Моросящий дождь поливал Болсовер-плейс в Камден-Тауне под окончательно потемневшим небом.

В стороне от широко раскинувшейся Камден-Хай-стрит, недалеко от станции метро, но за пределами даже узкой и тусклой Болсовер-стрит, располагался тупик, куда вела кирпичная арка.

Под ногами здесь лежали неровные булыжники, теперь почерневшие от дождя. Впереди поднимались два разбомбленных дома, казавшиеся вполне нормальными, пока взгляд не останавливался на окнах. Справа находилась крохотная фабрика или мастерская под вывеской «Дж. Мингс и К°. Зубные протезы». Слева стоял небольшой одноэтажный дом, вывеска на котором сообщала, что некогда здесь подавали ужины. За ним было еще два здания, кирпичные, какого-то неопределенного цвета, между серым и коричневым, в окнах которых еще оставались кое-какие стекла, так что вид у домов был не до конца заброшенный.

Никакого движения: даже бродячего кота они не встретили. Майлз, совершенно безучастный к тому, что насквозь промок, взял Барбару под руку.

– Все в порядке, – вполголоса произнесла Барбара, поводя плечами под макинтошем и криво держа зонтик. – Мы потеряли всего-то десять минут.

– Да. Однако же мы их потеряли.

Майлз понимал, что теперь она напугана. На обратном пути им хотя бы повезло мгновенно вскочить на «Чок-Фарм» в поезд, идущий в противоположном направлении, и пока они ехали, он выложил ей все о событиях прошедшей ночи. Было ясно, что Барбара не больше его понимает, что из этого следует, однако она испугалась.

– Номер пять, – произнес Майлз. – Номер пять.

Это оказался последний дом слева, под прямым углом к двум разбомбленным домам. Майлз обратил внимание на кое-что еще, пока вел Барбару по неровной булыжной мостовой. В большой закопченной витрине заведения «Дж. Мингс и К°» были выставлены здоровенные искусственные челюсти.

В качестве рекламы они, вероятно, должны были производить шокирующий или комический эффект, но, будь они даже в лучшем состоянии, они не привлекли бы больше внимания. Сделанные из металла и покрашенные в естественные цвета зубов и десен, эти сомкнутые и лишенные остального тела челюсти неясно вырисовывались в слабом сером свете, словно выдранные у какого-то великана. Майлзу это было неприятно. Он чувствовал их присутствие за спиной, подходя к вздувшейся волдырями двери дома номер пять, где имелся даже дверной молоток.

Однако дверной молоток не понадобился.

В открытом окне первого этажа соседнего дома мгновенно возникла женская голова, отодвинулось в сторону то, что некогда, вероятно, было тюлевой занавеской. Женщина средних лет жадно всматривалась во вновь прибывших не то чтобы с подозрением, но с пристальным любопытством.

– Мисс Фей Сетон? – произнес Майлз.

Женщина развернулась в сторону комнаты, явно что-то пнув ногой, прежде чем ответить. После чего кивнула на номер пять.

– Второй этаж, вверх и налево.

– Нам… э… просто войти?

– А как еще?

– Ясно. Спасибо.

Женщина важно наклонила голову, принимая благодарность, и с таким же важным видом отошла от окна. Майлз повернул ручку двери и открыл ее. Он пропустил Барбару перед собой в коридор с лестницей. На них хлынула волна затхлого запаха плесени. Когда Майлз закрыл дверь, стало совсем темно, и они кое-как разглядели контуры лестницы. Он слышал, как вдалеке барабанит дождь по световому люку.

– Мне это не нравится, – проговорила Барбара себе под нос. – И с чего она захотела жить в таком месте?

– Ну, вы же знаете, на что похож нынешний Лондон. Нигде ничего не достать ни за какие коврижки.

– Но зачем она сохранила за собой эту комнату, если переехала в Грейвуд?

Майлз и сам задавался этим вопросом. Ему тоже не понравилось это место. Ему хотелось прокричать имя Фей, убедиться, что она здесь.

– Второй этаж, вверх и налево, – сказал Майлз. – Осторожнее, ступеньки!

