– «Лестер-сквер»! – пропел кондуктор.

Человека два вошли. Но длинный разогретый вагон подземки по-прежнему был почти пуст. Австралийский солдат похрапывал. Кнопка звякнула, устанавливая связь с машинистом впереди, двери сомкнулись. До «Камден-Тауна» было еще порядочно.

Майлз ничего не замечал. Он снова находился на верхнем этаже ресторана «Белтринг», глядя на Барбару Морелл, сидящую напротив профессора Риго за столом; он видел выражение в ее глазах, слышал то странное приглушенное восклицание – недоверчивое или презрительное, – когда она отмахнулась, как от чего-то неважного, услышав, что Ховард Брук вслух проклинал Фей Сетон посреди банка «Лионский кредит».

Майлз находил каждому слову, каждому жесту место в орнаменте, который до сих пор не складывался.

– Профессор Риго, – продолжала Барбара, – очень наблюдателен, он точно описывает события. Однако он так и не понял, вообще не понял, что кроется за ними. Я готова была разрыдаться, когда он сказал в шутку, что был слеп, как летучая мышь или сова. Потому что в некотором смысле это была истинная правда.

Ведь целое лето профессор Риго стоял за плечом Гарри Брука. Он поучал Гарри, он формировал его вкусы, он влиял на него. Однако так и не угадал правду. Гарри, при всех своих спортивных задатках и приятной внешности, а он, – прибавила Барбара с презрением, – должно быть, казался весьма милым мальчиком, – все равно оставался рыбиной с холодным сердцем, твердо вознамерившейся плыть своим путем.

«С холодным сердцем. С холодным сердцем». Где же Майлз слышал это определение раньше?

Барбара закусила губу.

– Помните, – сказала она, – Гарри больше всего на свете хотел стать художником?

– Да. Помню.

– И он часто ссорился из-за этого с родителями. После чего, как описывает профессор Риго, обычно изо всех сил лупил по теннисному мячу или же уходил на лужайку и усаживался «с побелевшим лицом и мрачно сыпал проклятиями про себя».

– Это я тоже помню.

– Гарри знал: это единственное, на что его родители никогда не дадут согласия. Они в самом деле боготворили его, но как раз потому, что боготворили, они никогда не одобрили бы его план. А он был… был недостаточно мужчина, чтобы отказаться от таких денег и выживать самостоятельно. Простите, что говорю так, – беспомощно прибавила Барбара, – просто это правда. И вот Гарри, задолго до появления Фей Сетон, начал строить планы в своем чудовищном маленьком умишке, как же заставить их согласиться.

Затем приехала Фей, новый секретарь его отца, и он наконец увидел способ.

Я… я никогда не встречалась с этой женщиной, – угрюмо призналась Барбара. – Могу судить о ней только по письмам. Может быть, я полностью ошибаюсь. Однако мне она представляется податливой и добросердечной, поистине неопытной, слегка романтичной и без особого чувства юмора. И Гарри Брук придумал способ. Первым делом он притворился, что влюблен в Фей…

– Притворился, что влюблен в нее?

– Да.

Майлз смутно увидел, как вырисовывается замысел. Причем это было неизбежно. Настолько неизбежно, что…

– «Тоттенхэм Корт-роуд»!

– Погодите секунду, – пробурчал Майлз. – Старое высказывание гласит, что есть две вещи, в которые поверят, если речь идет о любом мужчине, и одна из них – он пьет горькую. Можно развить мысль и сказать, что всегда поверишь в две сплетни, если речь идет о любой женщине, а именно…

– А именно, – подхватила Барбара, – что у нее отвратительный характер, – кровь бросилась ей в лицо, – и что она, вероятно, путается со всеми мужчинами в округе. И чем тише и скромнее женщина, в особенности если она не смотрит вам прямо в глаза и не испытывает восторга от разных глупых игр вроде гольфа или тенниса, тем больше народу убеждено, что в этих слухах что-то есть. План Гарри был таким вот хладнокровным. Он напишет отцу кучу гнусных анонимных писем о ней…

– Анонимных писем! – воскликнул Майлз.

– Он развернет против нее клеветническую кампанию, соединяя ее имя с именем Жана Такого и Жака Сякого. Его родители – они и так без восторга воспринимают мысль о его женитьбе на ком бы то ни было – обязательно встревожатся из-за скандала и примутся умолять его порвать с ней.

