключение.

Доктор Фелл откинулся в кресле. Он взял свою пенковую трубку, остывшую до белой золы, и положил обратно. Явное смущение или нечто похожее заставило его надуть щеки.

– Сэр, – начал он громовым голосом, который ему удалось понизить на тон, – полагаю, вам не стоит слишком сильно переживать за вашу сестру Мэрион. Может, это прозвучит не по-рыцарски, скажу вам, что из этой молодой леди гвозди бы делать. Она ничуть не пострадает от потери Стивена Кёртиса. Но вот Фей Сетон совсем другое дело.

В небольшой комнате наступила тишина. Они слышали, как шумит дождь за окном.

– Теперь я рассказал вам всю ее историю, – продолжал доктор Фелл, – или же почти всю. Больше мне не следует говорить, поскольку остальное не мое дело. И все же эти шесть лет не могли быть для нее легким временем.

Из Шартра ее выгнали. Ее выгнали, угрожая арестом за убийство, даже из Парижа. Я подозреваю, поскольку она не показала своих французских документов Хэдли, что она зарабатывала на жизнь на улице.

Однако в характере этой девушки имеется некое качество – назовите это великодушием, назовите ощущением обреченности, назовите как хотите, – не позволявшее ей высказаться даже в конце и выдать того, кто когда-то был ее другом. Она чувствует, что злая судьба настигла ее и ни за что уже не отпустит. Ей осталось в лучшем случае несколько месяцев жизни. Она лежит теперь в больнице, ей плохо, она подавлена, и нет надежды. Что вы думаете обо всем этом?

Майлз поднялся с места.

– Я иду к ней, – сказал он.

Раздался резкий скрежет по ковру, когда Барбара Морелл отодвинулась от стола вместе со стулом. Глаза Барбары широко распахнулись.

– Майлз, не делайте глупостей!

– Я иду к ней.

После чего все выплеснулось наружу.

– Послушайте, – сказала Барбара, опираясь руками на стол и заговорив негромко, но очень быстро. – Вы в нее не влюблены. Я поняла это, когда вы рассказывали мне о Памеле Хойт и вашем сне. Она в точности как Памела Хойт: нереальный, покрытый пылью образ из старинных книг, мечта, которую вы создали в своем воображении.

Послушайте, Майлз! Именно это и зачаровало вас. Вы идеалист и никогда не были другим. Какой… какой бы безумный план вы ни составили для себя, он может завершиться только катастрофой, и даже раньше, чем она умрет. Майлз, ради всего святого!

Он подошел к стулу, на котором оставил свою шляпу.

Барбара Морелл – такая искренняя, полная сочувствия, советовавшая ему ради его же блага, как это делала Мэрион, – позволила себе возвысить голос почти до крика:

– Майлз, это же глупо! Подумайте о том, что она собой представляет!

– Да мне плевать, – сказал он. – Я иду к ней.

И Майлз Хаммонд еще раз вышел из небольшой столовой в «Белтринге» и торопливо спустился по боковой лестнице, выбегая под дождь.