Лестница была крутая, она резко поворачивала, выводя в узкий коридор, протянувшийся вдоль фасада дома. В конце коридора было окно с картонкой вместо одного стекла, выходившее на площадь Болсовер. Света оно пропускало достаточно, чтобы они разглядели по закрытой двери по обеим сторонам коридора. А спустя несколько секунд, когда Майлз двинулся к двери по левой стороне, стало еще светлее.

В это окно с фасадной стороны хлынуло довольно яркое свечение, залившее даже часть короткого коридора с темным линолеумом. Сердце у Майлза и без того колотилось уже где-то в горле, когда он поднял руку, чтобы постучать, и этот свет заставил его вздрогнуть. Вздрогнула и Барбара – Майлз услышал, как чиркнули по линолеуму ее каблуки. Оба они выглянули в окно.

Челюсти двигались.

Через переулок, в заведении господина Дж. Мингса и компании, заскучавший сторож решил скрасить воскресный день, включив свет в грязной витрине и приведя в движение электрический механизм, управлявший челюстями.

Они очень медленно открывались, очень медленно смыкались, бесконечно открывались и смыкались, привлекая внимание. Мрачные и зловещие в своей бесполезности, время от времени немного застревая, челюсти с розовыми деснами и местами потемневшими зубами разевались во всю ширь и снова захлопывались. Эффект получался одновременно театральный и до жути реалистичный. Они были беззвучными и нечеловеческими. Сквозь окно, помутневшее от дождя, они отбрасывали собственную тень – медленно, очень медленно открываясь и смыкаясь – на стену коридора.

Барбара проговорила тихонько:

– Мало было…

– Тcс!

Майлз не знал, почему потребовал тишины, сам он при этом был занят мыслью, что это представление напротив – чертовски плохая реклама и не очень забавная. Он снова поднял руку и постучал в дверь.

– Да? – отозвался спокойный голос после совсем небольшой заминки.

Это был голос Фей. Все с ней в порядке.

Майлз постоял неподвижно несколько секунд, наблюдая краем глаза, как размытая тень движется по стене, прежде чем повернуть ручку. Дверь оказалась не заперта. Он открыл ее.

Фей Сетон, все в том же твидовом пальто поверх платья цвета голубиного крыла, стояла перед комодом, с вопросительным видом повернув голову. Выражение ее лица было умиротворенным, не слишком заинтересованным, пока она не увидела, кто к ней пришел. И тут она приглушенно вскрикнула.

Майлз отчетливо видел всю обстановку в комнате, потому что занавески были задернуты и горел свет. В свете тусклой лампочки над комодом он рассмотрел довольно убого обставленную спальню с выцветшими обоями и потертым ковром. Тяжелая жестяная коробка, выкрашенная черной краской и размером с половину сундука, была впопыхах выдвинута из-под кровати, крышка была захлопнута неплотно, из петли свисал открытый амбарный замок.

Голос Фей зазвучал пронзительно:

– Что вы здесь делаете?

– Я ехал за вами! Мне было велено поехать! Вы в опасности! Есть…

Майлз вошел в комнату на два шага.

– Боюсь, вы меня ошеломили, – произнесла Фей, овладев собой. Одна рука легла на область сердца – он уже видел раньше у нее такой жест. Она коротко рассмеялась. – Я не ожидала!.. В конце концов… – И быстро прибавила: – Кто это с вами?

– Это мисс Морелл. Сестра… да что там, Джима Морелла. Она очень хочет познакомиться с вами. У нее…

Тут Майлз увидел то, что лежало на комоде сверху, и мир вокруг, как ему показалось, замер.

Первым делом он увидел старый портфель из черной кожи, пересохший, запыленный и потрескавшийся, распухший от того, что лежало внутри, – ремни на нем были распущены, крышка слегка сдвинута. Однако же старый портфель может принадлежать кому угодно. Рядом с ним лежала плоская стопка больших банкнот, верхняя бумажка номиналом в двадцать фунтов. Когда-то банкноты были белыми, но теперь они казались какими-то замаранными, расплывшимися, заляпанные засохшими ржаво-коричневыми пятнами.

Бледное лицо Фей побледнело еще сильнее, когда она проследила за направлением его взгляда. Казалось, ей очень трудно дышать.