Он уже проложил дорожку, придумав историю, лживую от первого до последнего слова, что она отказала ему, когда он звал ее замуж в первый раз, намекая на некую ужасную тайную причину, почему она не может выйти за него. Он рассказал эту байку профессору Риго, и бедный старый профессор Риго пересказал ее нам. Помните это?

Майлз кивнул.

– И еще помню, – произнес он, – что когда я упомянул об этом при ней прошлым вечером, она…

– Она – что?

– Не важно! Продолжайте!

– В общем, разразился бы скандал и родители Гарри умоляли бы его разорвать помолвку. Гарри изображал бы благородство и отказывался. Чем решительнее отказывался, тем сильнее бы они сходили с ума. В итоге он должен был поддаться на уговоры и, обливаясь слезами, сказать: «Хорошо, я расстанусь с ней. Но если я действительно соглашусь на это, вы же отправите меня на два года в Париж изучать живопись, чтобы я смог ее забыть?»

Согласились бы они в таком случае? Разве все мы не знаем, как устроены семьи? Конечно согласились бы! Они ухватились бы за такую благословенную возможность с радостью.

Только, – прибавила Барбара, – маленький план Гарри, как вы понимаете, пошел несколько наперекосяк. Анонимки ужасно обеспокоили его отца, который даже ни словом не упомянул о них своей жене. Однако клеветническая кампания Гарри почти полностью провалилась в округе. Вы ведь знаете, как французы пожимают плечами и произносят это их «Et alors?», означающее примерно «Что с того?». Они люди занятые, им надо урожай собирать; и если подобные пустяки никому не причиняют вреда и не мешают работе, так что с того?

Барбара истерически засмеялась, однако взяла себя в руки.

– Именно профессор Риго, вечно толковавший Гарри о криминалистике и оккультизме – он сам признавался нам в этом, – в своей наивности подсказал Гарри кое-что, чего те люди действительно боялись. То, что и заставило их говорить и даже кричать. Это глупо, это жутко, и, конечно, это сработало безотказно. Гарри специально подкупил шестнадцатилетнего парня, чтобы тот сделал на шее фальшивые отметины, и началась вся эта история с вампирами…

Теперь-то вы понимаете, верно?

– «Гудж-стрит»!

– Гарри знал, конечно, что его отец не поверит ни в какую чепуху о вампирах. Гарри и не хотел, чтобы отец в это поверил. Мистеру Бруку достаточно было слышать – он не мог не слышать этого на каждом углу в Шартре, – что невеста его сына частенько наведывается к Пьеру Фреснаку по ночам и… ну и все такое. Этого должно было хватить.

Майлз Хаммонд содрогнулся.

Чу-чух – продолжал свое поезд, с грохотом проносясь по старому тоннелю. Отблески света вспыхивали на металле и обивке сидений. Слушая рассказ Барбары, Майлз так остро переживал грядущую трагедию, как будто не знал, что все уже случилось.

– Я не ставлю под сомнение то, о чем вы рассказываете мне, – произнес он, после чего вынул из кармана кольцо с ключами и принялся вертеть его с такой яростью, словно пытался разломить на две части. – Но откуда вам известны все эти подробности?

– Гарри писал обо всем этом моему брату! – воскликнула Барбара.

Она на мгновение умолкла.

– Джим ведь художник. Гарри восхищался им до умопомрачения. Гарри считал – искренне считал! – что Джим, как человек опытный, одобрит его план вырваться из душной семейной атмосферы и будет считать его бесконечно умным, раз он сумел придумать такое.

– Вы знали об этом с самого начала?

Барбара широко распахнула глаза:

– Боже упаси, нет! Это же было шесть лет назад. Мне было тогда двадцать. Я помню, что Джим регулярно получал письма из Франции, которые его огорчали, однако он никогда не рассказывал о сути. А потом…

– Продолжайте!

Она с трудом сглотнула комок в горле.

– Где-то в середине августа того года, я помню, как наш бородатый Джим вдруг вскочил за завтраком из-за стола с письмом в руке, воскликнув: «Боже, старика убили!» Он пару раз заговаривал о деле Брука, старался узнать все подробности, о которых только писали английские газеты. Но позже от него было невозможно добиться ни словечка.