– Да, – сказала она ему. – Это пятна крови. Крови мистера Брука, как вы понимаете, оставшиеся, когда их…

– Ради бога, Фей!

– Я здесь не нужна. – В голосе Барбары, хотя негромком, угадывалось отчаяние. – На самом деле я не хотела приходить. Но Майлз…

– Прошу вас, войдите, – произнесла Фей мягко, пока ее голубые глаза все блуждали и блуждали по комнате, как будто она вовсе не видела Майлза. – И закройте дверь.

Однако никакого спокойствия в ней не было и в помине. По причине – и это было очевидно – полного отчаяния или же какого-то сходного чувства. У Майлза голова шла кругом. Он старательно закрыл дверь, чтобы выиграть хотя бы несколько секунд на размышление. Деликатно опустил руку на плечо Барбары, потому что Барбара была готова выскочить из комнаты. Он оглядел спальню, ощущая, как душит его спертый воздух.

После чего обрел голос.

– Но в конце-то концов, вы не можете быть виновны! – с отчаянной рассудительностью заявил он. Казалось жизненно важным убедить Фей, логически обосновать, что она не может быть виновна. – Уверяю вас, это невозможно! Это… послушайте!

– Да? – отозвалась Фей.

Рядом с комодом стояло старое кресло с заплатками на спинке и подлокотниках, вытертых до основы. Фей опустилась в него, и плечи у нее поникли. Хотя выражение ее лица почти не изменилось, слезы, стоявшие в глазах, пролились, покатившись по щекам. Он ни разу еще не видел, чтобы она плакала, и это оказалось особенно тяжело.

– Теперь нам известно, – заявил Майлз, ощущая, как немеет тело, – что вы ни в чем вообще не виноваты. Я услышал – я только что услышал, понимаете? – что все эти обвинения против вас были ложью, злонамеренной выдумкой Гарри Брука…

Фей быстро вскинула голову.

– Значит, вы знаете об этом, – сказала она.

– Более того… – он внезапно понял кое-что еще, отшатнулся и нацелил на нее палец, – вам тоже это известно! Вы знали, что эти слухи распускает Гарри Брук! Вы все это знали с самого начала!

Это было больше чем вспышка озарения, какие временами случаются от перенапряжения чувств, – это были факты, вставшие на свои места.

– Именно по этой причине накануне вечером вы так безумно засмеялись, когда я спросил, поженились ли вы с Гарри Бруком в итоге. Именно поэтому вы заговорили об анонимных письмах, хотя Риго ни разу о них не упоминал. Именно поэтому назвали имя Джима Морелла, большого друга Гарри, которому тот писал каждую неделю, хотя о нем Риго тоже не было известно. Вы все знали с самого начала! Не так ли?

– Да. Я все это знала.

Голос прозвучал едва громче шепота. Слезы по-прежнему лились из глаз, и губы у нее начали дрожать.

– Вы с ума сошли, Фей? Совсем лишились рассудка? Почему же вы ни разу не заговорили и не сообщили об этом?

– Потому что… О боже, да какая теперь разница?

– Какая разница? – Майлз с трудом сглотнул ком в горле. – Да эта проклятая вещь… – Он широко шагнул к комоду и поднял пачку банкнот, испытав отвращение от одного прикосновения к ним. – В портфеле, как я понимаю, еще три таких?

– Да, – подтвердила Фей. – Еще три. Я лишь украла их. Но я их не потратила.

– Но если подумать, что еще лежит в этом портфеле? Отчего он такой пухлый?

– Не трогайте портфель! Прошу вас!

– Ладно. Я не имею никакого права донимать вас своими вопросами. Я понимаю. Я делаю это только потому… потому что необходимо. Но вы спрашиваете, какая теперь разница? Когда почти шесть лет полиция пыталась выяснить, что же случилось с этим портфелем и с деньгами в нем?

Шаги в коридоре, которые они, поглощенные разговором, услышали только сейчас, непринужденно приблизились к двери. А вот стук в дверь, хотя и негромкий, отличался такой властностью, что проигнорировать его было невозможно.

Ответил Майлз – обе женщины были не в силах.

– Кто там?

– Офицер полиции, – произнес голос с другой стороны двери с тем же сочетанием непринужденности и властности. – Вы позволите мне войти?

Рука Майлза, так и сжимавшая банкноты, дернулась со скоростью атакующей змеи, когда он сунул пачку денег в карман. Как раз вовремя, подумал он про себя. Потому что человек за дверью не стал дожидаться приглашения.

В проеме широко распахнувшейся двери стоял высокий мужчина с квадратными плечами, в дождевике и шляпе-котелке. Все они, вероятно, ожидали увидеть мундир, и Майлзу, по крайней мере, его отсутствие показалось даже более зловещим. Было что-то смутно знакомое в лице вновь прибывшего: коротко подстриженные, начавшие седеть усы, квадратная челюсть с желваками и в целом военная выправка.

Он стоял, переводя взгляд с одной персоны на другую, не отпуская ручку двери, а в коридоре у него за спиной свет разгорался и гас в ритме открывавшихся и закрывавшихся челюстей.

Они дважды раззявились и сомкнулись, прежде чем полицейский наконец кашлянул:

– Мисс Фей Сетон?

Фей поднялась с места, вместо ответа взмахнув кистью руки. Полная изящества, не сознающая, что лицо у нее заплакано; она лишилась запала – ей было уже все равно.

– Моя фамилия Хэдли, – объявил незнакомец. – Суперинтендант Хэдли. Департамент уголовного розыска Лондона.

Вот теперь Майлз понял, отчего ему смутно знакомо это лицо. Майлз подошел поближе к Барбаре Морелл. А Барбара заговорила.

– Однажды я брала у вас интервью, – произнесла она дрожащим голоском, – для «Морнинг рекорд». Вы многое рассказали, однако не разрешили напечатать бо́льшую часть.

– Верно, – согласился Хэдли, поглядев на нее. – Вы мисс Морелл, конечно же. – Он задумчиво взглянул на Майлза. – А вы, должно быть, мистер Хаммонд. Похоже, вы здорово промокли.

– Когда я выходил из дома, дождя не было.

– Все равно, в такие дни, – сказал Хэдли, покачивая головой, – разумно брать с собой дождевик, выходя из дома. Я бы отдал вам свой, но, боюсь, он понадобится мне самому.

Эта нарочито светская беседа, маскировавшая собой ощущение смертельной опасности и натянутые нервы, не могла длиться долго. И Майлз прервал ее.

– Послушайте, суперинтендант! – выпалил он. – Вы же пришли сюда не о погоде поговорить. Самое главное, что вы друг доктора Фелла.

– Именно так, – согласился Хэдли. Он вошел, снял шляпу и закрыл дверь.

– Но доктор Фелл сказал: полиция не станет вмешиваться!

– Во что? – вежливо уточнил Хэдли с легкой улыбкой.

– Ни во что!

– Ну, это зависит от того, что вы имеете в виду, – сказал Хэдли.

Его взгляд блуждал по комнате: он посмотрел на сумочку Фей, на черный берет на покрывале, на большую запыленную коробку из жести, выдвинутую из-под кровати, на задернутые занавески на двух маленьких окошках. Его взгляд остановился, без особого любопытства, на портфеле, лежавшем на видном месте на комоде под самой лампой.

Майлз, крепко сжимая правой рукой пачку банкнот в кармане, наблюдал за ним, словно за дрессированным тигром.

– Суть в том, – непринужденно продолжал Хэдли, – что у меня состоялся продолжительный разговор с маэстро…

– С доктором Феллом?

– Да. И добрая половина этого разговора оказалась не особенно понятной. Но похоже, мистер Хаммонд, ваша сестра прошлой ночью испытала очень сильный и опасный для здоровья испуг.

Фей Сетон обошла большую жестяную коробку и взяла с кровати свою сумочку. Подошла к комоду, наклонила стоявшее на нем зеркало, чтобы поймать побольше света, и принялась с помощью носового платка и пудры убирать следы слез. Ее глаза в зеркале были пусты, словно голубые мраморные шарики, зато локоть трясся безумной мелкой дрожью.

Майлз вцепился в банкноты.

– Доктор Фелл рассказал вам, что случилось в Грейвуде? – спросил он.

– Да.

– Значит, этим займется полиция?