Потом – война. В сорок втором нам сообщили о гибели Джима, мы поверили, что его больше нет. Я… я разбирала его бумаги. И наткнулась на эту кошмарную историю, которая развивалась от письма к письму. Понятно, что я ничего не могла сделать. Я и узнать-то толком ничего не могла, не считая нескольких скупых фактов из задвинутых в задний ряд папок: мистер Брук был заколот, полиция склонялась к мысли, что его убила мисс Фей Сетон.

И только на прошлой неделе… События ведь никогда не происходят по порядку, верно? Вечно они обрушиваются на вас все разом!

– Да. Могу это подтвердить.

– «Уоррен-стрит»!

– В редакцию зашел фотокорреспондент и показал фото трех англичанок, которые возвращаются из Франции, и одна из них была «мисс Фей Сетон, в мирное время работавшая библиотекарем». А еще один из наших сотрудников случайно рассказал мне все о знаменитом Клубе убийств, прибавив, что в пятницу там выступает профессор Риго со свидетельскими показаниями по делу Брука.

Теперь в глазах Барбары стояли слезы.

– Профессор Риго на дух не переносит журналистов. Прежде он даже несколько раз отказывался выступать перед Клубом убийств, поскольку опасался, что все это утечет в прессу. Я не могла подойти к нему как частное лицо, ведь тогда мне пришлось бы предъявить стопку писем, объясняя, откуда у меня такой интерес, а я не могла – понимаете ли вы меня? – не могла допустить, чтобы имя Джима упоминалось в связи с этим делом, если вдруг оно выльется в нечто ужасное. И вот я…

– Попытались заполучить Риго в свое личное пользование в «Белтринге»?

– Да. – Она быстро кивнула, а затем уставилась в окно. – Когда вы упомянули, что ищете библиотекаря, меня так и осенило. «О боже! А вдруг…» Вы же понимаете?

– Да. – Майлз кивнул. – Я вас понимаю.

– Вы были так зачарованы той раскрашенной фотографией, настолько подпали под ее обаяние, что я подумала про себя: «Может, довериться ему? Если он хочет найти библиотекаря, может, я попрошу его разыскать Фей Сетон и намекнуть ей, что один человек знает, как она стала жертвой грязного заговора? Вполне вероятно, что они и так встретятся, но, может, мне попросить его найти ее?»

– Так почему же вы не доверились мне?

Пальцы Барбары впивались в сумочку.

– О, сама не знаю. – Она тряхнула головой. – Как я вам уже говорила, то была всего лишь моя глупая идея. И вероятно, меня в глубине души возмутило немного, что вы так откровенно подпали под ее очарование.

– Но послушайте…

Барбара лишь отмахнулась и заговорила быстрее:

– Но главное было другое: чем вы или я могли бы по-настоящему ей помочь? Очевидно, полиция не поверила в ее причастность к убийству, и это самое важное. Она стала жертвой гнусной лжи, способной отравить жизнь кому угодно, однако невозможно вернуть утраченную репутацию. Даже если бы я не была такой трусихой, как я смогла бы помочь? Я сказала вам – последнее, что я сказала, садясь в такси: «Я не понимаю, какая теперь от меня польза?»

– Значит, в письмах не содержится никакой информации об убийстве мистера Брука?

– Нет! Послушайте!

Часто моргая, чтобы не расплакаться, она зарделась румянцем, пепельно-белая головка склонилась, и Барбара принялась выискивать что-то в сумочке. Она вынула сложенные вчетверо листы почтовой бумаги, покрытые убористым почерком.

– Вот, – сказала она, – самое последнее письмо, написанное Гарри Бруком Джиму. Он писал его в день убийства. Первым делом он рассказывает – с каким злорадством! – об успехе своего плана очернить Фей и добиться того, чего он хотел. А потом все внезапно обрывается. Взгляните на последнюю часть!

– «Юстон»!

Майлз сунул обратно в карман кольцо с ключами и взял письмо. Приписка, сделанная торопливо и небрежно, в неистовом смятении уже после свершившегося, была помечена временем: 18:45. Слова плясали перед глазами Майлза, пока поезд дергался и громыхал.