– О нет. Пока вы сами не попросите. И в любом случае это будет местная полиция, а не лондонская. Нет, – ленивым тоном пояснил Хэдли, – на самом деле Фелл хотел узнать название некоего теста.

– Какого теста?

– Научного теста для определения… ну, того, что он там хотел определить. А заодно – не найду ли я ему человека, который умеет его проводить. Он сказал, не может вспомнить название теста и никаких связанных с ним подробностей, кроме того, что там используется растопленный парафин. – Хэдли чуть улыбнулся. – Он, разумеется, имел в виду тест Гонзалеса.

Тут суперинтендант Хэдли прошел вперед.

– И еще доктор Фелл спросил, – продолжал он, – не сможем ли мы как-нибудь узнать адрес мисс Сетон, на случай если вы… – он взглянул на Майлза, – на случай если вы все же упустите ее. Я сказал, что, естественно, сможем, поскольку она, должно быть, оформляла удостоверение личности. – Хэдли помолчал. – Между прочим, мисс Сетон, у вас при себе удостоверение личности?

Глаза Фей, отражавшиеся в зеркале, следили за ним. Она почти завершила макияж, и руки у нее больше не тряслись.

– Да, – ответила Фей.

– Исключительно для проформы: могу я на него взглянуть?

Фей вынула удостоверение из сумочки, молча протянула ему, а потом повернулась обратно к зеркалу. По неизвестной причине безумное напряжение снова отразилось во взгляде, когда она взялась за пудреницу.

«Да что же, – думал Майлз, – скрывается за всем этим?»

– Я заметил, мисс Сетон, что тут не значится ваш предыдущий адрес.

– Не значится. Последние шесть лет я жила во Франции.

– Это я понимаю. Но у вас, разумеется, имелось французское удостоверение личности?

– Боюсь, что нет. Я его потеряла.

– Чем вы занимались во Франции, мисс Сетон?

– У меня не было определенного места работы.

– В самом деле? – Темные брови Хэдли, контрастирующие с его стальными усами, приподнялись. – Должно быть, трудно было в таком случае получить карточки?

– У меня… не было определенного места работы.

– Но я так понял, что вы получили профессиональную подготовку в качестве и библиотекаря, и секретаря?

– Да. Все верно.

– Насколько я понимаю, вы работали секретарем у мистера Ховарда Брука до его смерти в тридцать девятом году. И вот здесь, – заметил Хэдли, как будто его внезапно осенила новая идея, – тот самый случай, когда мы были бы рады небольшой помощи, чтобы затем посодействовать французским коллегам.

«Подумать только, как подкрадывается эта большая кошка! Подумать только, как сужает круги!»

– Однако я забываю, – сказал Хэдли, так стремительно переменив тему, что все трое его слушателей вздрогнули, – забываю истинную причину, почему я здесь!

– Истинную причину, почему вы здесь?

– Да, мисс Сетон. Э… ваше удостоверение. Не хотите ли забрать?

– Спасибо.

Фей пришлось повернуться к нему. Она забрала документ, после чего застыла в своем сером платье и длинном промокшем твидовом пальто, повернувшись спиной к комоду. Теперь она закрывала собой портфель, который словно взывал к небесам. Если бы Майлз Хаммонд был вором, все карманы которого набиты до отказа украденными вещами, и тогда он не чувствовал бы себя более виноватым.

– Доктор Фелл попросил меня, – продолжал Хэдли, – строго неофициально, присмотреть за вами. Похоже, вы сбежали от него…

– Кажется, я не совсем понимаю. Я не сбегала.

– С намерением вернуться, разумеется! Это понятно!

Глаза Фей нервно закрылись, затем открылись снова.

– Как раз перед тем, мисс Сетон, доктор Фелл собирался спросить у вас что-то важное.

– О?..

– Он велел передать вам, что не задал нужного вопроса вчера ночью, – продолжал Хэдли, – поскольку не догадывался о том, о чем догадывается сейчас. Однако он очень хочет получить ответ на этот вопрос. – Тон Хэдли переменился самую малость, он был по-прежнему вежлив, по-прежнему спрашивал как будто между прочим, однако в комнате словно стало жарче, когда он прибавил: – Так могу я задать этот вопрос прямо сейчас?