Джим, только что случилось ужасное. Кто-то убил папу. Мы с Риго оставили его на башне, а кто-то поднялся и заколол его. Сейчас бегу на почту отправить письмо, заклинаю тебя, ради всего святого, дружище, никому не рассказывай, о чем я тебе писал. Если Фей спятила и убила старика, когда он попытался от нее откупиться, я не хочу, чтобы кто-то узнал, как я распространял о ней разные слухи. Все это будет скверно выглядеть, кроме того, я не хотел, чтобы случилось нечто подобное. Прошу тебя, дружище.

Твой и в спешке,

В письме этот человек столь явно обнажал свое неприглядное нутро, что Майлз так и видел пишущего его негодяя.

Майлз уставился в пустоту, в данный момент потерянный для мира.

Гнев на Гарри Брука клубился в мозгу, он сводил его с ума и лишал сил. Подумать только, он и не подозревал ничего подобного в характере Гарри Брука… а может, все же какие-то смутные подозрения закрадывались? Профессор Риго ошибался, оценивая мотивы этого приятного молодого человека. И все же Риго нарисовал, точно нарисовал картину его нервозности и неуравновешенности. Сам Майлз, описывая его, один раз использовал слово «невротик».

Гарри Брук, прокладывая свой путь, хладнокровно и преднамеренно придумал всю эту проклятую…

Но если Майлз когда-то сомневался, уж не влюбился ли он сам в Фей Сетон, теперь сомнений не осталось.

Мысль о Фей, совершенно ни в чем не повинной, сходившей с ума от непонимания и страха, была из тех, которым не в силах противиться ни душа, ни воображение. Он проклинал себя за то, что испытывал по ее поводу какие-то сомнения. До сих пор он видел все словно в кривом зеркале: с недоумением, почти с неприязнью, смешивавшейся с влечением к ней, он спрашивал себя, что за злобная сила может скрываться за этими голубыми глазами. И в то же время…

– Она не виновата, – заявил Майлз. – Она вообще ни в чем не виновата.

– Именно так.

– Я скажу вам, какие чувства испытывает Фей к самой себе. И не сочтите, что я преувеличиваю или драматизирую, говоря такое. Она чувствует себя про́клятой.

– Почему вы так решили?

– Я не решил. Я просто знаю. – Теперь он был совершенно уверен. – Так вот что стояло за всем ее поведением прошлой ночью. Справедливо или нет, но она чувствует, что не в силах освободиться от чего-то, от некого проклятия. Не стану делать вид, что могу объяснить все происходящее, но хотя бы это я знаю точно.

Более того, она в опасности. Что-то должно произойти, сказал доктор Фелл, если она попытается осуществить свои планы. Именно поэтому он велел мне догнать ее любой ценой и ни на миг не выпускать из виду. Он сказал, это вопрос жизни и смерти. И хотите верьте, хотите нет, именно так я и собираюсь поступить! Хотя бы это мы обязаны для нее сделать после всего, через что она прошла. Как только выйдем из поезда…

Майлз умолк.

Где-то во внутреннем ухе прозвонил едва слышный звоночек и предостерег его. Он понял, первый раз с того момента, когда оказался в подземке, что поезд успел остановиться, а он не помнит, как он останавливался.

Затем перед глазами возник яркий образ вагона, и он услышал звук, заставивший его подскочить. Рокот катящихся створок дверей, начавших смыкаться.

– Майлз! – воскликнула Барбара, вскакивая в тот же миг.

Двери закрылись с мягким ударом. Тренькнула кнопка звонка проводника. Майлз, кинувшись к окну, когда поезд снова тронулся, увидел слова на станционной вывеске, блеснувшей белыми буквами на синем фоне, и слова эти были «Камден-Таун».

Позже ему рассказали, как он что-то кричал проводнику, но в тот момент он этого не сознавал. Он лишь помнил, как бешено бросился к дверям, пытаясь просунуть пальцы в щель между ними и разжать. Кто-то сказал: «Спокойно, дружище!» Австралийский солдат проснулся. Полисмен, заинтересовавшись, поднялся с места.

Это не обещало ничего хорошего.

Когда поезд скользил мимо платформы, набирая скорость, Майлз стоял лицом к застекленным дверям.

С полдюжины человек двигались к выходу со станции. Тусклые лампы под потолком раскачивались на ветру, пронесшемуся через эту затхлую пещеру. Он отчетливо увидел Фей – в расстегнутом твидовом пальто и черном берете, с тем же пустым, несчастным, измученным выражением на лице, – которая шла к выходу, пока поезд уносил его в недра тоннеля.